— Поберегитесь! — воскликнул Адамс. — Я держу вас на мушке.

— Борха, послушай… Это уже заходит слишком далеко…

— Конечно, моя радость, это заходит слишком далеко. Тебе всегда нравилось, когда я заходил слишком далеко. Скажи мне, что на тебе надето?

Пиджачная пола угрожающе приподнялась, и Вильмингтон, задыхаясь от злобы, замер на месте. Адамс хрипло рассмеялся.

Кармела слышит его дыхание. Но нет, это ее собственное дыхание, отраженное панелью телефона.

— Халат, — отвечает она почти автоматически. — Послушай…

— Сними его.

— Похоже, моя сказочка перестала вам нравиться? А ведь это еще не конец. У вашей жены Изабеллы Брэндс родился ребенок. В один прекрасный день младенец исчез. Убитой горем матери вы заявили, что вернете ей сына лишь в том случае, если она вручит вам оттиски ключей от служебных помещений брата. Вы же и обучили несчастную, обезумевшую от горя благородную женщину воровским приемам изготовления оттисков. Промучившись две недели, жена сделала вам оттиски. Да, но как завладеть пакетом без ущерба для своего превосходного положения в обществе? У вас и на это хватило коварства. Лейтенант Брэндс души не чаял в Холме, своем младшем брате, а этот двадцатилетний юнец без памяти влюбился в некую танцовщицу. Дамочка эта — Этель Ардферн — была из ваших людей, я тоже ее хорошо знаю. Ей не составило труда вскружить голову неискушенному юнцу, которого после смерти отца растил лейтенант Брэндс и любил, как родного сына. Этель вертела Холмом как хотела. Ей удалось подбить молодого человека бежать с ней в Канаду. В предполагаемый день отъезда Холм написал письмо брату.

— Борха…

Вильмингтон застыл на месте, не отрывая взгляда от гостя.

— Снимай халат. Сейчас. Давай.

— Письмецо было коротким: «Дорогой брат! Я не мог поступить иначе. Прости своего непутевого брата Холма…» У них с Этель было условлено, что письмо они отправят лишь в Саутхемптоне, перед отплытием парохода. Этель упросила возлюбленного съездить с ней к матери — та живет в окрестностях Лондона, — чтобы попрощаться. Они поехали в шикарном автомобиле девицы Ардферн. По дороге — конечно же, в глухом месте — у машины отказал мотор. Оба вышли из автомобиля, и тут поджидавший их Дикман, сообщник танцовщицы, прикончил Холма. Вечером Этель, как обычно, отплясывала в баре. Но к тому времени письмецо из кармана убитого Холма успело перекочевать к вам в руки.

Неизвестно, сколько прошло времени. Кармела по-прежнему стоит, потная ладонь сжимает мобильник. В телевизоре проезжают бронетранспортеры и танки, под кадрами текст: «Бенарес: некоторые эксперты ставят под сомнение эпидемию геморрагической лихорадки. Север Индии занят войсками».

А на другой день вы осуществили поистине гениальный трюк. Утром, до прихода лейтенанта Брэндса на службу, вы проникли в министерство. Из приемной прошмыгнули в кабинет Брэндса, открыли ключом нужный ящик стола, схватили пакет и уже через минуту как ни в чем не бывало сидели в приемной, поджидая лейтенанта.

— Борха, я обращусь в полицию, — говорит Кармела.

— Ты уже сняла халат?

Когда Брэндс пришел на службу, вы передали ему прощальное письмо брата и кусок воска с оттисками ключей. Холм, дескать, позвонил вам по телефону и вне себя от волнения твердил о каком-то совершенном им преступлении, сам он попросту не решается звонить брату. Жаловался, что погряз в долгах и должен был угодить за решетку, что попал в сети безжалостных шантажистов и те вынудили его изготовить оттиски ключей и похитить оранжевый пакет. Теперь у него, мол, нет другого выхода, кроме как навеки покинуть Англию. Ну а вы, как любящий родственник, тотчас же сели в машину и помчались на квартиру Холма. Юношу вы уже не застали, на видном месте лежало это письмо и кусочек воска. Вам, мол, было невдомек, что все это значит, поэтому вы решили все как есть передать лейтенанту. Брэндс, бледный как полотно, молча смотрел на оттиски ключей и прощальную записку брата, где хорошо знакомым почерком были написаны многозначительные слова: «Дорогой брат! Я не мог поступить иначе. Прости своего непутевого брата Холма».

— Я не хочу, чтобы ты мне звонил.

Лейтенант бросился в кабинет и увидел, что оранжевый пакет с пятью печатями исчез. Откуда бедняге было знать, что пакет с бесценной картой Клейтона, сложенный вдвое, преспокойно лежит в кармане вашего пальто на вешалке в приемной? Поистине гениальное мошенничество!

У Вильмингтона, похоже, поубавилось гонору. Он стоял понурясь и смотрел в пол. Адамс прикурил от обслюнявленного окурка очередную вонючую сигарету, затем налил себе вина из бутылки на столе и с наслаждением опрокинул стаканчик.

— Ага, ты хочешь, чтобы я повесил трубку? Скажи это. Если я отключусь, я больше не буду звонить. Ты слышишь? Никогда. Хочешь, чтобы я повесил трубку?

— Акция удалась лучше, чем вы рассчитывали. Помешанный на любви к брату Брэндс не способен был выдать Холма. Ему ведь было неизвестно, что тот убит, и он взял на себя роль благородного героя. Лейтенант надеялся, что братец встанет на праведный путь и начнет новую жизнь, и ему не хотелось, чтобы позорное пятно навеки отторгло Холма от общества… Брэндс написал покаянное письмо начальству, где сообщил, что карту у Него похитили, а потому он бросает службу и спасается бегством в страхе перед ответственностью. В пропаже документов целиком и полностью виноват лишь он: нарушив инструкцию, он взял пакет домой, а дорогой на него совершили нападение и похитили портфель.

— Я хочу, чтобы ты оставил меня…

Военные власти этим россказням не поверили, сочтя лейтенанта Брэндса шпионом. Поймать Брэндса не удалось, однако весть о его позорном поступке облетела весь мир. Так вы загубили древний аристократический род. Глава семьи, миссис Брэндс, окончила свои дни здесь, в Париже. Одного из ее сыновей убили, другой пустился в бега, а самый старший сделался мизантропом.

— Отвечай: да или нет. Это просто. Да или нет, Кармель. Ты не можешь решиться. Ты не хочешь, ведь правда? Прими это: ты не хочешь. Ты хочешь меня. Твое тело хочет меня. Ты знаешь это наверняка. Ты знаешь, как сильно ты хочешь…

— Надоела мне ваша дурацкая болтовня! Чем вы можете доказать свои фантастические предположения?

— Нет.

Адамс самодовольно ухмыльнулся.

Теперь Кармеле кажется, что Борха молча повесил трубку в одно из мгновений этого односложного ответа, которые показались Кармеле вечностью. А потом она слышит его смех.

— Насчет доказательств можете не беспокоиться, их более чем достаточно. Но я еще не закончил свой рассказ. Вслед за всеми этими бедами, обрушившимися на семейство Брэндс, отдала Богу душу и ваша супруга.

— Ты хочешь меня, сучка, — говорит он.

3

— Борха, так больше нельзя. Хватит. Я вешаю трубку.

Расхаживавший по комнате Вильмингтон в этот момент находился к Адамсу спиной; при последних словах собеседника он резко обернулся и в страхе уставился на толстяка.

— Эй… Кармель… Да что с тобой? Почему ты не способна это признать? Вот я признаю: я не могу жить без тебя… Ты… Ты была…

Из окна доносится шум. Из окна в гостиной, двустворчатого, выходящего на крошечный балкончик верхнего этажа. Звук такой, как будто в окно выстрелили из ружья для пейнтбола.

— Ага, проняло! — злорадно ухмыльнулся тот. — Ну что же, пойдем по порядку! Этель Ардферн я учинил допрос по вашему методу. Да-да, это я перенял у вас! Затащил танцовщицу на катер… Догадываетесь, что было дальше? Сделать укол, чтобы вызвать искусственное заражение бациллами столбняка, и обещать вливание противостолбнячной сыворотки лишь в обмен на чистосердечное признание, сделанное в присутствии свидетелей. Признание должно подтверждаться определенными фактами, чтобы нельзя было потом отказаться от показаний. Этель тоже была знакома с этим методом и знала, что пощады не будет. Ясное дело, ради спасительной сыворотки выложишь все секреты, какие только знаешь. Смерть от столбняка не из самых приятных… К сожалению, девица Этель слишком долго упрямилась, так что противостолбнячная сыворотка ей уже не помогла.

Пока Борха выплескивает ей в ухо свою любовь, звук повторяется: один, два, пять, двадцать раз подряд. Прямоугольник окна заполняется липкими, желтыми, отвратительным градинами. Плотная туча заслоняет солнце. Пулеметная очередь, канонада, от грохота сотрясается стекло. Кармела кричит и пятится назад. Натыкается на компьютерный стол.

— Мерзавец!

— …я так тебя хочу, я так тоскую по твоей… Кармела? Ты еще здесь? Что там за шум?

— Поосторожней в выражениях! — прохрипел толстяк, и дуло пистолета нацелилось прямо в грудь Вильмингтона.

Кармела выключает телефон и говорит «подожди». Позже она поймет, что проделала эти действия в обратном порядке.

На миг наступила пауза. Эвелин, оцепенев от ужаса, застыла в классической позе экранной героини: рот открыт в немом крике, ладони судорожно прижаты к щекам.

Шарнирная дверь, ведущая на балкон, вся покрыта мелкими липкими экскрементами. Кроссворд с заполненными клеточками, лишивший Кармелу вечернего солнца. Но девушку больше пугает не эта относительная темнота, а яростный шум, доносящийся с плоской крыши, — теперь он постепенно затихает. Кармела осознаёт, что это была не пальба, а что-то живое.

Гордон изумленно следил за перипетиями чужой драмы, к которой столь неожиданно оказался причастным.

Побледневший Вильмингтон молча опустился на стул и закурил сигарету. Жадно, глубоко затягиваясь, он судорожно выдыхал дым.

Хлопанье крыльев.

Шум затухает как убегающая волна. Отлив небесного моря.

— Из показаний Этель мы узнали о существовании Дикмана — того самого, что пырнул ножом Холма Брэндса. Дикман раскололся как миленький в надежде на то, что ему дадут смыться. Но смыться мы ему не позволили. Он обретается в тулонском порту, на некоем судне и под охраной — несмотря на то, что я располагаю сделанными в присутствии свидетелей его письменными показаниями, где он признал, что получил от вас деньги и инструкции и что вы укрывали его после совершения убийства… Далее я могу доказать, что жену свою вы похоронили, состряпав ложное медицинское свидетельство. Ну и наконец, — хотя знаю, что за такие дела по головке не погладят, — я на свой страх и риск произвел прошлой ночью на кладбище Пер-Лашез эксгумацию, а соответствующие эксперты исследовали останки вашей жены. Следы цианистого калия прослеживаются весьма отчетливо.

Кармела протягивает руку и открывает окно. Балкончик и металлические перила покрыты кислотным снегом. Запах омерзительный. Маленькие птичьи какашки все еще трепещут, сползая по стеклу и по прутьям ограды, но Кармелу это не беспокоит.

— Хватит!.. Замолчите, вы… вы…

Соседи тоже распахнули окна — то ли из-за упавших с неба бомб, то ли из-за шума. Из темных проемов высовываются головы, разинутые от изумления рты, тычущие в небо пальцы, но никто не выходит.

— Если угодно, я могу блефовать и дальше. Например, не составит труда отыскать лейтенанта Брэндса. Мы установили, что под фамилией Мюнстер он служит во втором батальоне Иностранного легиона в Марокко; в данный момент он находится в госпитале на излечении после тяжелого ранения. Выходит, главный свидетель жив. Жив человек, чья незапятнанная репутация и честь втоптаны в грязь, дабы прикрыть ваши грязные делишки!

А Кармела выходит. Ступает босыми ногами по экскрементам с единственной целью — увидеть то, что с таким шумом уносится прочь от ее дома. Девушка смотрит на скрытое облаками солнце — нет, не там. Левее, к югу. Ступни ее скользят по вязкой массе. Кармела видит только стаю голубей — штук двадцать, ничего сверхъестественного; на ее глазах стая разделяется на две. «Видимо, они уже успели разлететься, — решает Кармела. — Их было больше, гораздо больше, и они разделились еще раньше, чем я вышла…»

— Я сказал — довольно… — задыхаясь, перебил его Вильмингтон, уставив глаза в пространство, словно увидел привидение. — Забирайте… забирайте карту и уносите ноги, да поживее, Флёри явится с минуты на минуту… Говорите, сколько я получу взамен, и забирайте оранжевый пакет, черт с ним!

— Ты видела? — спрашивает старушка из соседней квартиры, бледная, как при лейкемии. Соседка смотрит из углового окна, оно не так перепачкано. Дальше вдоль этой стены окна вообще чистые.

— Не волнуйтесь, вы не прогадаете. Но прежде я должен убедиться, что печати не тронуты. Только не вздумайте врать, что конверт у вас в другой комнате, и не лезьте в карман. Отоприте-ка лучше вон тот сейф в углу.

Ошеломленная Эвелин ловила каждое слово этого диалога. Она не сомневалась, что будет убита на месте, если ее присутствие обнаружат. Но даже страх за собственную жизнь не смог приглушить в ее душе сочувствия к многострадальной семье Брэндс. Если только ей посчастливится выйти из этой передряги живой, она разгласит подслушанную тайну… Да, но доказательств-то у нее нет! Тем временем Вильмингтон открыл сейф и выложил на стол большой конверт, на котором виднелись целехонькие все пять печатей. О, как хотелось Эвелин схватить пакет, умчаться с ним в Марокко и вернуть опозоренному лейтенанту его честь! Интересно, каторжник сбежал или тоже слышал весь этот разговор? На всякий случай следует запомнить имя несчастного легионера. «Мюнстер, Мюнстер», — несколько раз повторила она про себя.

«Голуби собрались в кучу, опорожнились и разлетелись» — таков вывод Кармелы.

— Да и вообще вам не мешает поторопиться, — сказал вдруг Вильмингтон. — Сегодня два разных человека справлялись у меня о лейтенанте под тем предлогом, что якобы разыскивают оставшуюся после него шкатулку с фигуркой Будды на крышке. Но, по-моему, это липа, наверняка дело пахнет агентурной разведкой.

По улице, четырьмя этажами ниже, бегут люди.

— Почему? Разве среди его вещей нет такой шкатулки?

Мобильник снова звонит. Кармела, чертыхаясь и оскальзываясь, пачкая ногами пол, возвращается в гостиную. Сжимает зубы и берет телефон. Кармела редко кричит. Редко скандалит. Редко оскорбляет людей. Ее личико прелестной куколки редко искажается гримасой ярости.

Теперь все это происходит одновременно.

— Борха, сученыш, оставь меня в покое! Ты понял?

Трубка молчит. Девушка тоже молчит.

— Кхм… Кармела Гарсес? — Незнакомый мужской голос.

Пунцовая от стыда Кармела разом возвращается к своему вежливому полушепоту:

— Слушаю.

— Мы не знакомы… Меня зовут Николас Рейноса, вот… Я был другом Карлоса Манделя.

— Помнится, я видел ее на квартире у Брэндсов. Вроде бы она стояла в ванной комнате. Но это ничего не значит. Разумеется, агенты будут выспрашивать о какой-то реально существующей вещи. Должно быть, как-то прознали, что у лейтенанта Брэндса была такая безделушка.

— Да-да, — отвечает она пересохшими губами.

Лицо Адамса помрачнело.

— Мне нужно срочно с вами встретиться.

— Но почему двое приходят с одним и тем же вопросом? Похоже, что интересуются они неспроста. Скорее всего, несколько человек открыли какую-то тайну, следы которой привели к вам, и теперь они торопятся опередить друг друга в поисках шкатулки. Не нравится мне эта история.

Вильмингтон побледнел.

— Вы так думаете?.. Но на кой черт им понадобилась шкатулка для туалетных принадлежностей или керамическая статуэтка Будды?

5. Видео

Толстяк задумался.

Ей открывает дверь мужчина лет сорока пяти. Высокий и крепкий шатен с сединой у висков. В лице его есть что-то милое, комичное — и мужчина старается прикрыть это выражение сухостью манер. В его квартире на улице Мендес Альваро стоит запах краски, слышны крики, удары и какая-то толкотня, а фоном звучит Моцарт.

— Она у вас, эта статуэтка?

— Добрый вечер.

— Черта с два! Чтобы отвязаться от расспросов, я сделал вид, будто она у меня, хотя и не утверждал этого категорически. Статуэтка наверняка в Африке у Брэндса, если, конечно, спасаясь бегством, он мог думать о такой ерунде.

— Добрый.

— Дорого бы я дал, — задумчиво протянул Адамс, — чтобы разобраться в этой истории с Буддой.

— Я Кармела Гарсес. Простите, что так долго…

— Напоминаю, что Флёри явится с минуты на минуту.

— Ничего страшного. Проходи.

— Вы правы. Давайте покончим наши счеты.

— Имейте в виду, Адамс, вам это недешево обойдется! Этот пакет — законная добыча после двух лет рискованной игры, где на карту было поставлено слишком многое.

Закрыв дверь за спиной у гостьи, хозяин кидается в комнату, к плоскому телевизору, где полицейские и штатские бегут по улице какого-то города, производя немалый шум. Мужчина нажимает кнопки «лентяйки» и оставляет моцартовское фортепиано звучать из колонки айпода в одиночестве.

— Да, ради выигрыша вы загубили немало человеческих жизней, так что не беспокойтесь, я сумею оценить это должным образом…

Какое-то время он смотрит в немой телевизор, а потом оборачивается к Кармеле.

Дзинь!.. — со звоном разбилось оконное стекло. Потянул ветерок, и от сквозняка захлопнулось окно в той комнате, где скрывался Гордон. Этого не случилось раньше лишь благодаря полному безветрию.

— Шоссе M-тридцать было забито под завязку. — Кармела до сих пор красная от спешки и до сих пор оправдывается. — Это была даже не пробка, а огромная парковка…

4

Она действительно провела два часа в идиотской пробке, тоскливо слушая вой сирен и новости о столкновениях полиции с манифестантами. Но Рейносу, определенно, не интересны ее личные обстоятельства.

— Да, — отвечает хозяин. — Перекрыли весь Пасео-дель-Прадо от площади Нептуно. Яростная манифестация в поддержку лондонской…

Адамс и Вильмингтон стремительно кинулись в соседнюю комнату. Однако Гордон был начеку, и нападающие едва успели уклониться от брошенного в них стула, который, впрочем, задел плечо Адамса. Вслед за стулом в ход пошли столик и китайская ваза. Адамс дважды выстрелил наугад, и собратья по шпионскому ремеслу ворвались в комнату.

Гордон обхватил Вильмингтона поперек туловища и что было силы толкнул его на толстяка. Послышались топот ног, звук падающего тела, звон разбиваемой посуды, треск сломанной мебели, злобный хрип, громкие проклятия. Казалось, будто неистовствует стая диких зверей, вырвавшихся на свободу.

— Происходит целая куча всего.

Неожиданно у входа в квартиру грохнул выстрел, и тотчас же раздались резкие звонки и громкий стук в дверь, сменившийся ритмичными ударами: дверь явно пытались взломать топором. Судя по всему, полиция выжидала, пока Флёри с дружками попадет в западню, чтобы накрыть всю компанию разом.

— Да, целая куча.

В опустевшей комнате без всякого присмотра лежал на столе оранжевый пакет с пятью печатями.

Эвелин вбежала в столовую, схватила пакет, спасительный для чести целой семьи, мгновенно сунула его к себе в сумочку и через окно гостиной выбралась на пожарную лестницу. Если лейтенант Брэндс жив, то в благодарность за этот конверт он наверняка поможет ей в поисках Будды.

Художник молча смотрит на нее. На нем перепачканная краской футболка, джинсы и голубые парусиновые туфли. Слегка выпирает брюшко, но руки тренированные, на рельефной мускулатуре проступают вены. Наверное, еще несколько лет назад этот мужчина следил за своим телом, вот только с возрастом привычка пропала. В хозяине дома все дышит силой и безалаберностью. Кармела являет собой полную его противоположность: серый брючный костюм, белый свитер, платочек на шее, туфли без каблуков, минимум макияжа — она кажется куклой, подтверждая прозвище, которое ей дали в школе.

Значит, нужно ехать в Марокко…

Квартира представляет собой студию художника, подходящего к делу чуть более серьезно, чем любитель. Кармела замечает, что умелая перепланировка соединила гостиную с полукруглым застекленным балконом, так что здесь более чем достаточно света для мольберта и холста. Мебели немного, но к стенам приставлены картины — законченные эскизы.

Стук, звон, грохот — в квартире разгорелась отчаянная схватка.

— Так, значит, ты и есть Кармела… — произносит мужчина после долгого изучения.

Гордон сцепился с Адамсом, Вильмингтон выхватил револьвер. Каторжник высвободился резким рывком, так что толстяк отлетел к дальней стене, зато теперь сам Гордон, стоя посреди комнаты, являл собой великолепную мишень. Однако Вильмингтон и не думал в него стрелять. В нем взыграли сдерживаемые доселе злоба, ненависть, уязвленное самолюбие, — нет, Вильмингтон жаждал мести! Он убьет Адамса как бешеную собаку! С расстояния в два шага он выстрелил ему в лицо.

Она кивает, все так же стоя на пороге, и ждет, когда хозяин скажет что-нибудь еще для поддержания беседы, но он ничего не говорит. Поэтому Кармела призывает на помощь Моцарта.

Однако произошла осечка, что спасло Гордону жизнь, так как Адамс, падая, тоже выхватил пистолет и наверняка уложил бы каторжника наповал, если бы не услышал над ухом роковой щелчок, которому обычно сопутствует смертельный выстрел.

— Очень красивая музыка.

— Вторая часть фортепианной сонаты фа мажор Моцарта, номер двенадцать. Она нравилась ему, и мне она нравится из-за него.

Прежде чем Вильмингтон успел снова спустить курок, Адамс выстрелил ему в живот. Вильмингтон выронил револьвер и, судорожно цепляясь за дверную портьеру, сорвал ее, крутнулся на месте и, закутанный в пеструю парчу, как в саван, рухнул на пол.

— Ему?..

Входная дверь затрещала под ударами топора.

— Карлосу Манделю.

Каторжник между тем куда-то исчез, и Адамс лишь теперь оценил надвигающуюся опасность: полиция!

— Ах да.

Одним прыжком он очутился в столовой и тотчас же увидел, что окно в комнате напротив распахнуто настежь.

— Почти все, что нравилось ему, нравится и мне. — Он пристально смотрит на девушку. — Почти все.

Входная дверь с треском уступила напору, и, перемахнув через простертую у порога Флёри, сыщики вломились в квартиру.

— Понятно, — отвечает она, предпочитая не заметить намека.

Адамс в этот момент достиг письменного стола и застыл в ужасе… Однако напугала его не близость полицейских, а вид пустого стола, где только что лежал оранжевый пакет.

— Что-нибудь выпьешь?

Все же у него хватило самообладания, чтобы захлопнуть дверь из прихожей перед самым носом полицейских; затем он влетел в соседнюю гостиную и тоже запер за собою дверь. Открытое окно указало ему путь, каким бежал каторжник.

— Нет, спасибо.

Адамс ступил на пожарную лестницу и увидел, как наверху, на уровне пятого этажа, каторжник с последней ступеньки лестницы перешагивает на крышу дома. Он выстрелил ему вслед.

Повинуясь внезапному порыву, хозяин в два прыжка оказывается возле балкона и закрывает дверь. Кармела обращает внимание, что картина на мольберте еще сырая, но от порога ей видны только красные мазки. Возможно, художник писал эту картину прямо перед ее приходом. От густого запаха масляных красок у девушки кружится голова.

5

— Вы художник.

— А что, заметно? — Кармела робко улыбается в ответ на его колкую реплику, и тон хозяина становится мягче. — Давай-ка проходи и садись. И, мать твою, перестань уже мне выкать. Меня зовут Нико.

Вцепившись в пожарную лестницу, Эвелин глянула вниз и невольно вскрикнула. Внизу, на улице, похоже, разыгрывалось доподлинное сражение. Под вой сирен подкатили полицейские автомобили. Толпа бросилась врассыпную, полицейские заработали, не щадя резиновых дубинок. Рю Мазарини оцепили с обеих сторон. Из дома, откуда бежала Эвелин, вывели четырех мужчин — в наручниках и в сильно потрепанном виде, их затолкали в зарешеченный фургон. Под фонарем у подъезда недвижно лежал какой-то человек, ткнувшись лицом в большую темную лужу. Элегантно одетая женщина со связанными руками всячески упиралась, не желая идти; полицейские потащили ее волоком, и она с воплем скрылась в тюремном фургоне. Фары полицейского автомобиля снопом слепящих лучей выхватили из тьмы эту ошеломительную картину.

В этот момент позади Эвелин в квартире грохнул выстрел. Опомнившись, девушка — поначалу неуверенно, затем, подстегиваемая страхом, с судорожной поспешностью — стала карабкаться вверх по лестнице. По улице не спастись, оставался один путь — по крыше. Эвелин зацепилась юбкой за гвоздь и вырвала клок. Собрав все силы, она ухватилась за край водосточного желоба и подтянулась на руках. Волосы растрепались и лезли в лицо. Вся в пыли и грязи, в разорванном платье, она все же вскарабкалась на крышу и кинулась бежать.

Кармела уступает наполовину: проходит, но не садится. Вокруг столько интересного! Картины на стенах и картины у стен. В рамах и без рам. Художнику нравится изображать людей и животных: девочек и ежей, тигров и дам. Стиль близок к примитивизму. В правом нижнем углу проставлена подпись: «НРейноса». А еще в комнате много фотографий, на них — картины и люди. Как будто для Нико зрительные образы — это источник жизни. Мандель запечатлен на нескольких снимках, на одном — вместе с Нико: мужчины улыбаются, указывая на картину — портрет самого Манделя. Хотя снимок не очень большой, Кармеле кажется, что портрет очень верный: художнику удалось отобразить белизну волос, острый взгляд и морщинистую кожу Манделя; фон картины — голубой.

Поскользнувшись в дождевой луже, Эвелин рухнула на колени и от резкой боли чуть не потеряла сознание. Пошатываясь, она поднялась на ноги и прислонилась к трубе, чтобы перевести дыхание. Но тут она обернулась — и вскрикнула от ужаса!

За спиной раздается голос хозяина:

За край крыши ухватились две руки, и тотчас же вынырнула лысая голова. Нос обезображен багровым рубцом, лицо искажено ненавистью и физическим напряжением. Каторжник!

— Может быть, ты видела этот портрет в интернете. В свое время он широко разошелся.

Эвелин снова пустилась бежать. За спиной прогремел выстрел и гулко застучал по крыше топот преследователя.

— Что-то знакомое, — врет Кармела.

Девушка бежит сломя голову, натыкается на доски и балки, натянутая веревка для сушки белья в темноте впивается в горло, словно намереваясь обезглавить несчастную беглянку… Медлить нельзя, как можно скорее прочь!..

— Слушай, извини за вопрос, но… какие у вас были отношения?

Это уже похоже на допрос.

Раздается еще один выстрел, на сей раз в каторжника. Выходит, преследователь тоже подвергается преследованию. Эвелин получает передышку, поскольку Гордон, укрывшись за дымовой трубой, в свою очередь стреляет в Адамса. Преступники охотятся друг за другом, в то время как парижская полиция охотится за ними обоими.

— Я стажировалась у него на кафедре. Писала работы под его руководством.

Воспользовавшись удобным моментом, Эвелин бежит изо всех сил, прижимая к себе черную сумочку с бесценным пакетом. И вдруг видит под ногами застекленное окно.

— Ясно. Когда это было? — Нико открывает ноутбук и ставит рядом с телевизором, в котором диктор о чем-то рассказывает над заголовком «Лондон: войска занимают улицы».

— Это было… Два года назад.

Похоже — мастерская художника.

— Я спрашиваю, когда вы в последний раз виделись.

— Значит, так… Я его иногда навещала, иногда звонила, пока он… не поступил…

Раздумывать некогда. Ухватившись за переплет рамы с выбитым стеклом, она на мгновение повисает в пустоте и, зажмурив глаза, выпускает из рук опору.

Должно быть, потолок в комнате невысокий, потому что Эвелин тотчас касается ступнями пола и замирает в неподвижности.

— Пока он не лег в психлечебницу, — договаривает Нико.

В помещении темно. Из соседней комнаты доносится разговор:

— Предлагаю на выбор: вот это девять на двенадцать, формат открытки, но если желаете увеличить…

— Да.

Ага, значит, она попала в ателье фотографа!

— Ну и со мной та же штука. Он лег в больницу и провалился сквозь землю. Я никогда не слышал, чтобы он говорил о тебе.

Эвелин озирается по сторонам и обнаруживает справа от себя дверь. Открыв дверь, она попадает в другое темное помещение, вытянутое в длину наподобие прихожей, в конце которого оказывается еще одна дверь. Девушка минует и эту дверь, и тут в лицо ей ударяет прохладный воздух: она выбралась на лестничную клетку.

— А при мне он упоминал вас… тебя.

Торопливо спускаясь по лестнице, Эвелин спотыкается на последней ступеньке. Платье ее, зацепившись за что-то, угрожающе трещит по шву. Она чувствует, что руки, лицо, шея у нее в пыли, но приводить себя в порядок некогда. Скорее бежать!

— Вот как? И что говорил?

Наконец Эвелин выбирается наружу, в тускло освещенный двор. Какая-то девица щиплет курицу, два паренька в белых фартуках опрокидывают в сток большой ушат помоев. Через раскрытую дверь видна огромная кухня, — вероятно, одного из этих роскошных ресторанов вдоль набережной Сены… Эвелин только собралась было выйти через подъезд на улицу, как до нее снова долетел вой сирены.

— Ничего такого… важного. Я слышала… про вас…

Ну конечно, ведь по крыше она бежала вдоль рю Мазарини и сейчас находится на той самой улице, где идет облава! Вот если пройти через ресторан, то можно выбраться из опасной зоны на набережную.

Кармела не знает, как продолжать. Это Борха первым рассказал ей, что у Манделя связь с каким-то «педрилой-художником». Потом она прочитала об этом в интернете.

Один из пареньков в белом фартуке подходит к ней ближе и с любопытством разглядывает ее.

— Надеюсь, ты слышала обо мне только хорошее.

Эвелин решительно поворачивает и влетает в кухню. Под удивленными взглядами поварят она торопливо проходит через просторное кухонное помещение, распахивает дверь и оказывается в зале роскошного ресторана. Ее предположение подтверждается: главный вход расположен со стороны оживленной набережной. Эвелин ловит на себе удивленные взгляды. Она и сама знает, что платье ее в нескольких местах порвано и все в грязи, взлохмаченные волосы лезут в глаза. Надо уносить отсюда ноги, да побыстрее.

— Да, конечно.

Девушка торопливо идет через зал и чувствует, что взгляды присутствующих устремлены на нее. Слава богу, она почти у выхода!..

Нико согнулся, подсоединяя компьютер к телевизору; он рычит — или, быть может, он так смеется. Пока длится этот разговор, Кармела ощущает волны потаенной ярости, исходящие от этого мужчины. На кого или на что он так ярится? Пока художник переключает каналы, девушка ищет объяснения в фотографиях на стенах. Один из снимков не имеет ничего общего с отношениями художника и его любовника: молодой Нико запечатлен вместе с дородным мужчиной, оба одеты в полицейскую форму, черты фамильного сходства несомненны. Кармела где-то слышала или читала, что Нико работал в полиции. Вот откуда его пристрастие к допросам? Все смешное и симпатичное, что есть в Нико, на лице его отца выглядит как-то грубо и примитивно.

И в этот момент рядом раздается зычный голос:

— Да ведь это леди Баннистер! Господи, что с вами случилось?!

— В общем-то, нет ничего удивительного, что он обо мне не упоминал, — смущенно добавляет Кармела, силясь заполнить паузу. — Я была всего-навсего студентка…

Это был мэр Парижа. Рядом с ним Эвелин увидела газетчика Холлера, а во главе стола восседал лорд Баннистер во фраке и в компании очень важных господ.

— Нет.

6

— Прошу прощения?

Нико разгибается и поворачивается к ней с пультом в руке. У него жесткий взгляд: сейчас на Кармелу смотрит бывший полицейский.

Думается, даже у Лота, когда он увидел, что жена его обратилась в соль, а ее одежда — в солонку, выражение лица было более осмысленным, нежели у его лордства при виде Эвелин. На мгновение воцарилась глубокая тишина. За эту секунду мозг Эвелин совершил напряженную работу. Она чувствовала, что авторитет профессора под угрозой, что своим появлением она вызвала чудовищный скандал, и в следующий момент мозг, напряженный до предела, выдал быстрое решение.

— Ты была больше чем студентка.

— Простите, Генри, — с улыбкой проговорила она, поразительно кстати вспомнив имя профессора, — но, к сожалению, вам придется сопроводить меня домой. Здесь, у края тротуара, меня сбил какой-то неловкий велосипедист, смотрите, во что превратилось мое платье.

— Что… ты имеешь в виду? — Кармела покашливает, не зная, как ей реагировать. Это что — оскорбление?

Трюк удался! Свежие прорехи и следы грязи наглядно подтверждали ее слова. Все принялись выражать ей сочувствие, вежливо утешать «леди Баннистер». Академики, профессора, генералы поочередно представились ей, и «леди», искренне сожалея, что не может оставаться здесь в таком виде, взяла под руку лорда Баннистера и увлекла за собой.

— Сейчас поймешь. — Нико указывает на диван.



Очутившись в профессорской машине, Эвелин осторожно огляделась по сторонам: не видно ли где погони. Ей было ясно, что, пока конверт находится у нее, она будет объектом преследования людей, готовых на все. Сейчас, правда, она не заметила ничего подозрительного. Профессор же, сев в машину, дождался, пока Эвелин заняла место рядом с ним, и лаконично произнес:

Диванчик маленький — или слишком ощутимо присутствие сидящего рядом Нико Рейносы, так что девушке приходится забиться в угол, стиснуть колени и скрестить руки на груди — ни дать ни взять трудный подросток. Мужское тело обдает ее волнами масляных красок и скипидара. Хозяин направляет «лентяйку» на телевизор, в углу экрана мелькают какие-то номера.

— Захлопните как следует дверцу и скажите, куда вас отвезти.

Моцарт удален нажатием одной кнопки, воцаряется напряженная тишина.

Он был настолько шокирован, что не находил слов. Возмущение его было слишком сильным, чтобы найти выход в ссоре. К чему отрицать, за последние дни он не раз вспоминал эту девушку, а иногда у него даже мелькала мысль, что недурно было бы снова встретить ее. Однако обстоятельства встречи совершенно выбили его из колеи, и сейчас ему больше всего хотелось попросту вытолкнуть ее из машины. Чем она занимается, эта особа, где ее носит, что одежда у нее всегда разорванная и грязная? Какие дела вынуждают ее разгуливать в одиночку по улицам среди ночи? На все эти вопросы нет ответа.

Она то исчезает, то вдруг нежданно-негаданно обрушивается молнией, сверкая белокурой гривой взлохмаченных волос, неудержимая, как циклон.

— Прошу вас как можно скорее отвезти меня куда-нибудь подальше от Парижа, где я могла бы сесть на поезд или взять напрокат машину, — умоляюще проговорила она.

— Позвольте, но ведь я во фраке…

— Меня преследуют!

— Вроде бы это я уже слышал. Дорогая мисс Вестон, мне хорошо известно, как должен вести себя джентльмен, и все же я вынужден обратить ваше внимание на неоспоримый факт: я, к сожалению, всего лишь ученый, а не странствующий рыцарь. Уму непостижимо, отчего в ситуациях детективного характера вы обращаетесь не к первоклассной полиции нашего времени, а исключительно ко мне. Я отношусь к вам с полным почтением, мисс Вестон, но все же позволю себе повторить: жизнь джентльмена — это не проходной двор…

— Вы правы… я немедля выхожу из машины, — промолвила Эвелин и, склонившись к ветровому стеклу, зарыдала. Она боялась, что в Париже установлено наблюдение за вокзалами, а возможно, и за гаражами, где дают напрокат машины. Жизни ее угрожает опасность — она это знала. Вполне возможно, что злоумышленники уже напали на ее след. Единственное спасение — уехать подальше от Парижа и взять напрокат машину. Господи, до чего она одинока!

— Так, значит… профессор Мандель хотел, чтобы я это увидела?

— Скажите же наконец, куда вас отвезти! — раздраженно проговорил профессор, чувствуя, что не в силах обойтись с ней круто, как она того заслуживала. — Перестаньте плакать, перейдем к сути! Я готов увезти вас из Парижа, куда хотите!

— В Марсель, — тотчас встрепенулась девушка, и глаза ее загорелись надеждой.

— Скоро ты сама мне объяснишь.

— Во фраке?! — возмущенно фыркнул лорд Баннистер.

— Нет, нет… Отвезите меня до первого городка, где я могла бы взять напрокат машину.

Кармела ничего не понимает. По телефону Нико сказал ей немного: «Нам нужно срочно встретиться; если возможно — сегодня же вечером. Профессор Карлос Мандель оставил здесь кое-что для вас». Нико не выпустил свою добычу в ответ на ее вопросы и продолжал держаться как продавец, который ставит своему клиенту жесткий ультиматум: ничего больше не скажу, а ты либо соглашаешься, либо сделке конец.

Профессор в сердцах дал газ, и шикарный «альфа-ромео» бесшумно, мягко, стремительно покатил по автостраде Париж — Лион.

Молчание длится и длится. Девушка замечает, что Нико ее рассматривает.

7

Двое мужчин затаились на крыше, каждый прятался за дымовой трубой. Меж тем суета на улице поутихла, и продолжать перестрелку было бы рискованно.

В этот момент на экране возникает изображение. Место где-то за городом. Камера направлена на одну точку, она установлена на каком-то возвышении, быть может на дереве, потому что по краям кадра подрагивают расплывчатые ветки. В центре кадра — поляна с деревянным столом и лавками, цивилизованное пространство, отведенное для семейных обедов на выезде. Запущена ускоренная перемотка, и солнце поднимается, как огненный мяч в фантастической волейбольной партии.

— Эй, незнакомец! — крикнул Гордон. — Вы всерьез настаиваете, чтобы мы сдали друг друга фараонам? — И, не дождавшись ответа, прибавил: — Разумнее было бы действовать сообща.

Адамс молчал.

— Кто это? — спрашивает Кармела, наблюдая стремительное появление «ситроена» и нескольких человеческих фигурок, мечущихся между машиной и столом. Ответом служит ироничная улыбка Нико.

— На пару мы, пожалуй, могли бы застукать девицу с пакетом. У меня на руках кое-какие козыри, без которых вам не выиграть. Предлагаю действовать сообща.

— Кто вы такой?

Еще одно нажатие кнопки, и теперь запись идет с нормальной скоростью. Изображение не совсем четкое, а из-за неподвижности камеры за кадром постоянно остается как минимум один из пяти персонажей. Рыжеволосая девочка подбирается к точке съемки ближе других, но, определенно, ничего не замечает. Ветки по бокам кадра колышутся от ветра.

— Англичанин, специализируюсь в смежной профессии.

Кармела неожиданно вылавливает информацию из хаоса цифр и букв в углу экрана.

— Это сегодняшняя запись?

— А мне какой от вас прок?

— Да, снято через IP-камеру, — подтверждает Нико. — Они сами по себе как маленькие компьютеры и транслируют изображение в реальном времени…

— Возьмите меня в дело «карта Клейтона», а я за это предлагаю вам пай в деле «статуэтка».

— Профессор Мандель использовал такие, чтобы изучать поведение насекомых…

— И на сколько потянет «статуэтка»?

Нико снова рычит, — возможно, это все-таки его смех.

— Речь идет о статуэтке стоимостью в миллион фунтов.

— Так я и думал, что интерес к этому Будде неспроста. Вот только не с руки мне сейчас отвлекаться. Моя цель — оранжевый пакет.

— Точно. Поведение насекомых.

— Да дело-то общее, — отвечал Гордон. — И пакет и статуэтка будут наши, когда захватим Эвелин Вестон. Ну как, желаете основать акционерное общество на паях? Пятьдесят на пятьдесят! А не желаете — разбегаемся в разные стороны. Надеюсь, вы не собираетесь отсиживаться на крыше до скончания века?

Художник больше не ускоряет запись, из этого Кармела заключает, что нужно смотреть внимательней.

Настала пауза.

Очевидно, это семья. Отец, полноватый и плешивый, с помощью сына выгружает из багажника велосипеды. Старшая дочь помогает матери накрывать на стол: вот она таскает пакеты. Малышка носится взад-вперед. Кармела как будто рассматривает еще одну картину, пахнущую так же, как и всё вокруг нее, но с движущимися фигурками. Звука нет, звучат только неживые приборы.

— Ладно, — проговорил наконец Адамс. — Все равно нам сейчас не столковаться, я, во всяком случае, вам не доверяю. Лучше будет встретиться через полчаса в ресторанчике «Бобовый король», что возле Шато-Руж.

И тогда Кармела вспоминает. Последний кусочек встает на свое место.

— О\'кей! До скорого…

— Это ведь… семья из сьерры… те… кто… погиб… сегодня?

Под прикрытием трубы они расползлись в разные стороны.

— Потом расскажешь. — Стена по имени Нико Рейноса не поддается. Но теперь он начинает комментировать. — Смотри… Мальчик что-то говорит. Отец отвечает… Мальчик попросился погулять в одиночку, это точно. Вот кто остался на поляне: родители, старшая сестра и малышка…

Выбравшись на улицу, Гордон позвонил Райнеру.

Мать носит миски с едой. Старшая дочь — посуду. Отец согнулся, поправляя что-то в велосипеде…

— Живо, вы оба — и ты, и Жирный — подтягивайтесь к ресторанчику «Бобовый король».

Картинка внезапно заслоняется большой темной тенью. Кармела вздрагивает от неожиданности.

— А что, там хорошая кухня? Я еще не ужинал.

— Так, это, видимо, сорока, — поясняет Нико. — Она закрыла объектив. Но дело не в сороке… Смотри внимательно… — Мужчина тычет в экран толстым перепачканным пальцем. — Вот, начинается.

— Идиот! Речь идет о жизни и смерти. Мы станем миллионерами, если отыщем Эвелин Вестон.

Кармела смотрит, но ей трудно сосредоточиться. Что-то переменилось.

— Считай, что уже отыскали. Жирный только что звонил и сказал, что она раскатывает с профессором в авто. А перед этим они заправились бензином на Лионском шоссе. Жирный висит у них на хвосте и у каждой бензоколонки будет оставлять нам записки. Далеко отсюда этот «Бобовый король»?

— Видела?

8

— Не знаю…

Когда Райнер и Гордон заявились в ресторанчик, Адамс с двумя сообщниками уже поджидал их там. Господа наконец-то получили возможность по всей форме представиться друг другу и представить своих сотрудников.

— Погоди, я отмотаю назад. Обрати внимание на их позы.

Кармела подается вперед и щурит глаза. Нико останавливает запись, Кармела изучает каждую фигуру. Отец наклонился над велосипедом. Мать сняла куртку и вешает ее на стул. Старшая дочь держит вилку. Младшая замерла в прыжке.

Один из подручных Адамса носил круглую бороду, полосатую майку и непрестанно жевал табак, поминутно сплевывая жвачку. Звали его просто Жако, никакими другими именами, заводя новые знакомства, он не пользовался. Когда-то он служил акробатом в цирке, но в один прекрасный день укокошил несколько человек и с тех пор перешел на новое амплуа.

— Да, вижу. И что?

Другой сотрудник Адамса, седовласый доктор Курнье, высоченный толстяк с бледным лицом и усталыми глазами, был хроническим морфинистом. Если ему случалось доброжелательно и кротко густым басом втолковывать что-либо собеседнику, он сопровождал свою речь плавными жестами пухлых, усеянных веснушками рук.

— Теперь смотри.

— Время поджимает, господа, — начал Гордон. — Конечно, не стоило бы с вами объединяться, но в таком случае наши пути наверняка где-нибудь да пересеклись бы. А пожива столь велика, что хватит на всех с лихвой.

Нико нажимает на Play. Отец отпускает велосипед и оборачивается. Мать отпускает куртку и оборачивается. Старшая дочь отпускает вилку и оборачивается. Малышка приземляется на землю и оборачивается. Они делают это одновременно, с идеальной хореографической слаженностью. А потом все они идут в одну сторону.

— Ближе к делу! — подал реплику бородатый и принялся ковырять под ногтями невероятно длинным ножом.

В сторону камеры.

— Совершенно с вами согласен! Самое время приступить к делу, — отозвался Райнер и тотчас же сделал официанту заказ: — Принесите мне шницель по-венски, на гарнир картофеля побольше, а еще четыреста граммов красного вина и два яйца вкрутую.

— Они ее заметили, — догадывается Кармела.

— Что заметили?

— Итак, господа, — продолжил каторжник, — я знаю, где в данный момент находится девица с оранжевым пакетом, а кроме того, знаю, где искать шкатулку со статуэткой на крышке, что равноценно миллиону фунтов.

— Камеру. Они заметили, что их снимают.