Глава 7

Пути господни неисповедимы

Спустя три дня после этих событий, Арут с разрешения Сепуха переоделся в торговца и, прихватив с собою только кинжал, который он глубоко запрятал в одежды, отправился в Эрзерум. Он рассчитывал попасть в город сразу после вечернего намаза. Путь от лагеря до въезда в город прошёл практически без каких-либо происшествий. У въезда его встретил Ахмед, и они вместе вошли в город. Башибузуки, охранявшие подступы к городу, не обратили ни малейшего внимания на них. И скорее всего благодаря присутствию Ахмеда.

Пробираясь по знакомым улочкам Эрзерума, Арут едва сдерживал свою радость. Всё здесь было до боли знакомым и родным. Ремесленники и торговцы, кричащие на улицах и бесперебойно предлагающие свои товары. Женщины, большей частью ходившие в парандже и лишь изредка встречающиеся с открытым лицом. Вокруг него всё дышало спокойствием. Не было и намёка на то смертельное противостояние, в которым они находились.

Вот и знакомая калитка. Арут, вслед за Ахмедом, пригибаясь, вошёл внутрь. Здесь ничего не изменилось за эти годы. Те же фруктовые деревья. Молельня. Минарет, возвышающийся позади дома. Арут, несмотря на уговоры Ахмеда, остался стоять во дворе. Ему претило входить внутрь. Ведь неизвестно ещё что скажет и как примет его достопочтенный Мусават Али. Ахмед же вошёл в дом и через минуту вышел.

— Отец сейчас выйдет, — коротко сообщил Ахмед, — поговори с ним, а я пока пойду за Мушегом. Он ждёт не дождётся тебя.

Арут в ответ на эти слова молча кивнул. Ахмед ушёл, а Арут с глубоким волнением следил за дверьми дома, из-за которых должен был появиться Мусават Али. Прошло совсем немного времени, когда из дверей показался пожилой худощавый мужчина с острой бородкой, облачённый в восточный халат.

Арут склонил голову, ожидая, когда он подойдёт.

— Да благословит тебя Аллах!

Голос Мусавата Али прозвучал мягко, и в нём слышалась неприкрытая радость. Он сделал жест рукой, приглашая Арута последовать за ним. Арут молча повиновался этому знаку. Мусават Али провёл Арута внутрь двора, где находилась небольшая летняя беседка. Полы в ней были устланы коврами, на которых лежала дюжина подушек. Мусават Али опустился на ковры и, опёршись спиной о подушки, взял лежащие рядом с ним чётки и начал перебирать их длинными пальцами. Вслед за этим он сделал рукой, державшей чётки, жест, приглашающий сесть Арута напротив него. Арут снял обувь, вошёл внутрь беседки. Он не сел, а встал напротив Мусавата Али. Это был один из маленьких знаков уважения, которое он оказывал человеку считавшего своим отцом. Мусават Али заговорил мягко, с присущей ему медленной рассудительностью.

— Один Аллах ведает, сколько бессонных ночей я провел, волнуясь за тебя, сын мой. С того момента, когда я увидел тебя впервые, ты занял место в моём сердце и до сих пор остаёшься там. Я не стал останавливать тебя, когда ты решил покинуть нас. Я знал, куда ты идешь, и я знал, что ты станешь убивать. Да простит Аллах все твои прегрешения! Я думал, что, возможно, мой сын убьёт моего родственника, соседа или близкого друга. Я знал это, но всё равно не стал тебя останавливать. Ибо кому, как не мне, известно, что душа твоя была истерзана. А сердце наполнено горечью. Кому, как не мне, известно, что злые люди погубили всю твою семью. Аллах свидетель, в течение долгих лет я пытался добротой и любовью загладить этот грех. Я относился к тебе как к собственному сыну, но… ты так и не нашёл успокоения. Я понял одно, мой сын. Лишь насытившись местью, твоя душа обретёт покой. И я не стал тебе препятствовать, хотя любое убийство считаю величайшим грехом. С того времени утекло много воды. Ты утолил свою месть. Пролил много крови. Отомстил за смерть своей семьи людям, которые не были повинны в том. В Эрзеруме твоё имя произносят шёпотом из-за опасения вызвать твой гнев. Ты стал более знаменитым разбойником, чем сам Сепух. И теперь я спрашиваю тебя, сын мой: не достаточно ты пролил крови? Не пора остановиться?

— Разве у меня есть выбор, отец? — тихо спросил Арут, молчаливо выслушавший Мусавата Али.

— Аллах всем его даёт. И у тебя он есть!

— Что вы хотите, чтобы я сделал? — так же тихо спросил Арут.

— Брось всё. Возвращайся в Эрзерум. Я уже присмотрел для тебя дом. Женишься, заведёшь свою семью. Займёшься торговлей. Хватит крови, сын мой. Нужно остановиться, — произнеся последние слова, Мусават Али с глубокой надеждой посмотрел на Арута.

— Жениться? Завести семью? Бросить моих друзей? — глухим голосом спросил Арут. — А если… если придёт день, когда… когда придут в мой дом…начнут убивать моих детей у меня на глазах… как я смогу простить себя?

— Никогда этого не будет, — с глубокой убеждённостью ответил Мусават Али. — Аллах не допустит такой несправедливости. Тебе никогда не придётся раскаяться, если ты сегодня последуешь моему совету.

После короткого молчания, Арут негромко произнёс:

— Хорошо, отец. Обещаю, что подумаю над вашими словами!

— Я буду ждать твоего ответа, — Мусават Али поднялся, подошёл к Аруту и, погладив по голове, прошептал: — И да хранит от всех бед тебя Аллах!

Арут поклонился Мусавату Али и вышел из беседки. Наскоро обувшись, он направился к калитке. За калиткой на улице его ждал Ахмед. А с ним здоровенный парень лет двадцати пяти. Это был Мушег. Один из немногих оставшихся в Эрзеруме друзей Арута. Все трое направились в дом Мушега.

Ахмед с усмешкой следил за действиями домочадцев Мушега. Все как один с опаской поглядывали на одиноко сидевшего за столом Арута, который о чём-то разговаривал с Мушегом. Пока они разговаривали, домочадцы успели накрыть стол. Ахмед высунулся из окна, оглядывая улицу. В который раз ему в нос ударил сильный запах табака. Мешки с табаком стояли повсюду в доме. Чуть погодя он присоединился к Аруту и Мушегу за стол. Арут, отдавая должное столу, снова начал задавать вопросы Мушегу:

— И как ты познакомился с этой…

— Мириам! — подсказал Мушег.

— И как же ты с ней познакомился, брат Мушег?

— На базаре увидел, — почему-то таинственно зашептал Мушег.

— На базаре? — от удивления Арут даже есть перестал. — Она что, у тебя табак покупала?

— Её отец покупал, а она стояла рядом и смотрела на меня! Она в меня сразу влюбилась.

— Она тебе сама это сказала? — решил уточнить на всякий случай Арут.

— Нет, брат Арут. Я после этого её не видел, но всё разузнал. Где живёт. Кто отец. Какая семья. Всё.

— Весёлый ты, брат Мушег, — Арут улыбался, тогда как Ахмед едва сдерживался, чтоб не рассмеяться. — И как же ты понял, что она влюбилась в тебя? Из-за отца? Потому что он у тебя табак покупал?

Ахмед не выдержал и рассмеялся после этих слов. Но на него тут же обрушился с гневом Мушег. С угрозой в голосе он спросил у Ахмеда:

— Ты надо мной смеёшься?

Ахмеду не дал ответить Арут. По-прежнему улыбаясь, он спросил в ответ у Мушега:

— А если над тобой? Что тогда?

— Ничего, брат Арут, — с поспешностью и слегка заискивая, ответил Мушег. — Пусть смеётся, сколько хочет. Для меня главное — дело сделать.

— Сделаем, брат Мушег, но вначале ответь: с чего ты решил, что она в тебя влюблена? Видел один раз, когда отец её у тебя табак покупал. Ну, посмотрела она на тебя и что? Может ей показалось твоё лицо знакомым? Может ещё что?

— Я точно знаю, влюбилась, — совершенно авторитетно заверил Арута Мушег, — она так смотрела на меня, как будто говорила: «Укради меня, Мушег, укради».

— Дубинка есть?

— Чего? — Мушег, явно не ожидавший такой вопрос, разинул рот от удивления.

— Но не будем же убивать родственников, если они бросятся её защищать, — пояснил Арут, — возьмём с собой дубинку, если что — просто поколотим и всё.

— А нельзя тихо выкрасть? — с надеждой спросил Мушег.

— Если ты прав, и она тебя действительно любит, то можно. А если нет… — Арут выразительно посмотрел на Мушега, хотя, если ты уверен…

— Нет, нет, лучше возьмём дубинки, — поспешно согласился Мушег.

— Ну что ж, — Арут поднялся из-за стола, — спасибо этому дому за хлеб соль. Пора идти. Время позднее, а мне ещё возвращаться обратно придётся.

Распрощавшись с родственниками Мушега, Арут в сопровождении его самого и Ахмеда вышел из дома, при этом не преминув прихватить с собой злополучные дубинки. Увидев, что Ахмед идёт за ними следом, Арут остановился.

— А ты куда? — он строго посмотрел на Ахмеда.

Тот понурил голову, а в следующее мгновение с надеждой посмотрел на Арута.

— Брат Арут, позволь пойти. Я никогда не видел, как крадут девушек!

Арут засмеялся, услышав эти слова. Он махнул рукой, позволяя Ахмеду следовать за ним.

Втроём, в кромешной тьме, они направились через весь город к дому, где проживала та, которую они собирались похитить из отчего дома. Не раз за время пути Арут спотыкался и, чертыхаясь, проклинал неровно уложенные камни на мостовой. И Мушег, и Ахмед втайне посмеивались. Привык брат Арут ходить по гладким склонам гор. Через час с небольшим они достигли намеченной цели. Арут, спотыкнувшись в последний раз крайне болезненно, пребывал в чрезвычайно раздражённом состоянии. У него руки чесались. Он уже подумывал о том, не разбудить ли домочадцев и устроить хорошую потасовку, а уж потом забрать девушку. Пока он думал, раздался обеспокоенный голос Мушега:

— Я не знаю, где комната Мириам!

Арут расхохотался.

— Самое главное забыли. И как же мы её найдём? Может, постучим в ворота и попросим показать её комнату? Что думаешь, брат Мушег?

— Арут, ради бога, перестань смеяться, нас ведь могут услышать, — зашептал обеспокоенный Мушег.

«Дай-то бог», — подумал Арут.

Они стояли перед железными воротами. Калитка была заперта. Внутри двора возвышался П-образный двухэтажный особняк с выступающими вперёд балконами. И балкон, и двор были хорошо освещены, что явно действовало против их планов. Да и забор в полтора человеческого роста, сделанный из добротного дерева, мешал проникнуть внутрь. Кто или что находилось в самом дворе, они видеть не могли. Поэтому приходилось действовать наугад.

— Подсади-ка, — бросил Арут Мушегу.

Тот с готовностью прижался к забору и опустился на корточки. Арут влез ему на плечи, а в следующее мгновение Мушег сделал усилие и выпрямился с Арутом на плечах. Высоты хватило, чтобы дотянутся до края забора. Арут схватился за край и, подтянув гибкое тело, сел верхом на заборе. Он некоторое время осматривал двор, а потом спрыгнул внутрь. Раздался лёгкий шум после его приземления. Через минуту и Мушег, и Ахмед услышали шум отодвигающегося засова. Калитка открылась. Показалось улыбающееся лицо Арута.

— Собак нет. Двор пуст. Остаётся найти комнату твоей Мириам, — весело сообщил Арут.

Осторожно оглядываясь, Ахмед, а за ним Мушег, вошли во двор. Мушег оставил калитку открытой. Чтобы сподручнее было бежать, если возникнет такая необходимость. Двор действительно был пуст. Создавалось ощущение, что в этом доме никто не живёт. Кроме лошади, впряжённой в коляску и посматривающую на них с явной симпатией, ничего живого не было заметно. Мушег понемногу начал успокаиваться и почти уверовал в успех задуманной миссии, когда увидел Арута. Тот невесть откуда притащил лестницу и приставил к балкону второго этажа. При этом он жестом пригласил Мушега подняться наверх. Мушег крадучись подошёл к нему, и с явной опаской поглядывая на лестницу, шёпотом спросил:

— А почему на второй?

— Комнаты молодых девушек всегда находятся наверху. Они скрыты от постороннего взгляда. Тебе ли это не знать, брат Мушег. У тебя дома всё так же.

— И то правда, — согласился Мушег.

— Лезь первым. Я за тобой!

Мушег осторожно ступил на первую ступеньку. Потом на вторую. Покачав слегка телом, он проверил прочность лестницы. К его удовлетворению лестница оказалась достаточно прочной. Стараясь шуметь как можно меньше, Мушег полез наверх. Арут снизу наблюдал за его движениями. Ахмед по настоянию того же Арута отошёл к самой калитке и оттуда наблюдал за всем.

— Добрался, — послышался сверху шёпот Мушега.

— Перелезай на балкон, я поднимаюсь!

Арут только успел взяться за лестницу собираясь подняться,… когда услышал сильный треск, а в следующее мгновение мимо него пролетел Мушег с обломком деревянного поручня. Он грохнулся оземь рядом с Арутом и сразу же резко застонал.

Почти сразу же после этого раздались многочисленные голоса. Сильный шум, топот ног:… похоже, грохот всполошил всех обитателей дома.

Арут наклонился над стонущим Мушегом.

— Брат Мушег, если ты не поднимешься, нас могут убить!

— Сейчас, сейчас, — с явно выраженным испугом, пробормотал Мушег и всё ещё стоная начал подниматься.

Арут повернулся к Ахмеду. Тот уже стоял с дубинкой, которую Арут оставил на улице. Арут протянул руку. Ахмед немедля кинул ему дубинку. Она упала рядом с ним. Арут поднял её, и, опираясь на неё рукой, стоял и смотрел, как Мушег поднимается. Не успел тот выпрямиться, как из дома высыпали около полутора десятка мужчин в ночных халатах, а некоторые даже успели набросить на себя кое-какую одежду. Все они с криками «Воры», «Воры» в мгновение ока окружили Арута и Мушега. Они кричали и кружили вокруг них. Кроме этого на балконе дома начали появляться женщины. Они тоже кричали и одновременно призывали на помощь соседей не осознавая того факта, что имеют слишком явное преимущество. Женщины держали в руках платки. Мужчины — палки. Они готовы были в любую минуту обрушиться на незваных гостей. Единственное, что их останавливало — это непринуждённая поза Арута, который и ухом не повёл при виде разъяренных домочадцев. По-прежнему опираясь на дубинку, он с ухмылкой наблюдал за их действиями. Один из домочадцев, — пожилой мужчина в ночном халате, — подошёл довольно близко к Аруту и замахнулся на него палкой. Не раздумывая, Арут мгновенно сменил безразличие на действие и отвесил хороший удар этому наглецу.

— Не бей, это её отец! — закричал Мушег и тут же начал получать со всех сторон удары палками.

— Знаешь, брат Мушег, твои семейные дела меня не касаются. Отец, брат, родственники… они все здесь… и что… позволить им избить меня? — приговаривая эти слова, Арут вовсю орудовал дубиной, не подпуская к себе ни одного человека и в то же время пытаясь помочь несущему значительные потери Мушегу. Неизвестно, что бы произошло дальше, если б не раздался голос Ахмеда.

— Вы пожалеете, что напали на моего брата Арута Акопяна!

Арут едва ли не с сожалением смотрел, как разъяренные домочадцы один за другим утихают и опускают палки. Все как один молча уставились на Арута. Даже женщины наверху затихли. Мушег, которого, наконец, оставили в покое, с опаской оглядываясь на своих будущих родичей, подошёл к Аруту. Тот едва взглянул на слегка разбитое лицо Мушега. Сам он не пострадал вовсе. Арут молча смотрел на приближение того самого человека, которого ударил в самом начале. Это был действительно отец девушки. У него всё так же в руках была палка. Он остановился в двух шагах от Арута и, оглядывая его хмурым взглядом, спросил:

— Арут Акопян? Фидаи? Кес Арут?

Арут молча кивнул головой.

— И что тебе надо в моём доме? Почему ты пришёл сюда ночью как вор? Пришёл бы днём, мы бы встретили тебя со всем уважением.

Арут улыбнулся. Кивая на Мушега, он отвечал:

— Мой друг попросил. Твоя дочь ему понравилась, князь. Отдай её в жёны Мушегу, и станем добрыми друзьями. Не отдашь — силой возьмём. Ну как?

— Мою дочь, значит, пришли забрать? — с плохо скрываемым гневом спросил князь, а в следующее мгновение он замахнулся на Арута палкой. Арут ждал этого удара, поэтому не стал медлить. Быстро размахнувшись,… он… так и застыл с поднятой дубинкой в руках. А удар князя пришёлся прямо ему по плечу. Но Арут даже не среагировал на него. Его немигающий взгляд был устремлен куда-то наверх. Видя, что он бездействует, все домочадцы одновременно набросились на него и начали избивать. Мушег успел отбежать к калитке. Он вместе с Ахмедом только и делали, что кричали Аруту, чтобы он сопротивлялся. Однако удары сыпались, крики продолжались, а Арут так же безмолвно, не мигая, смотрел куда-то наверх. Избиение продолжалось едва ли несколько минут. Наконец Арута оставили в покое. Оставили с заметным удивлением. С момента начала избиения и до конца даже поза руки, державшей дубинку, не изменилась у Арута. Со лба текла кровь, лицо было в кровоподтёках, губа разбита, одежда местами разорвана. С уха сочилась кровь, но … взгляд был по-прежнему прикован к чему-то. Это настолько заинтриговало домочадцев, да и не только … а и Мушега и Ахмеда, что все как один одновременно проследили за его взглядом…

На балконе, между двух женщин… стояла молодая девушка. Она была самим очарованием. Смуглая кожа идеально сочетались с длинными чёрными волосами. Глаза отсвечивали в пламени свечей загадочностью и глубиной и неотрывно смотрели на Арута. Девушка была боса. Из одежды на ней была лишь ночная рубашка. Под взглядами всех домочадцев девушка оставила женщин и ушла с балкона. Через несколько мгновений она показалась во дворе. В руке девушки был зажат платок. Ступая босыми ногами по земле, под ошеломлённые взгляды своих домочадцев, девушка прямиком направилась в сторону Арута. Девушка подошла вплотную к Аруту. Она дотронулась до его руки сжимающей дубинку. Арут безмолвно выпустил дубинку из рук и застыл, заворожённый видом девушки. Её глазами, в которых выражалась нежность, мягкость, очарование и… любовь. Девушка медленными движениями начала вытирать платком кровь с лица Арута. Сделав это, она молча протянула ему руку. Арут взял протянутую руку, по-прежнему не сводя с неё взгляда. Взявшись за руки, они так же молча направились в сторону калитки. При этом оба не отрываясь смотрели друг на друга.

Домочадцы совсем растерялись. Они переглядывались друг с другом, не в состоянии что-либо сказать или что-либо предпринять. Лишь один Мушег, который был растерян не меньше других, не выдержал и закричал:

— Арут, что ты делаешь… Мириам моя невеста. Куда ты её ведёшь?

Однако ни Арут, ни Мириам не обратили на него ни малейшего внимания. Они проследовали на улицу. За ними последовали обескураженные Ахмед с Мушегом, а за ними остальные домочадцы.

Шум привлёк внимание соседей. Некоторые из них выходили на улицу и едва ли ни сразу испытывали потрясение при виде этой странной процессии. Впереди шла девушка в одной ночной рубашке и с босыми ногами. Она держала руку парня, который выглядел прилично избитым. За ними шли двое молодых людей, с виду прилично одетых, а за ними человек пятнадцать мужчин с палками в руках и одетых во что попало. Никто не задался вопросом: а куда направляется процессия? Даже среди участников самой процессии. Настолько всё было необычно.

Через четверть часа после того как процессия покинула дом, показались стены одной из старейших армянских церквей в Эрзеруме. Двери церкви были отворены настежь. Не останавливаясь, Мириам и Арут вошли внутрь. Когда остальные вошли следом за ними, то увидели, что Мириам и Арут преклонили колени перед алтарём. Свидетели происходящего так и застыли с открытыми ртами в проходе. Они никак не могли понять, что это за шутка.

Услышав шум, откуда-то из-за маленькой двери появился местный священник, отец Григор. Он на мгновение остановился, с изумлением оглядывая странных посетителей, а более всего молодую пару, коленопреклоненную перед алтарём, затем вздохнув, взял Библию и подошёл к алтарю.

— Моя дочь что,… замуж выходит? — раздался в полной тишине обескураженный голос князя.

В ответ на эти слова священник приложил палец к губам, а в следующее мгновение раздался монотонный голос означающий начало брачного обряда.

Под сводами церкви раздался вопрос:

— Арут, клянёшься ли ты быть рядом с Мириам до самой смерти?

— Клянусь!

— Мириам, клянёшься ли ты быть рядом с Арутом до самой смерти?

— Клянусь!

Последовала короткая речь после этих вопросов и сразу после этого священник объявил их мужем и женой. К довершению полной растерянности присутствующих, священник откуда-то достал обручальные кольца и у всех на глазах Арут и Мириам обменялись кольцами, скрепив свой необычный союз ко всему прочему и нежным поцелуем. Оставив молодожёнов, отец Григор улыбаясь, подошёл к группе домочадцев Мириам и, обращаясь к отцу девушки, воскликнул:

— Воистину — пути господни неисповедимы!

— Я ничего не понимаю, — признался князь, — моя дочь вышла замуж… этот Арут…она себя так странно вела и…он тоже… потом ты… и эти кольца…

— Твоя дочь принесла кольца неделю назад, — улыбаясь, сообщил отец Григор.

— Моя дочь? — поразился князь. — Они, что, были знакомы раньше?

— Нет! Твоя дочь видела его во сне. Она знала, что его зовут Арут. Она знала, что он придёт за ней. Она говорила, что их соединил господь. Она принесла кольца и сказала, чтобы я готов был обвенчать их. Тогда я посмеялся над твоей дочерью. А сейчас мне остаётся ещё раз повторить:

Пути господни воистину неисповедимы!



Глава 8

Посольство России. 24 июня 1909года


Спустя две недели после описанных событий, Зиновьев быстрыми шагами вошёл в помещение экстренно созданного штаба при посольстве. Несмотря на то что обстановка в Константинополе оставалась по-прежнему спокойной, в самом посольстве она больше напоминала военную. Когда Зиновьев вошёл в помещение созданного штаба, там за круглым столом сидели пятеро. Четверо военных и один штатский. Стол был буквально завален всякого рода депешами и телеграммами. Зиновьев знал всех кроме одного. Моложавый военный сразу же представился Зиновьеву.

— Штабс-капитан Гревич! Прислан лично командующим кавказским фронтом для выяснения обстановки на месте!

— Добро пожаловать, штабс-капитан!

Затем коротко оглядев присутствующих, Зиновьев произнёс:

— Мне надлежит подготовить и отослать полный и точный доклад министерству иностранных дел. По этой причине, господа, я попрошу вас быть предельно точными. Сведения, которые мы с вами отправим, не должны подлежать никакому сомнению. Мне нужны только факты. Факты без эмоций. Хотя, признаюсь откровенно, господа, трудно порой сдержать гнев, когда вокруг происходят такие бесчеловечные зверства. Однако правительство и военное ведомство должны иметь объективную картину происходящих событий в Османской империи. Для начала это всё. По итогам нашего совещания будет составлен полный отчёт и направлен в Санкт-Петербург. Если у кого-то из нас будет особое мнение, об этом будет доложено.

— Приступим?

Садясь за стол, он обратился к человеку в штатском и попросил его доложить результаты поездки. Титулярный советник Шелковников, было, встал, но Зиновьев попросил рассказывать сидя. Разговор предстоял долгий. И в таких совершенно ненужных деталях не было необходимости.

— Слушаем вас, господин Шелковников!

Шелковников откашлялся и голосом с лёгкой хрипотцой заговорил:

— Я составил письменный отчёт по поводу увиденного мной в Адане…

— Мы хотели бы выслушать вас лично, господин Шелковников, — перебил его Зиновьев, — а доклад будет приложен ко всем остальным документам и отправлен министру иностранных дел.

Шелковников кивнул и через мгновение раздался его голос:

— Девятого июня я прибыл в Адану. Вид разрушенных кварталов не поддаётся никакому описанию. Уцелели лишь мусульманские кварталы, примыкающие к реке Сейхуну. Остальные дома, а их было не менее шести тысяч — это груды камней, щебня, кирпичей… обгорелых стен с выбитыми окнами, провалившими потолками и сгоревшими полами. Повсюду в этих кварталах стоит мёртвая тишина. Увидеть можно лишь бродячих собак, кошек и ворон. И лишь изредка несчастного армянина разгребающего остатки своего дома в поисках неизвестно чего.

Доподлинно известно, что сразу после начала Аданских погромов в город были введены регулярные войска. Однако, вместо того чтобы оградить мирных граждан

от обезумевших убийц, они присоединили свои усилия к оным. И вместе довершили полное уничтожение христианского населения. По самым скромным оценкам, в самой Адане и гаварах вырезано более тридцати тысяч христиан. Более половины из них составляли армяне. Преступники, совершившие это злодеяние, даже не думают скрываться. А зачем им скрываться, если у них есть суды и они сами вершат наказание. Власть и есть преступники. Они нашли зачинщиков погрома. Шесть армян были казнены на площади по обвинению в беспорядках… Право, шутка злейшая. Власти пытаются делать вид, что в Адане совершено праведное наказание, что и было мне высказано во время моего нахождения в городе. В ответ на эту нелепость я указал на действия крупных армейских соединений. Даже при крупномасштабных боевых операциях такие потери и разрушения не допустимы. И уж совсем не понятно отношение европейских государств к данному вопросу. На момент начала массовой резни Александриту и Мерсину заняли десанты. В порту Мерсины стояли семь военных судов. Они не предприняли никаких мер, тем самым поощряя власти к массовым убийствам.

— Правительство отрицает свою причастность к этим беспорядкам, — сосредоточенно слушавший Зиновьев заговорил с глубокой озабоченностью, — они утверждают, что эти злодеяния совершили курдские отряды, неподвластные им, и некоторые из бывших сторонников султана Абдул Гамида. События, произошедшие в Адане, стали достоянием всей Европы. Многие державы выразили протест против бесчеловечных убийств, однако… правительство и в частности Талаат паша, а так же Джемаль паша, заверили всех нас, что они сами не имеют и малейшего отношения к происходящим событиям, и что… они предпримут все меры для обеспечения христианского населения надёжной защитой, и в особенности коренного армянского населения.

В ответ на слова Зиновьева, Шелковников надел пенсне, прикреплённое к костюму, и достав из кармана какие — то бумаги начал читать:

«31 марта под председательством вали города Адана Джевада паши, состоялось секретное заседание губернского совета, на котором было принято решение об уничтожение армян.

В уезды разослали секретные указания относительно даты начала резни. Населению было роздано оружие и боеприпасы. Из тюрьмы освобождено 500 преступников.

1 апреля 1909 года на улицах Аданы появились толпы бесчинствующих турок. Они начали погромы, которые длились три дня. Жертв в эти три дня было малое количество. 10 апреля из Румелии в Адану прибыли силы, направленные правительством, якобы для поддержания порядка. Однако… вместо того чтобы оградить мирных жителей от бесчинствующих толп, они сами стали убивать. В итоге всё вылилось в страшную резню.

12 апреля в Адану входят регулярные войска и присоединяются к резне мирного населению. Она длится два дня. За эти две недели вырезано полностью армянское, болгарское и греческое население Аданы.

Погромы так же произошли во многих гаварах вилайета Аданы. В частности, с точностью известно о населённых пунктах Сис, Мисис, Айяс и Пайяс. Так же известно о зверствах, чинимых в Алеппском вилайете. И в частности, в населённых пунктах: Кирик — хан, Бейлан, Кесаб, часть Антиохии, Хаджин, часть Мараша, Келис, Османие, Хамидие и множество мелких армянских селений были вырезаны и сожжены полностью».

Шелковников сложил документ и, глядя на присутствующих поверх пенсне, добавил:

— Как я уже говорил, жертвы резни — несколько десятков тысяч мирных граждан; но их могло быть несоизмеримо больше. В ряде населённых пунктов, в частности мне известно о Зейтуне, Шейх Мурате, Аджне… местными армянами были организованы отряды самообороны. Что не позволило повториться случившемуся в Адане. Убийцам был дан жёсткий отпор.

Закончив, Шелковников положил документ перед Зиновьевым. За столом все молчали, осмысливая услышанное. Зиновьев, глядя на Шелковникова, добавил:

— Прошу заметить, отчёт господина Шелковникова полностью совпадает с донесением генерального консула господина Мавромати. И о том же телеграфировал в посольство князь Гагарин. Продолжим, господа?

Общая обстановка на сегодняшний день? — Зиновьев снова посмотрел на Шелковникова.

Тот снова прикрепил пенсне к карману костюма и уверенно ответил:

— Обстановка полностью стабилизировалась. Есть небольшие очаги, но это по большей части мелкие стычки. В общем можно на сегодняшний день считать обстановку в государстве достаточной спокойной. Христианское население успокаивается. Думаю, правительство на данный момент осознало свои ошибки и принимает меры к их устранению. Немало в этом вопросе сыграла роль европейских государств. И в частности Франции, Англии, Америки. Они оказали существенное давление на правительство младотурков.

Зиновьев кивнул, соглашаясь с такой оценкой ситуации.

— Несмотря на стабилизацию обстановки, мне поручено в самой жёсткой форме вручить ноту турецкому правительству. Министерство иностранных дел требует от правительства провести расследование произошедших зверств в Адане и строго наказать виновных. Здесь наша позиция совпадает с позицией других государств. Особым условием будет присутствие наших представителей на судебных заседаниях. Это обеспечит справедливую работу судов.

Зиновьев заметил, что один из находящихся за столом военных практически не слушает его. Это был мужчина лет сорока пяти в форме полковника. Он лишь покручивал усы и легонько постукивал пальцем правой руки по ладони левой. Он явно игнорировал весь разговор. Зиновьев не сдержался и обратился к нему со скрытым сарказмом:

— А что, господин Лущев… контрразведке не интересно присутствовать на нашем разговоре?

— Нет, господин Зиновьев, — не меняя позы, коротко ответил полковник.

— И почему же, позвольте узнать?

— Мы знали о том, что произойдёт и предупреждали правительство. Наша точка зрения на сложившуюся ситуацию была доведена до его императорского величества… но, к сожалению, — Лущев развёл руками при этих словах, — ей не придали значения. Как и сейчас игнорируют все наши донесения. Полнейший абсурд, господа, но именно так обстоят дела. Именно недооценка ситуации приводит к разрушительным результатам.

Слова представителя контрразведки, несомненно, привлекли внимание присутствующих.

— И какова ваша оценка сегодняшний ситуации, господин Лущев? — задал ему прямой вопрос Зиновьев.

— Какова наша оценка? — повторил Лущев, направляя прямой взгляд на Зиновьева. — Мы считаем необходимым начать военные действия силами сухопутных войск и флота.

— Война? — вскричал Зиновьев. — Да вы в своём уме, господин Лущев? На сегодняшний день нет ни одной причины для таких мер. Как вы смеете такое предлагать?

— Смею, — резко ответил Лущев, при этом он не сводил твёрдого взгляда с Зиновьева, — смею, господин Зиновьев. И моя позиция доведена до высшего командования. Османская империя является союзником Германии, а мы на пороге войны с ней. Так что рано или поздно нам придётся объявить ей войну. И поверьте, господа, рано или поздно нам всё равно придётся сделать то, о чём я говорю. Но тогда это будет сделано под влиянием вынуждающих обстоятельств, когда сейчас в наших силах остановить надвигающее безумие. Мы не должны позволить свершиться этому чудовищному преступлению.

Зиновьев, как впрочем, и все остальные за столом с недоумением посмотрел на Лущева.

— О каком преступлении вы говорите, господин Лущев?

— У нас на руках есть неопровержимые доказательства того, что правительством Османской империи подготовлен тайный план. И этот план предусматривает полное уничтожение армянского народа.



Глава 9

Талаат паша



Встреча Зиновьева с одним из трёх лидеров Османской империи состоялась в роскошном особняке Талаат паши.

Талаат паша- невысокий мужчина с уверенным взглядом. Он носил усы и обычную здесь папаху. Одевался всегда как европеец. В модный костюм, рубашку с высоким воротником, который опоясывал элегантный галстук. Таким он и появился перед Зиновьевым. Разговор состоялся в одной из гостиных дворца. Зиновьев и Талаат паша сидели на низеньких диванчиках, расположенных напротив друг друга. Между диванчиками стоял стол уставленный фруктами. Они встречались впервые, и некоторое время изучали друг друга. После короткого осмотра у Зиновьева осталось неприятное впечатление. Он почувствовал, что перед ним очень непростая личность. И сразу понял, что не сможет доверять ни одному слову этого человека.

Видимо паша понимал, что чувствует посол. На этот факт указывала едва заметная улыбка паши.

— Слушаю вас, господин посол, — нарушил молчание паша.

— Ваше превосходительство, речь как вы уже поняли, пойдёт о событиях в Адане, — Зиновьев говорил твёрдо и при этом смотрел прямо в глаза паше, — совершено чудовищном по масштабам преступление. Мы в курсе всех событий и с точностью знаем обо всех убийствах и преступниках учинивших эти злодеяния. Но даже произошедшие события в Адане не кажутся нам законченными.

— Каждый день поступают новые сообщения о зверствах чинимых вашими нотаблями и частями регулярной армии в отношении мирных армян. На сегодняшний день у меня на руках доказательства и свидетельства о десятках сожженных сел и деревень, население которых полностью вырезано. Убитых десятки тысяч. В связи с этими обстоятельствами Россия выражает решительный протест вашему правительству. В случае продолжения подобных действий, Россия оставляет за собой право принять необходимые меры. Экстренные меры. Надеюсь, вы меня понимаете, ваше превосходительство?

Талаат паша молча кивнул.

— Отлично понимаю, господин посол. В первую очередь хотел бы отметить, что нас не пугают угрозы. С чьей бы стороны они не исходили. Это первое, — Талаат паша встал и, заложив руки за спину, начал прохаживаться вдоль дивана. Его голос звучал негромко и размеренно. — Хотя мне понятна ваша позиция и ваша реакция на события в Адане. Что же касается вашей оценки происходящего,… не могу согласиться с вами, господин посол. Выражение «мирных армян» не уместно совершенно. В ответ на это я хочу напомнить о двух совершенно радикальных армянских партиях действующих на территории нашей империи. «Гнчак» и «Дашнакцютюн». Они занимаются распространением газет и листовок антигосударственного содержания. Они организуют теракты и снабжают оружием так называемые отряды разбойников «фидаи», которых по самым скромным подсчётам около ста. И все они действуют на нашей территории, — Талаат паша остановился и выразительно посмотрел на Зиновьева, словно придавая значениям словам, которым он вскоре произнёс: — Более всех событиями в Адане возмущается Франция и вы русские. Но никто из вас не говорит о том, что армяне ежедневно убивают граждан нашей империи…

— Это вы стоите за резнёй в Адане!

— Да как вы смеете такое говорить… — Талаат паша побагровел от гнева, услышав эти слова от Зиновьева.

— Ведь вы армян даже гражданами своей страны не считаете!

Зиновьев встал.

В течение сегодняшнего дня вы получите официальный документ подтверждающий наши намерения в отношения происходящих событий. Честь имею откланяться.

Талаат паша долгим и непонятным взглядом проводил Зиновьева. Едва посол покинул комнату, как в неё вошли два человека. Оба были приблизительного одного возраста с пашой и одеты точно так же. Они сели на диван, туда, где только что сидел Зиновьев.

— Ты допустил промах. Гуяр всё понял, — сказал один из них.

— Неважно, — отмахнулся Талаат паша, — поднялось слишком много шума из- за Адана. Мы должны приостановить все действия. У нас отношения с русскими хуже некуда. Русская армия стоит у наших границ. У наших берегов курсируют французские крейсера. А если подумать о том, с какой истерикой Франция бросилась защищать этих недостойных неверных,… может случиться всё, что угодно.

— Что же нам делать? Отказаться от наших планов? — спросил второй.

— Отказаться? — глаза Талаат паши сверкнули. На губах появилась зловещая улыбка. — Неверные подохнут. Все до единого подохнут. Подохнут как собаки. Такова воля Аллаха… и наша! Подготовим втайне план и одним ударом уничтожим это грязное племя.

— Не будет армян, не станет и «Армянского вопроса»!

Все трое обменялись зловещими взглядами после этих слов. Всё ещё расхаживая, Талаат паша продолжал говорить:

— А до тех пор кричите на всех углах, что во всём виноваты сторонники Абдул Гамида. Во всём виноваты курды, на которых мы не имеем влияния. Это они убили несчастных армян.

********************************************************************

Зиновьев вернулся в посольство. Он пребывал в удручающем состоянии. Почти сразу же после прибытия он попросил уведомить Лущева, что хочет с ним встретиться. Лущев не заставил себя ждать. После прихода, он некоторое время наблюдал за послом. Он видел, что посол находится не в духе и гадал о причине предстоящего разговора.

— Я думаю, вы были правы, господин полковник! — этими словами Зиновьев начал разговор. По — видимому Адана не конец, а начало. Я решил довести до высочайшего слуха эти соображения. Но прежде хотел посоветоваться с вами. Стоит ли это делать?

— Не стоит! — не раздумывая, ответил Лущев.

— И почему же, позвольте спросить? Не так давно вы сами говорили о необходимости начала военных действий. Что изменилось? Вы говорили, что существует план по уничтожению армянского народа, разработанный правительством Османской империи. Вы сомневаетесь в своих словах?

— Отнюдь, — возразил Лущев, — я лишь говорю вам: не стоит заниматься бесполезным делом.

— Объяснитесь, — попросил Зиновьев.

— Ещё в прошлом году каталикос всех армян удостоился аудиенции царя. Каталикос поставил в известность царя о бедственном положении армян. В частности, речь шла и о возможных массовых преследованиях со стороны правительства Османской империи. В ответ на это его императорское величество ограничился лишь заявлениями симпатий к армянскому народу. Наше ведомство проводит огромную работу. С риском для жизни добываем сведения,…но всё безрезультатно. Никому, по большому счёту, нет дела до армян. Всё, на что способно наше правительство — это выражать соболезнования и протестовать против этих зверств. Насколько мне известно, в других странах ситуация обстоит так же. Все говорят об «Армянском вопросе», но никто и пальцем не хочет пошевелить, чтобы этот вопрос разрешился справедливым образом. И такой подход сильно ухудшает положение армян.

— Почему вы так думаете?

— А разве не ясно? Османское правительство видит, что вокруг одни разговоры. Действия не предпринимаются. У них развязаны руки. Они осуществят свои гнусные планы, как только наступит такая возможность, или найдут настоящий повод. В моём понимании такой повод появится, когда начнётся война России с Германией. Уж тогда у них будут полностью развязаны руки.

— Ну и что нам остаётся делать?

Лущев безразлично пожал плечами.

— Наблюдать и выполнять приказы! Вот и всё. Остальное не в нашей власти.

— Похоже, это единственный выход, — не мог не согласиться Зиновьев, — к тому же, мы вполне можем ошибаться. И опасность, быть может, не так велика, как нам кажется.

— Вы думаете? — Лущев невесело усмехнулся. — Факты говорят обратное, милостивый государь. Факты говорят о том, что очень скоро правительство Османской империи впишет кровавую летопись в историю.



Глава 10

Решение

Родственники, друзья, соседи… друг за другом входили в дом Констандянов. Хозяин дома лично стоял у ворот и приветствовал каждого входящего. С его лица не сходила кислая улыбка. Он то и дело оборачивался посмотреть на дочь, которая вместе с остальными женщинами хлопотала за очень длинным столом, сооружённым посередине двора. За стол постепенно усаживались гости. На столе постепенно появлялось вино, армянский лаваш, зелень, отварное мясо из баранины и ещё несколько блюд из национальной кухни. Пока всё это выставлялось на стол, князь Констандян встретил последнего гостя. Оставив ворота открытыми настежь, он проводил женщину к столу и самолично усадил её. Усаживая её, он в которой раз угрюмо покосился на щебечущую вокруг стола Мириам и с недовольством произнёс:

— Сядь за стол как положено невесте.

Мириам, не прекращая своих хлопот, бросила на отца лукавый взгляд.

— Пап джан, я уже замужем. Свадьба прошла.

— Прошла у неё свадьба, — пробормотал Констандян, — да кто её только видел? Да и…жениха… мужа твоего нет. Ох, ох… всё не по нашему обычаю. Всё у вас не так.

— Муж спит. А что ему ещё делать? Он ведь всю ночь не спал… — Мириам осеклась, поняв, что сказала нечто, не подумав над возможным смыслом своих слов. Она украдкой взглянула на отца. Тот стоял с остолбеневшим видом. Многочисленные гости поглядывали на отца и дочь широко улыбаясь. Пока Констандян собирался с силами для того, чтобы сказать пылкую и назидательную речь о недопустимо оскорбительных нравах сегодняшней молодёжи… Мириам залилась настолько заразительным смехом, что ему оставалось только рукой махнуть и забыть о её словах. Что он и сделал.

Гостей собралось более ста человек. Всем хватило места. Хлопоты всё ещё продолжались над столом, когда Констандян попросил всех наполнить бокалы вином. Когда это было сделано, он поднял наполненный бокал с вином, и, оглядывая по очереди всех гостей, громко, с глубоким чувством заговорил:

— Спасибо всем за то, что пришли сегодня поздравить мою дочь! Так уж получилось, что она вышла замуж…неожиданно, — нашёл подходящее слово Констандян и продолжал таким же особенным голосом: — Счастье пришло в наш дом. Большая радость. Пусть не так, как положено по нашим обычаям… всё равно… это большая радость для нашего дома. Сегодня у нас радостное событие,… но первый тост я не могу выпить за счастье своей дочери,… первый тост я поднимаю в память о наших братьях и сёстрах, погубленных в Адане. В память о греках, болгарах… невинно убиенные всегда останутся в нашей памяти и памяти наших потомков.

Все гости как один встали и, не чокаясь, выпили. Опорожнив бокал, Констандян сел в центре стола, на место хозяина дома. В полной тишине гости приступили к трапезе. Мириам поставила на стол ещё два кувшина с вином, а затем, легонько подобрав полы длинного незамысловатого платья, торопливо направилась во флигель, находившийся за домом. Маленький деревянный домик с двумя отворёнными окнами… у Мириам сердце зашлось, когда она подошла к окну и, встав на цыпочки, посмотрела через него. Арут по-прежнему спал. Он лежал на животе, обнимая правой рукой подушку, на которой спала Мириам. Мириам с глубокой нежностью и болью смотрела на шрам и следы пулевых ранений. Два старых ранения и два новых. Одно чуть ниже шеи, второе в правом плече, рядом со следом старой пули. Мириам почувствовала, как нечто неудержимое несёт её к Аруту. Не теряя времени, она подтянулась и влезла в окно, а оттуда спустилась внутрь флигеля. Она только на мгновение во время этих перемещений потеряла Арута из виду.

— Дверь же есть, — раздался голос Арута.

Мириам ойкнула и быстро подняла на него взгляд. Арут лежал, опираясь на руку, и с глубокой нежностью и радостью улыбался ей. Мириам зарделась мгновенно от этого взгляда и этой улыбки. Она подошла к кровати и присев на корточки, очень нежно поцеловала Арута. Оторвавшись от него, Мириам мягко произнесла:

— Нас гости ждут!

— Иду, — Арут снова улыбнулся ей.

Мириам выпорхнула так же стремительно, как и появилась. Правда, на этот раз через дверь. Арут поднялся с кровати, разминая тело. На стуле лежала чистая одежда. В первые же минуты пробуждения он почувствовал, сколько радостей несёт в себе семейная жизнь. А Мириам…Мириам была чудом, которое послал ему бог. Она в одно мгновение стала для него миром прекрасного и счастливого, того…что он никогда не знал прежде.

Погружённый в счастливые мысли о Мириам, Арут оделся и вышел из флигеля. Чуть ранее одна из гостей за столом, пожилая женщина лет семидесяти с печатью глубокого страдания на лице… поднялась, держа наполненный кубок в правой руке. Видя, что женщина собирается что-то сказать, присутствующие замолкли, устремляя на неё взгляды. Чуть выждав, когда разговоры за столом затихли, женщина заговорила негромко. Голос её прерывался временами, видимо от чувств или воспоминаний.

— Я поклялась,…где бы я ни была, за каким бы столом ни сидела, обязательно подниму тост в честь одного из самых достойных армянских сынов, — женщина сделала паузу и, вздохнув полной грудью, под совершенную тишину, прерывистым голосом полным переполнявших её чувств, продолжила: — Я поехала в гости к дочери в Адан. Я была в Адане первого апреля. Я видела собственными глазами смерть несчастных. Я видела смерть своей дочери и зятя. Их выводили из домов и… резали ножами, саблями, топорами. Меня, двух моих внуков и ещё двадцать армян, согнали в кучу. Но нас не убивали. Я подумала, что нас пожалели… что они не станут убивать детей и женщин, ну а потом… потом, — женщина судорожно вздохнула, — нас всех повели на второй этаж какого-то балкона. В конце балкона полыхал огонь. Горел соседний дом. Пламя вырывалось из окон. Нас всех погнали туда. Турки хотели нас сжечь живьём…

Почти у всех сидевших за столом, почернели лица,… руки сжимались в кулак. Судорожно всхлипнув, женщина продолжала:

— Я бога молила о смерти… я молила, чтобы он не позволил мне увидеть… такую смерть моих внуков. И тогда… тогда… я увидела этого человека. Он появился позади турков. Я увидела его глаза,… в них была боль и гнев армянского народа. В тот миг я поняла, что мы спасены…

Женщина не выдержав, несколько раз судорожно всхлипнула.

— Он с горсткой людей спас нас. В тот день я ещё не раз слышала имя этого человека. И не только от армян. Я слышала разговор турок, которые говорили о «шайтане» который летает по городу и убивает всех. Тем же днём, ночью, когда нас из города выводили фидаи Сепуха, я снова увидела его. Он лежал на носилках. Он был в беспамятстве. Его ранили. Нас было несколько сот человек, и каждый из нас мог рассказать историю о том, как его спас этот человек. Мы все несли носилки. Несли по очереди. Никто не желал отказываться от этой чести. Даже раненые. Даже я несла их. Всю ночь пока мы шли, фидаи рассказывали о том, что совершил этот человек. Слушали со слезами на глазах. И всю ночь мы слышали, как он в беспамятстве повторял одни и те же слова: «Грек или армянин?»

Женщина высоко подняла руку и с невыразимой гордостью произнесла:

— За Арута Акопяна! За Кес Арута!

Все встали. Констандян замер с бокалом в руках. Он не ожидал услышать имя, которое произнесла женщина. Сама же женщина собиралась выпить и уже поднесла вино к губам, но… так и застыла… а через мгновение она поставила бокал на стол и выйдя со своего места куда-то направилась. Все удивлённо проследили за ней. Женщина обошла стол и подошла к одиноко стоявшему молодому человеку. Всхлипнув, она опустилась перед ним на колени и прижалась губами к руке. Арут взял её за плечи и поднял.

— Не позорь меня перед всеми, мать, — прошептал Арут, обнимая женщину, — это мне нужно стоять перед тобой на коленях.

Арут проводил женщину до её места. Он уже собирался снова заговорить с женщиной, успокоить её, когда заметил стоявшую в воротах одинокую фигуру Мусавата Али. Арут оставил женщину и быстро направился к нему. Остановившись в двух шагах от Мусавата Али, он склонил голову, приветствуя его приход.

— Отец…

— Ничего не говори, — остановил его Мусават Али. В глазах имама, которые неотрывно смотрели на Арута, светилась глубокая нежность, — я всё слышал и всё понимаю. Время такое… когда сердце приходится разрывать пополам. Я пришёл сказать, что тебя ищут. За твою голову назначена награда. — Мусават Али дотронулся рукой до головы Арута, а потом прижал к своей груди и прошептал:- Больше мы не увидимся. Я буду молить аллаха, чтобы он даровал тебе долгую жизнь… сын мой!

Сказав эти слова, Мусават Али ушёл. Арут долго смотрел ему вслед, а потом вернулся за стол и сел рядом со счастливой Мириам, которая не сводила с него взгляда. Погружённый в мысли об отце, Арут не замечал восхищённых взглядов направленных в его сторону. Как не замечал, что гости один за другим, поднимались и провозглашали тосты в честь него. Арут задумался. Слова Мусавата Али позволили ему полностью осознать происходящее. А ведь в последние дни он мечтал о спокойной семейной жизни. О детях. О Мириам. О своём доме… но, по всей видимости, его мечтам не суждено было сбыться. Мириам видела, как помрачнело лицо Арута, и взяла его за руку. Арут встрепенулся, отрываясь от своих размышлений. Послышался голос Констандяна, в котором явно слышалось глубокое уважение:

— Арут джан, я не знал про Адану!

Арут только бросил взгляд в его сторону и коротко ответил:

— Если бы меня не ранили, я остался бы до конца в городе!

— Мы должны отомстить за Адану, — послышался за столом чей-то гневный голос.

— Отомстить? — Арут гневно сверкнул глазами. — Мы не мстить должны, не мстить. Как вы все не понимаете. Вот ты, — он обратился к говорившему, — что ты будешь делать, если завтра придут к тебе домой и убьют твою семью? Тебе нужна будет месть? Что это даст? Твоя жизнь будет хуже смерти. Ты будешь завидовать тем, кого уже не будет на этом свете… не мстить мы должны за мёртвых, а защищать живых. Только так мы сможем выжить. Нужно сплотиться… всем вместе и каждый из нас должен защищать семью другого так, как будто это его собственная.

Арут залпом опорожнил бокал вина. Все слушали его с глубоким вниманием. За столом раздался робкий голос:

— Что скажешь, брат Арут? Нам что, надо всё бросить и податься фидаи?

— Нет, — прозвучал твёрдый ответ, — Но взяться за оружие придется всем, иначе нам конец.

Констандян поднялся, желая прекратить эти разговоры. Как- никак, сегодня состоялась свадьба его дочери. Достаточно о плохом. Настал и веселья час. Констандяна сразу поддержали. Как бы тяжело не было на душе, мы должны веселиться, мы должны предаваться радостям жизни, когда выпадает такая возможность. Ведь кто знает… что нас ждёт впереди. Пир длился до поздней ночи. И уже глубокой ночью гости начали расходиться по домам. За столом остались лишь сам Констандян, домочадцы, Арут и Мириам. Они о чём- то шёпотом разговаривали, когда Арута спросили о том, что он думает делать дальше. У Арута был ответ на этот вопрос. Он хотел ответить, но снова послышался голос Констандяна:

— Арут, сынок, может, правда бросишь свою жизнь? У меня есть хорошее дело. Дам тебе равную долю. Останешься в нашем доме. Будем считать тебя родным. Всё у тебя будет. Ни в чём не будешь терпеть недостатка. И мне хорошо. Ты рядом. Дело сразу в гору пойдёт. Что скажешь? Да и Мириам будет рада…

Арут посмотрел на Мириам. Она гладила его руку и смотрела с такой любовью, что он почувствовал себя плохо. Он почувствовал, что ему не хватит мужества признаться ей в том… что решение уже принято. У него было такое чувство, будто он обманет Мириам, если выскажется с полной откровенностью. Пока Арут мучился, не зная, что ответить, послышался голос Мириам:

— Место Арута там, где его друзья. Там, где льётся наша кровь. Там, где он может помочь обречённым и дать им надежду. А я… я буду ждать его. И каждую минуту, проведённую с ним, почту за великое счастье, — Мириам дотронулась рукой до его щеки и прошептала:- Не думай обо мне. Думай о нашем несчастном народе!

— Такая жена как ты… подарок божий. Я бы лучше не выразил свои мысли…

Арут крепко обнял Мириам.

— Что бы ни случилось, Мириам, как бы далеко я не был… мы всегда будем вместе, Мириам… клянусь тебе.

Констандян и остальные домочадцы молча смотрели на обоих и втихомолку вздыхали. Чуть позже Мириам собрала вещи Арута в узелок и ещё один узелок с едой. Положив всё это в хурджин, она отдала его Аруту. Арут стал прощаться со всеми. Констандян куда- то исчез. Напоследок Арут прощался с Мириам. Они несколько минут шёпотом разговаривали и сразу после этого Арут, вскинув хурджин за плечо, направился к воротам. У самых ворот его остановил голос Констандяна. Он появился, ведя в узде лошадь. Он подвёл её к Аруту и протянул поводья.

— Коня-то возьми, а то люди скажут… зять Констандяна и ходит пешком.

Арут широко улыбнулся, а в следующее мгновение обнял тестя и вскочил в седло. Ещё долго Констандян обняв за плечо свою дочь, смотрел вслед ускакавшему Аруту. Они чувствовали себя почти счастливыми. Позади были тяжелейшие годы гонений и репрессий. Сотни тысяч армян погибли. Но им удалось выжить… да и не только, а и налаживать свою жизнь.

Кровавый 1909 год близился к завершению.



Глава 11

Константинополь. Утро 24 апреля 1915 года Российское посольство


Телеграфист с заметным сочувствием смотрел на бледного и потерянного Лущева. Полковник ещё, уже в который раз, взъерошил свои волосы и чуть подумав, показал рукой на аппарат.

— Ещё одну шифровку…. Телеграфист приготовился

— Прошу…нет… умоляю ваше превосходительство содействовать в скорейшем начале военных действий России против Османской империи на территории Западной Армении. В нынешней обстановке дорога каждая минута.

Чуть позже телеграфист протянул обратную телеграмму.

— Предпринимаю все возможные действия. Однако военные действия возможны лишь через несколько месяцев.

Лущев схватился за голову.

— Несколько месяцев… несколько месяцев

Он вышел из телеграфной и прямиком направился в кабинет к Зиновьеву. Посол находился едва ли не в худшем состоянии, чем сам Лущев.

— Шесть лет мы их предупреждали,…а они говорят…через несколько месяцев, — с ходу бросил Лущев и буквально упал в кресло, — понятия не имею…что делать… всё так отвратительно, что и слов нет. А у вас есть новости?

Посол отрицательно покачал головой.

— Ни одной хорошей. Все дипломатические представительства считают, что происходящее является внутренним делом Османской империи. Нам не позволяют вмешиваться в события. Только наблюдать.

— Как это мерзко, как бесчеловечно, — Лущев выглядел необычно мрачным, на лице проглядывались оттенки презрения; весь мир вопил об армянском вопросе, а теперь… когда армяне попали в тяжелейшее положение…никому и дела нет. Мерзость…

Повисло тягостное молчание. Неизвестно, сколько бы оно продлилось, если б в дверях не появился сотрудник посольства.

— Ваше превосходительство, некто Махмут бей просится к вам на приём!

— Кто? — Лущев едва не подпрыгнул в кресле, услышав это имя.

— Вы его знаете? — Зиновьев посмотрел на Лущева.

— Знаю. Это наш резидент. Долгие годы работает на нашу контрразведку. Не понимаю, как он решился прийти сюда. Если об этом станет известно, он и дня не проживёт.

Услышав этот ответ, Зиновьев кивнул головой сотруднику посольства. Тот ушёл, а через несколько секунд возвратился в сопровождении Махмут бея и сразу же вышел. Махмут бей был бледен и необычно взволнован. В руках он держал какой-то свёрток.

Лущев пошёл ему навстречу.

— Ты же сильно рискуешь, — начал было Лущев, но Махмут бей резко прервал его:

— Не время, господин полковник! — Махмут бей подошёл к столу, за которым сидел Зиновьев и положил на него свёрток.

— Здесь все документы, касающиеся планов Османского правительства в отношении армян. Мы передадим эти данные во все дип. консульства. В какие сможем — поправился Махмут бей. — Вы все будете знать, что произойдёт. И не говорите потом, что вы ничего не знали. Честь имею!

Махмут бей собрался выйти, но его остановил Лущев.

— Что произошло, Махмут бей? — негромко спросил он.