Глава 25



Не успела я толком побросать свои вещи во внедорожник Брайса, и застегнуть ремень безопасности, как джип уже развернулся с пробуксовкой и мы погнали. Я уловила движение в лесу рядом с домом. Это был Никки, едва различимый в зеленой листве деревьев. Должно быть, была его очередь караула. Я не махала, не делала ничего, чтобы не привлечь к нему внимания — как он сам и другие учили меня — но я наблюдала за ним, пока мы ехали и пока первый поворот не скрыл его из виду. Я не поцеловала его на прощанье и не думала о нем, пока не увидела его в лесу. Если уж я могла забыть о ком-то столь отличном в постели и столь же опасном, как Никки, то это просто подтверждало, что слишком много мужчин было в моей жизни. Весь прикол в том, что я не знала, как, черт возьми, это исправить.

— Ты не обидишься, если я скажу, что эти двое — самые красивые из когда-либо виденных мною людей? — прокомментировал Брайс, когда мы сворачивали, стараясь не отставать от спецназовской машины.

— Да пожалуйста, только не переверни нас в кювет. — Я вцепилась в чертову ручку над дверью, пытаясь не вывалиться.

— Прости!

— И спасибо за комплимент, — сказала я.

— Тот, в лесу — тоже один из твоих? — Он резко затормозил у следующего поворота, и я уже решила, что мы окажемся в канаве, но он сумел выровнять машину; дворники со свистом сметали листья, прилипающие к ветровому стеклу.

— Блядь, Брайс, — выругалась я. — И — да, он мой.

— Извини, — повторил он. — Мне все никак не найти и одного такого красавчика для совместной жизни, как же тебе удалось столько набрать?

— Сама ума не приложу, — буркнула я.

— Что? — переспросил он.

В лобовое стекло снова ударила ветка дерева, и я рявкнула на него:

— Сбавь скорость, или я за себя не ручаюсь!

Он быстро метнул взгляд на меня, затем чуть снизил скорость, может быть, так на него повлияло выражение моего лица, или тот факт, что я мертвой хваткой вцепилась в ебучую ручку и в свой браунинг БДМ. Я бы не выстрелила в него на ходу, конечно, но к тому времени, когда мы завернули за спецназовской тачкой, меня здорово укачало. Меня в жизни никогда не укачивало в машине.

— Обратно поведу я, — выдавила я, когда мы начали останавливаться.

— Ты выглядишь слегка позеленевшей, Блейк, — сказал Хилл.

— Брайс — ты дерьмовый водитель, — ответила я.

— Эй, — возмутился он.

Я просто посмотрела на него, и он, наконец, кивнул.

— Прости, я не привык к холмам и колдобинам.

Мы разделились на две группы, чтобы взять под контроль оба входа. Брайс шел с одной, я — с другой. У нас был шанс освободить дом без стрельбы, и если в нем находился кто-то, не спящий в дневное время, и вздумай он побежать, то попал бы прямо в лапы одной из двух групп. Спецназу, как правило, требовалось больше времени, чтобы разведать и спланировать действия, но день шел на убыль, и времени не было. На выбор было два варианта: идти после наступления темноты и наверняка столкнуться с проснувшимися вампирами или идти сейчас без предварительной разведки и тщательного планирования. В охоте на монстров полно моментов, когда есть очень плохой выбор или его нет и вовсе. Я бы предпочла воспользоваться плохим выбором, нежели оказаться без вариантов вообще, и команда работала со мной достаточно долго, чтобы доверять моим суждениям. Мы проверили экипировку, разделились, и договорились о примерном плане действий, надеясь, что ничто большое и страшное его не нарушит. Посмотрев на быстро темнеющее небо, я взмолилась: «Боже, позволь нам все закончить до того, как вампиры поднимутся на ночь». Я не верила, что Бог будет задерживать солнце в небе для нас, но только то, что вы наверняка не получите что-то, не означает, что вы не должны просить его, потому что вдруг ангелы все-таки окажут вам поддержку.







Глава 26



Я вошла в дом вслед за высокой, облаченной в черное фигурой Хилла. Киллиан, который был выше меня всего на несколько сантиметров, и Юнг — тоже немногим выше нас — находились сразу за мной. Сэвилл, возвышающийся над всеми нами, использовал таран, чтобы открыть дверь. Он замыкал шествие. Я не оглянулась, чтобы посмотреть на него, а просто знала, что он там. Я доверяла каждому в этом отряде выполнять свою работу. Задача Сэвилла заключалась в прикрытии всей группы, чтобы никто не смог пробраться внутрь и застать нас врасплох, пока мы истребляем вампиров. Моя с Юнгом задача состояла в разделении десятка вампиров между собой. Хилл оставался у моего плеча со своей винтовкой AR-15 и прикрывал меня, на случай, если кто-то из «мертвяков» окажется слишком живучим. Киллиан оставался рядом с Юнгом, делая то же самое.

Гостиная была совершенно обычной: большой диван, маленькая кушетка для двоих, плюшевый лежак перед небольшим телевизором, и только вампиры в рядочек портили всю идиллию. Большинство были в застегнутых до конца спальных мешках. Парочка завернута в простыни. В фильмах наподобие «Дракулы, Принца Тьмы», везде гробы и канделябры, но большинство жилищ современных американских вампиров напоминают скорее ночной сейшен, чем склеп. Они совершенно не думают о зрелищности.

Сэвилл раздвинул плотные шторы на окне позади нас, чтобы впустить солнечный свет уходящего дня. Большинство этих вампиров были, вероятно, слишком молоды, чтобы проснуться до полной темноты, но если кто-то из них был достаточно стар, чтобы восстать раньше, то солнечный свет в комнате не дал бы ему этого сделать. Во-первых, светило, так же, как и гробы, удерживало бы их мертвыми для всего мира. Во-вторых, если они были достаточно сильны, чтобы проснуться при свете, падающем снаружи, то жар солнечных лучей заставил бы их долго и упорно раздумывать о необходимости так рано высовываться. Конечно, когда мы начали их расстреливать, они могли бы рискнуть, но это была лучшая из всех имеющихся у нас мера предосторожности. Когда ты охотишься на вампиров, солнце — всегда твой самый лучший друг.

Вечерний свет заполнил полкомнаты, давая нам понять, что спальные мешки, были разных цветов, как если бы они покупали их оптом на какой-то распродаже, или просто не хотели путаницы, чтобы никто не забрался в чужой мешок по ошибке. Один комплект белья был весь в мультяшных героях. Я надеялась, что это просто в продаже были только такие простыни, но подозревала, что дело было совершенно не в этом. Тело под ними выглядело совсем небольшим, но это было четвертое на моей стороне и пятое на стороне Юнга; и нам предстояло немало работы, прежде, чем мы до него доберемся. Я прижала винтовку к плечу и кивнула Хиллу. Он опустился рядом с первым мешком и открыл его. Для того, чтобы открыть большинство хороших спальных мешков нужны обе руки, поэтому Хилл пожертвовал возможностью быстро использовать оружие и доверил мне прикрывать себя, и уж поверьте, это была самая наивысшая оценка, которую любой из этих парней мог дать другому. Я сконцентрировалась на сукином сыне и приложила все усилия, чтобы быть достойной ее.

Волосы были светлые, но не выцветшие, как лицо. Лицо было молодым и скорее всего женским, но это не имело значения, и, честно говоря, я старалась не думать об этом. Хилл сфотографировал его на компакт-камеру; я прицелилась между этими блаженно закрытыми глазами и спустила курок. Отдача чуть качнула меня назад, но лицо вампира превратилось в кровавое месиво. Не обезглавливание, но чертовски близко к нему, и всего с одного выстрела. Выстрелы винтовки Юнга вторили моим. Из глубины дома раздались отдаленные винтовочные выстрелы: Брайс со своими, зачищали дальние спальни, где лежали остальные вампиры.

Хилл и я перешли к следующему мешку. Темные волосы, бледная кожа — бах! Афроамериканец, крупного телосложения, мужчина — бах! Длинные светлые волосы, девушка — бах! Лысый, престарелый мужчина — бах! Мы перешли к простыням с мультяшной карикатурой.

Хилл попытался размотать их, но они были слишком туго завернуты. Юнг разбирался с фигурой в простыне рядом, а Киллиан присел на колени рядом с Хиллом и они оба со всей осторожностью постарались развернуть свертки.

Хилл развернул первый, и показавшееся в нем лицо было таким молодым. Не больше восьми-девяти лет, на момент его смерти. Превращение в вампира кого-то столь юного является незаконным и приравнивается к растлению малолетних, что неизбежно влекло за собой смертный приговор для обратившего ребенка вампира. Большинство вампиров сами убили бы любого, обратившего ребенка и им не нужны были никакие человеческие законы для того, чтобы знать, насколько неправильно это дерьмо. Я бы предположила, что это тельце было мертво уже в течение многих десятилетий, задолго до новых законов, но поскольку Хилл закрывал картину, мы этого не знали. Это мог быть чей-то пропавший ребенок. Какой-то маленький мальчик на пакете молока[23] прямо тут, под моим дулом. Вампиры — все еще люди, которыми они были прежде, чем умерли к добру или худу, поэтому если бы это был чей-то потерянный ребенок, то у них мог быть шанс вернуть его, но он никогда уже не повзрослеет, никогда не вырастет…, я никогда еще не встречала вампира моложе двенадцати лет на момент смерти, который в конечном итоге не сошел бы с ума.

— Блейк, — позвал Хилл.

Я моргнула и всадила пулю в это молодое, мертвое личико. Оно взорвалось красным месивом, словно переспелая дыня, хотя дыни не кровоточат и не разбрызгивают вокруг мозги с осколками черепа. Вампир Юнга был старше, хоть и выглядел как подросток, и голова у него взорвалась эффектным красным туманом.

Я молилась, чтобы оба ребенка оказались самыми старшими вампирами в комнате. Не хотелось бы, чтобы заснятые кадры стали последними воспоминаниями для их родителей.

Я еще раз оглядела ряд, все были окровавлены. Света осталось совсем мало, солнце почти зашло. Нужно было снова пройти вдоль ряда и выстрелить каждому в грудь, но если бы они рано поднялись, у них все равно больше не было глаз, чтобы запугивать всех «вампирским взглядом», либо ртов, чтобы кусать несчастных жертв, они лишились всех основных вампирских примочек.

Мы с Юнгом начали прямо с места, где и стояли. Хилл и Киллиан отодвигали мешки и отбрасывали в сторону простыни, открывая нам цель. Я была абсолютно уверена в безопасности, если у них к хренам были снесены бошки, потому что тогда они точно мертвы, но если вы собираетесь пробивать сердце вампира, то всегда стоит видеть свою цель. Всегда лучше как следует прицелиться.

Мы прошли вдоль ряда, пробивая сердца. Даже, несмотря на специальные беруши, в ушах раздавался специфический звон, когда мы закончили. Зашло солнце, я почувствовала это всей кожей, как будто по моему сердцу провели рукой, а спустя секунду почувствовала оставшегося в живых вампира.

— Мы одного пропустили! — закричала я.

Хил взглянул на тела:

— Они мертвы.

— Не в этой комнате.

Киллиан произнес в рацию:

— Блейк говорит вы одного пропустили.

— Здесь все мертвы, кроме нас, — отозвался Дерри.

Затем начались крики, а за ними выстрелы. Мы вернулись в боевой строй, сначала Хилл, потом я, Юнг, Киллиан, Сэвилл. Сделав это без вопросов, не говоря друг другу ни слова. Мы вернулись к построению, правда, сейчас надо было бежать в остальные комнаты, помогать другим бойцам, на звуки выстрелов и криков, потому что такая уж у нас была работа — спешить навстречу трудностям.







Глава 27

p>



Хилл нырнул в ближайшую небольшую спальню, и едва ступив за порог, крикнул:

— Чисто! — Что для всех нас означало — не мешкая ни секунды двигаться к следующей спальне. В любом случае, крики слышались именно оттуда, и если бы со мной не было спецназа, то я бы сразу рванула туда, но никогда не стоит забывать о предусмотрительности и учитывать возможность, что плохие парни могут оказаться у нас в тылу. Хилл сообщил, что первая комната чиста, значит, беспорядок разворачивался во второй. Я все равно сначала направилась бы во вторую, хоть это и было бы против правил.

Мы с Хиллом вошли, он сдвинулся вправо и я последовала за ним. Юнг и Киллиан пытались протиснуться за нашими спинами, но места в спальне ни для кого больше не хватило. Троим ребятам пришлось остаться снаружи, потому что ни одного квадратного сантиметра не занятого вооруженным человеком просто-напросто не было. Дерри фактически стоял на коленях на залитой кровью кровати с двумя окровавленными фигурами на ней, потому что на полу не было места. Брайс был в изножье кровати, перед кучей кровавых спальных мешков. Хилл сориентировался правильно, потому что Монтегю со своей широченной спиной стоял слева, прижимая винтовку к плечу. Мы осмотрелись, определяя, куда все они целились, но это был Гермес, стоящий в углу между шкафом и тумбочкой, и все целились в него, а он целился в них. Что за херня здесь твориться?

Я уловила движение за большим парнем, мельком увидев бледную руку, и была уверена, что за ним вампир. В кино лицо Гермеса показали бы крупным планом, чтобы можно было видеть его глаза и понять, что он находится под воздействием вампира, но в реальной жизни лицо было закрыто низко надвинутым шлемом. Он держал винтовку так же уверенно, как и остальные, но целился в свою команду, так что становилось понятно, что ему оттрахали мозги.

Мне хотелось спросить, что пошло не так. Как это случилось? Но для вопросов не было времени. Прямо сейчас нам необходимо было принять решения. Решения, которые не приведут к гибели кого-то из наших людей.

Монтегю пытался сохранять спокойствие:

— Гермес, я помог тебе собрать качели для детишек. Помнишь?

Протокол подразумевал оказание помощи человеку под чарами, чтобы он мог вспомнить себя. Считалось, что он все еще где-то здесь и пытается освободиться. В принципе неплохая идея.

— Почему ты подстрелил эту женщину, Монти? — спросил, судя по голосу, не на шутку удивленный Гермес.

— Она вампир, — ответил Монтегю, стараясь произносить все медленно и спокойно. Кричать уже не было смысла, нам надо было погасить конфликт.

— Нет, ты ошибаешься. Она человек, и ты в нее выстрелил. — Он сказал это, словно сомневаясь, что все в порядке. Гермес понимал, что здесь что-то не так: может его сознание все еще где-то поблизости?

— Гермес, ты меня знаешь, ты знаешь всех нас, мы бы никогда не открыли огонь по невинной женщине.

— Нет, — медленно ответил Гермес, — не открыли бы.

Она причитала, прячась за ним:

— Пожалуйста, не дайте им меня убить! Пожалуйста!

— Вы, может, и нет, но кто-то ведь в нее стрелял, — заметил Гермес, и его плечи дернулись едва заметно. — Его я не знаю. — Он указал на Брайса.

— Это он в меня выстрелил, — проскулила женщина дрожащим голосом, в котором слышались слезы.

Ствол винтовки Брайса дрогнул, и я услышала, как он сказал:

— Прошу прощения… — И тут запылали освященные предметы. Она использовала свой голос, и это была другая вампирская сила. Попытка зачаровать взглядом не всегда заставляла освященные предметы светиться, за исключением того, на кого было направлено воздействие, но голос, голос с дурными намерениями, это делал со всеми.

Оружие Брайса вернулось на место, твердо нацеленное вперед, но целиться нам было особо некуда. Никто из нас не выстрелил бы в Гермеса, а попасть в вампира, прячущегося за ним, возможности ни у кого не было. Дерьмо.

Мой крест тоже вспыхнул бело-голубым пламенем, святой огонь никогда не жег, до тех пор, пока не касался вампирской плоти, но он был очень ярок. Я была рада, что в комнате светло, иначе этот свет мешал бы стрелять, но теперь он немного рассеивался в общем освещении, и я могла смотреть через него, правда, единственное, что мне действительно было видно — это Гермес.

От него не исходило никакого священного сияния. Она уговорила его снять с себя святыни, или сорвала их с него, прежде чем начать трахать его мозги. Если бы на нем все еще было что-то надето, у нее не было бы возможности им манипулировать, если он верующий. А может, Гермес на миг усомнился? Позже я смогу побеспокоиться и о его кризисе веры.

Вампирша крикнула: «Помоги!»

У меня была буквально секунда, чтобы опередить Гермеса, и я рванула, выжимая из своего тела все, на что оно было способно. Мне удалось сделать рывок почти сверхъестественно быстрым, я упала всем телом на Брайса, сбив его с линии огня. Выстрел раздался раньше, чем мы с Брайсом приземлились на пол. Брайс упал на окровавленные спальные мешки, я — на него сверху. Кровать скрыла нас из виду и от возможных поражений.

Хилл проорал:

— Блейк!

Я смогла сказать единственное, что пришло на ум:

—Здесь!

— Передо мной, то же самое!

Мне потребовалась секунда, чтобы понять, и я надеялась, что правильно истолковала загадочное сообщение, потому что, если я окажусь не права…, но я доверяла Хиллу, он доверял мне. Я соскользнула с Брайса и отползла за угол кровати, поднялась на одно колено, держа винтовку перед собой и уперлась кончиками пальцев руки и второй ногой в ковровое покрытие, чтобы сильнее оттолкнуться.

Я прошептала молитву и представила Гермеса, впечатывающегося в стену, способ, который вы применяете в дзюдо, когда бросок нацелен не на мат, а немного ниже его. Я оттолкнулась от пола и бросилась на Гермеса, надеясь сделать это быстрее, чем он в меня выстрелит, и, надеясь, что другие парни успеют уложить его прежде, чем это сделает он.

Подобно волшебству; в один миг я была на полу, а в следующий — удар в нижнюю часть надвигающегося на меня тела Гермеса — все, что я успела заметить. Это походило на отбросившую его назад гигантскую руку. Раздался резкий треск, хруст, звук удара, а затем женский вопль. В какой-то момент я почувствовала, как тело Гермеса отталкивается от меня, увидела бледную руку, торчащую за его спиной, а затем — парни позади меня, их руки, хватающие винтовку Гермеса, его самого. Я подняла свою винтовку, чтобы найти тело, которому принадлежала та бледная рука, когда краем глаза заметила появившийся рядом с собой ствол другой винтовки. Я упала на колени и успела только отвернуть голову, как винтовка так громко рявкнула совсем рядом с моей головой, оглушая меня.

Вспышка заставила меня зажмуриться, хоть глаза и были защищены, и, несмотря на специальные наушники, это никак не спасло мои уши. В голове стоял странный как шум прибоя приглушенный гул. Голова звенела от близкого выстрела, и я пыталась осмотреться и понять, что происходит.

Голова вампирши исчезла, снесенная пулей Монтегю. Ее тело было буквально размазано по стене как в мультфильме. Я ясно могла рассмотреть ее ранение в грудь и теперь поняла, почему пошло что-то не так. Рана была слишком высоко и далеко слева. Да, кто-то стрелял в ее открытую грудь, но не попал в сердце. Вокруг ее тела на стене осталось много следов от пуль, и думаю, что это от того, что Гермес палил в нее без остановки.

Двое наших парней навалились на Гермеса, вжимая его в кровать и сковывая запястья наручниками. Если бы вампир еще не был мертв, то его сознание все еще находилось бы под воздействием. Монтегю склонился надо мной. Он держал меня за руку и, вероятно, что-то говорил, но я не слышала. Скорее было похоже на какой-то звук в конце тоннеля: все заполнили какие-то хлопки, стуки, эхо от ударов, но понять я ничего не могла.

Он сорвал с себя маску, и я смогла увидеть, как двигаются его губы. Я узнала свое имя, но только покачала головой и попыталась пожать плечами под всем этим снаряжением. Я подняла руку и помахала ею у своего уха, качая при этом головой.

Я поймала его взгляд, бормоча:

— Извини. — Он ощупал меня до самых ног и я позволила ему это сделать. Он заорал мне прямо в ухо:

— В тебя попало?

Я не почувствовала никакой боли или удара, значит выстрел не причинил никакого вреда, кроме частичного оглушения. Я покачала головой. Он оставил меня и занялся сковыванием запястий мертвых вампиров. Это была стандартная процедура: сковать в доме всех, даже мертвых, на тот случай, если кто-то вдруг окажется недостаточно мертвым, чем может показаться сначала. Они вывели Гермеса из комнаты, но Хилл, встал на колени в ногах кровати. Ох, дерьмо, Брайс! Пожалуйста, Боже, не дай ему умереть в его первую ночь.

Хилл надавил на плечо Брайса, но он сидел, моргая, значит — живой. Ура, бля, ура! Далекий вой сирен прорвался сквозь гул в ушах. Мой слух возвращался, и я начала различать обрывки звуков почти сразу, как только подумала об этом.

— Сломано несколько ребер. — И я повернулась к Хиллу и Брайсу.

Голос Брайса был тихий, но четкий:

— Спасибо, что спасла мою… но нельзя было это сделать…

Я, конечно, рада полученной от него благодарности за то, что спасла его от выстрела в грудь, но, вероятно, благодаря моим «оберегающим» действиям, у него сломано несколько ребер. Я обозвала его неблагодарным сосунком. Мы засмеялись, и он дернулся от боли, а затем к нам подошли двое мужчин в другой униформе и с носилками. Прибыли медики, а значит, моя работа закончена. В мои обязанности не входило исцелять раненых, она заключалась в укладывании замертво мертвецов.

Я посмотрела на окровавленную кровать, кучу спальников за Брайсом и Хилом. Свою задачу я выполнила. Затем я вышла из комнаты, чтобы «скорая помощь» могла завершить начатое.







Глава 28



Если бы я была сама по себе или маршалом другого сверхъестественного подразделения, то могла бы отправиться прямо домой, но работа со СВАТ означала, что я должна предоставить свою версию событий, так как у нас имелись раненые офицеры.

Я сидела за небольшим столиком, нагнувшись над очередной чашкой поистине поганого кофе, чувствуя, как стягивается, засыхая кровь на моих штанах, когда я поерзала на жестком металлическом стуле. Двое мужчин в опрятных костюмах сидели напротив меня, задавая одни и те же вопросы по дюжине раз. Меня это начинало уже доставать.

— Как офицер Гермес сломал ногу? — спросил детектив Престон.

Я подняла взгляд от поверхности стола и посмотрела на него. Офицер был высоким, худым, лысеющим, и носил, слишком маленькие и круглые для его овального лица очки.

— Вы снова и снова задаете одни и те же вопросы, потому что думаете, что припрете меня к стенке, и я поведаю вам увеселительную историю или вам, ребята, просто нечем заняться?

Я потерла глаза, чувствуя себя так, словно в них сыпанули песка. Как же я устала.

— Мисс Блейк…

Я подняла взгляд и знала, что он получился недружелюбным.

— Маршал, маршал Блейк, а вы продолжаете забывать это, то ли намеренно, то ли потому, что засранец. Так какой вариант верный? Это такая тактика или обычная грубость?

— Маршал Блейк, нам нужно понять, что произошло, чтобы предотвратить это впредь.

Второй детектив откашлялся, и мы оба взглянули на него. Он был старше, полнее, словно не был в спортзале лет десять, а то и больше. Его седые волосы были коротко подстрижены и открывали мягкие черты лица.

— Чего я не понимаю, маршал, так это как вы умудрились двигаться с такой скоростью и с достаточной силой, чтобы сломать ребра и маршалу Брайсу и офицеру Гермесу, которому, к тому же, сломали еще и ногу? Почему вы напали на собственных людей?

Я покачала головой.

— Вы знаете ответы на все эти вопросы.

—Шутим значит?

— Да нет, — ответила я.

Они оба напряглись, сидя в своих креслах. Оуэнс, тот, что короче и круглее, улыбнулся.

— Маршал Блейк, это обычная процедура.

— Может и так, только это не моя процедура. — Я отодвинула стул и поднялась.

— Сядьте на место, — приказал Престон.

— Нет, я офицер федеральной службы, поэтому вы, ребята, не можете мной командовать. Если бы я была офицером спецназа, возможно, я и сидела бы здесь, подчиняясь, но я не в СВАТе, поэтому этим заниматься не буду. Я ответила на все ваши вопросы, и мои ответы не изменятся, так что… — Я сделала им ручкой и направилась к двери.

— Если вы впредь захотите работать со СВАТом, вам придется сидеть здесь столько, сколько мы захотим, и отвечать на все вопросы, которые мы зададим, — прошипел Престон.

Я покачала головой и улыбнулась.

— Не вижу ничего смешного, — сказал Оуэнс.

— Последнее, что я слышала, Брайс и Гермес успешно идут на поправку.

Престон поднялся, используя свой высокий рост, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. Не впечатлило.

— Гермес за метр восемьдесят, а вы толкнули его в стену, оставив на ней гребаный отпечаток его тела, и отшвырнули вампира так, что он наполовину проломил эту же стену. Это не стандартная процедура, Блейк. Мы хотим понять, что произошло.

— У вас должны быть где-то анализы моей крови. Я уверена, что они помогут вам во всем разобраться.

— Вы носитель шести различных штаммов ликантропии и при этом не перекидываетесь, что с медицинской точки зрения невозможно.

— Ага, вот такое я медицинское чудо и моя чудесная задница отправляется домой.

—Куда именно? — спросил Оуэнс.

Я посмотрела на него, сузив глаза:

— Что значит, куда именно?

— К себе домой или в «Цирк Проклятых» к Мастеру Города Сент-Луиса?

— Сегодня в «Цирк Проклятых», но не то, чтобы это было ваше дело.

— Почему сегодня туда?

Как же я устала отвечать на эти вопросы.

— Потому что мы наметили остаться сегодня там.

— Кто это «мы»? — спросил Оуэнс, и что-то в том, как он это произнес, зародило во мне подозрение, что моя личная жизнь интересует их куда больше профессиональной.

Я покачала головой.

— Детектив Оуэнс, я не обязана докладывать вам о своей личной жизни.

— Есть люди в верхах, считающие, что ваша личная жизнь ставит под угрозу вашу непредвзятость.

— Никто из тех, кто работал со мной плечом к плечу и попадал в опасные ситуации, не задавался вопросами о моей непредвзятости. Никто из тех, кто отправился со мной сегодня в тот дом, не задавались вопросами о моей непредвзятости, и честно говоря, это все, что меня волнует.

— Мы можем доложить, что вы слишком опасны и непредсказуемы, чтобы работать с сент-луисским спецназом, — произнес Оуэнс.

Покачав головой, я пожала плечами. Это было легче сделать сейчас, когда я не была обвешана броником и оружием.

— Вы можете, мать вашу, делать все, что вам заблагорассудиться. Ничего, из вышесказанного мною, не сделает никакой чертовой разницы. Вы, очевидно, решили использовать мою сексуальную ориентацию против меня, — решительно произнесла я. Я тоже знала правила игры.

— Мы не задавали вопросов о вашей сексуальной ориентации, маршал Блейк, — возразил Оуэнс.

— Я полигамна, а это значит, что люблю больше одного мужчины, и насколько я слышала, что раз я не белая и пушистая, не моногамная и не использую миссионерскую позицию, это ставит под угрозу мою непредвзятость. Разве не это же они говорили и о гомосексуальных офицерах?

— Мы возражаем не против такого числа мужчин, с которыми вы живете, а против того, что все они оборотни и вампиры, — произнес Престон.

— Так вы предвзято относитесь к моим друзьям только потому, что у них есть болезнь?

Оуэн коснулся руки Престона.

— У нас нет ни к кому предвзятого отношения, Маршал Блейк.

— Так вы не относитесь предвзято к вампирам или оборотням? — спросила я.

— Все совсем не так, это незаконно, — возмутился Оуэнс. Он потянул Престона за руку, пока этот высокий мужчина не сел.

Я осталась стоять.

— Рада знать, что вы не проявляете предвзятости на основании болезни или сексуальной ориентации.

— Полигамность — это не сексуальная ориентация, а выбранный образ жизни, — сказал Престон.

— Забавно, я считала это своей сексуальной ориентацией, но если вы психолог с опытом работы в сексуальных вопросах, то, безусловно, вы правы.

— Вы прекрасно знаете, что я не психолог, — прошипел Престон, и впервые я услышала в его голосе настоящий гнев. Если продолжу эту перепалку, возможно, заставлю его закричать, что также запишется на видео.

— Я понятия не имею о ваших профессиональных областях, детектив Престон. Я решила, раз вы говорите о моей сексуальной жизни, как эксперт, вы должны знать что-то, чего не знаю я.

— Да я ни слова не сказал о вашей чертовой личной жизни.

— Извините, мне показалось иначе.

— Вы отлично знаете, что это не так.

— Нет, — ответила я, посмотрев на него полными несчастья глазами, и произнесла холодным, контролируемым голосом, в котором появились нотки гнева, — нет, ничего я не знаю. На самом деле все, что я услышала, это что вы ставите под сомнение мою преданность моему полицейскому жетону и службе, потому что я сплю с монстрами, а это должно означать, что я тоже монстр.

— Мы никогда не затрагивали такое, — возразил Оуэнс.

— Забавно, — произнесла я. — Потому что именно это я и услышала. Если вы не это имели в виду, тогда, пожалуйста, просветите меня. Расскажите мне, джентльмены, что вы на самом деле имели в виду. Скажите, что я не так поняла этот разговор.

Я стояла и смотрела на них. Престон смотрел на меня, а Оуэнс произнес:

— Мы никогда не задавали вопросов о вашей семейной жизни, сексуальной жизни и не предполагали, что люди, страдающие от ликантропии или вампиризма, менее достойны прав и привилегий, чем остальные люди в этой стране.

— Если будете баллотироваться, напомните мне, чтобы я не голосовала за вас, — сказала я.

Он выглядел удивленным.

— Да я и не собирался.

— Ну, обычно если кто-то рассуждает о политике, значит, он нацелился на конкретную должность, — заметила я.

Он покраснел, вконец рассердившись.

— Вы свободны маршал. Лучше бы вам уже уйти.

— С удовольствием, — произнесла я и оставила их злиться на меня. Они могли дать рекомендации, которые не позволили бы мне в дальнейшем работать со СВАТом, но это были бы всего лишь рекомендации, к тому же, другим офицерам эти парни нравились не больше, чем мне. Они могли рекомендовать все, что им вздумается, и могли катиться ко всем чертям, потому что мне было все равно. Я направлялась домой.







Глава 29



Чего мне хотелось, так это душ, крепких объятий, еды, хорошего секса и сна. А что получила? Двух своих так громко спорящих любовников, что я прекрасно могла их слышать через драпри, из которых состояли стены гостиной «Цирка Проклятых». Никки шел позади меня, таща одну из моих сумок с оружием. Клодия несла другую. Она возвышалась над Никки на несколько сантиметров — одна из самых высоких людей, которых я когда-либо встречала, и определенно, самая высокая из женщин. Ее длинные, черные волосы, как обычно, были собраны в высокий, тугой конский хвост, оставляя ее лицо открытым, темным и поразительно красивым. И не изящной женской красотой. У Клодии были волевые, высокие, лепные скулы. Она была красоткой даже без макияжа, одетая в черные штаны и майку, неофициальную форму охранников. Ее плечи и руки были такими мощными, что даже самое незначительное движение выставляло напоказ ее мускулы. Хотя Никки и был шире в плечах, Клодия рядом с ним маленькой не казалось. Она была высокой, сильной и опасной. В наплечной кобуре с пушками почти не было необходимости, как в дополнительных розочках на верхушке праздничного торта, который и так уже покрыт толстым слоем глазури. А то, что она была веркрысой, делало ее быстрее и сильнее меня, и это означало, что внешний вид описывал ее точнее некуда. Клодия была опасной, но сражалась на нашей стороне, так что все в норме. Кроме того, у нее была совесть, в отличие от Никки, которому приходилось одалживать ее у меня. Совесть мешала нам быть такими смертоносными, какими мы могли быть на самом деле.

Мы стояли прямо за тяжелой, мощной дверью, ведущей в подземелье. Прозрачные занавеси спускались прямо к ногам. Золотые, пурпурные и серебристые ткани были ярким сюрпризом после голого каменного входа и длинной винтовой лестницы, ведущей к двери. Я стояла и смотрела на веселые занавески, не желая идти дальше. Если бы Натаниэль с Микой не расположились здесь на ночь, я могла бы развернуться, подняться по лестнице и отправиться прямо домой.

Мы все могли слышать спор между Мефистофелем и Ашером. Ашер был расстроен, что Девил или Дев — прозвище Мефистофеля — хотел спать с кем-то еще. Затем я услышала голос Келли — еще одной нашей охранницы.

— Прекратите, вы оба, все кончено, ясно? Я не хочу с ним спать, Ашер. Он твой, весь твой.

— У меня есть право спать с женщинами, — возразил Дев. — Это наше соглашение.

— Ашер, может, и согласился, что ты можешь спать с женщинами, но он причинит тебе столько горя, что ты не способен будешь это сделать.

— Келли…

— Нет, Дев, прости. Ты классный, но никто, столь милый, как ты, не достоит такого горя. Кроме того, я не переманиваю чужих мужиков, а ты, определенно, принадлежишь Ашеру или не можешь с этим смириться.

Затем я услышала голос Мефистофеля:

— Я бисексуал, а не гомосексуал, а это значит, что мне также нравятся и женщины. И я не собираюсь это менять, даже ради тебя.

— Тогда это все было ложью. — Это был голос Ашера, и в нем сквозили отчаяние и гнев, как еще горячий пепел на коже. Его голос излучал сплошь негативные эмоции, в том плане, как Жан-Клод мог излучать секс и любовь.

Мое сердце ухнуло вниз, и я почувствовала боль у себя в груди. Они называют это разбитым сердцем, но не сердце вам разбивают, скорее больше похоже, словно из груди и живота вырывают все внутренности, и вы ощущаете пустоту. Я любила Ашера, но также начинала его немного и ненавидеть. Эта неприкрытая, почти сумасшедшая ревность сводила нас всех с ума.

Драпировки рванули в стороны, и в открывшееся пространство шагнула Келли. Она была всего на несколько сантиметров выше меня, ее рыжие волосы были заплетены в высокую, тугую косу. Черные футболка и джинсы слегка резали глаз, заставляя ее выглядеть, словно она побледнела от гнева. Келли не бледнела, она краснела, когда достаточно сильно сердилась.

— Они полностью в твоем распоряжении, Анита. Не понимаю, какого черта ты миришься с их поведением, — прорычала она голосом, в котором слышался рык ее внутренней львицы.

— В сексе они действительно хороши, — сказала я, пожав плечами.

Она покачала головой, от чего длинная плотная коса пришла в движение:

— Ни в одной книжке не отыщется секрета, как заставить меня примириться с таким паршивым отношением, хоть от кого.

Я сказала единственную правду, которую знала:

— Порой любовь заставляет нас совершать глупые поступки.

Она посмотрела на меня.

—Ты всех их любишь? Как ты можешь их всех любить?

Я задумалась об этом. О том, как попытаться объяснить, что любила их всех, но не одной и той же любовью, но чертовски хорошо знала, что это больше, чем просто похоть или дружба.

— Да, очевидно, могу.

Она неопределенно махнула рукой, словно отбиваясь от чего-то, видимого только нею.

— Что ж, больше я не прикоснусь ни к одному твоему мужчине. Уж слишком сложны они для меня. Никто из них не знает, как просто потрахаться и разойтись.

— Думаю, Дев как раз таки знает, — заметила я.

— Да, но он влюблен в Ашера, в этого психопата.

— Я все слышу, — отозвался Ашер.

— Вот и ладушки, — прокричала она через занавеску. — Очень надеюсь, что слышишь. Мы с Девом могли бы спать друг с другом, просто спать и получать удовольствие. Но нет же, с тобой — шизанутой бабой, обязательно все должно строится на эмоциях, куда уж мне до тебя!

— Ашер, ты же знаешь, как Мефистофель заботится о тебе, — сказал Жан-Клод.

— А ты вообще; стоит тебе завидеть где юбку, как ты тут же несешься за ней, словно кобель за течной сукой. И да, Анита, я не забыл, что ты здесь.

Я вздохнула и развела шторы в сторону. Видимо, Ашер собирался поконфликтовать со всеми нами.

— Как одна из тех фигурирующих в споре сук, думаю, что возмущена этим, — сказала я, заходя внутрь. Никки и Клодия последовали за мной. Мне не хотелось конфликтовать, но это не значило, что я не собиралась.

Я увидела Дева, прошедшего через занавески на противоположной стороне, направлявшегося к спальням, на кухню, или куда-то еще. Видимо, он уходил от конфликта с нами или, возможно, просто был слишком зол, чтобы доверять самому себе, или же, возможно, был слишком озадачен. Я знала, что Ашер больше остальных моих любовников вводил меня в ступор, и это включая Синрика. По крайней мере, с Синриком я понимала, в чем состоят наши проблемы, но с Ашером… я знала одни его проблемы, Жан-Клод знал другие, но честно говоря, Ашер был как эмоциональное минное поле — никогда не знаешь, когда снова оступишься, или насколько испортятся ваши отношения. Когда во мне начал закипать гнев, я поняла, что устала от этого.

Он обернулся, его волосы засверкали на плечах и у лица пеной золотых волн. Они ниспадали на одну сторону его лица, выставляя другую совершенно прекрасную половину на свет так, что был виден только один глаз цвета льда. Он был зол, но не до такой степени, чтобы забыть использовать свои волосы, прикрыв шрамы. Когда он был счастлив, то иногда забывал прятать их, но большую часть времени я видела его лицо сквозь вуаль волос — золотую паутину между ним и остальным миром. Его бледно-голубой жакет с зауженной талией акцентировал внимание на цвете его глаз и подчеркивал широкие плечи, стройную талию и изгиб его бедер в паре с яркими атласными брюками того же оттенка. Видневшаяся рубашка была белой и, вероятно, шелковой. Он все еще был в одежде, которую носил как управляющий манежа Цирка над нами. Где-то здесь был и соответствующий наряду цилиндр — сплошь голубой атлас и белая полоса ленты. Он не всегда надевал один и тот же костюм, но я видела, как он выступал в этом наряде, и поэтому знала, что он был предназначен для работы, а не потому, что он аппетитно в нем выглядел, но как бы то ни было, он по-прежнему смотрелся в нем соблазнительно.

Считалось ли это малодушным, что часть моего гнева улетучилась, когда он показался из-за драпри, выглядя до умопомрачения прекрасно? Или же это простая констатация правды? И даже когда я так думала, я чувствовала Жан-Клода в своей голове, и знала что успокаиваюсь не только от того, что он мой возлюбленный, и не от того, что у меня сердце уходит в пятки от его красоты. Это все из-за Жан-Клода, который любил его больше, чем я, на протяжении нескольких веков. Они не всегда ладили, и однажды отдалились друг от друга более чем на столетие, но Жан-Клод был практически беспомощен перед красотой стоящего передо мной мужчины.

Глаза Ашера источали бледно-голубой огонь, тот, что был спрятан, поблескивал словно пламя льда сквозь волны его волос. Его сила протекала по моей коже ледяным холодом.

Никки и Клодия стояли за моей спиной и драпри были за ними задернуты. Я услышала, как мои охранники бросили сумки на пол, чтобы освободить руки. Мы с Ашером никогда еще не дрались, но не я одна устала от всего его дерьма, и никто из охраны не занимался с ним сексом, и не разделял счастливых воспоминаний Жан-Клода. Поэтому сложившаяся ситуация бесила их больше, чем меня, и казалось им до смерти хотелось выбыть из него все дерьмо.

Я, скорее, почувствовала, чем увидела, движение в дальнем конце комнаты, загораживаемой высокой фигурой Ашера, и Никки выдвинулся поближе ко мне. Но я знала, что на той стороне комнаты была охрана Жан-Клода. Большую часть времени при нас было по двое охранников. Я не припомню ни одного случая, чтобы Ашер ударил кого-то, кого любил, и благодаря Жан-Клоду эти воспоминания простирались на несколько сотен лет, но, может, тут было больше одной причины, что никто не кидался на нас с кулаками.

Потом Ашер обратил на меня свой пылающий взгляд, и я почувствовала толчок его силы, словно сквозь меня хотела пробиться невидимая стена. Раньше его сила накатила бы на меня, сквозь меня, но это было тогда; сейчас это ощущалось… иначе. Мне не приходилось испытывать на себе силу Ашера с тех пор как умерла Мать Всея Тьмы. Однажды Ашер случайно чуть не убил меня, потому что я оказалась слишком уязвима к его специфическим особенностям вампирских приемов. Теперь же я просто стояла и его сила никак на меня не влияла. В отличие от его красоты. На меня влияли воспоминания о потрясающем сексе со связыванием. Но глядя в это умопомрачительное лицо с расстояния всего полуметра, и зная, что скрывается под этой изысканной одеждой, я чувствовала холод. Холод исходил от той силы, что он направлял на меня, пытаясь затуманить мой разум. Он пытался меня успокоить, или заставить не волноваться о его плохом поведении и о применении вампирской силы. Все так и было пропитано жульничеством.

— Сколько раз ты применял ко мне свои вампирские силы, чтобы выиграть ссору?

Он моргнул, и его веки пригасили огонь, так что золотые ресницы засияли на фоне яркой голубизны глаз, и на секунду мне показалось, будто смотришь в недра полузакрытой демонической печи.

— Если твои освященные предметы не сияют, значит, я не причиняю тебе вреда, кажется, ты так говорила?

Я кивнула:

— Да, говорила, но может, я и ошиблась, либо сама хотела, чтобы мне навесили на уши романтической лапши, а мой крест это позволил, типа свободная воля и все такое.

— Хочешь сказать, что твой крест настолько разумен, чтобы назвать это здравым смыслом?

— Нет, я имею ввиду, что мощь моей веры, с которой связан мой крест, достаточно разумна, чтобы взывать к здравым суждениям.

— Или, может, ваш Бог считает меня неопасным.

Я пожала плечами:

— Может и так.

Ашер приблизился ко мне, так что в поле зрения оказались лишь золото волос, душераздирающе красивое лицо и сияние глаз. Его губы были в том же идеально надутом выражении, какое у него было, когда в него влюбился Жан-Клод. Отцы Церкви использовали святую воду, чтобы выжечь дьявола из Ашера несколько столетий назад. Но даже они не решились испортить эти полные губы, словно не в силах были разрушить его ангельскую красоту. Шрамы на лице, которых он так стеснялся, на самом деле затронули лишь небольшую часть его правой щеки. Только одна, длинная, белая линяя шрама достигала его совершенного изгиба рта. Словно, когда они увидели, что делает с его лицом святая вода, то не смогли вынести того, что натворили. Иногда, когда творишь зло, на тебя словно нисходит такое яркоеи такое резкое прозрение, что тут же встаешь на путь истинный. Я всегда задавалась вопросом, что случилось с пытавшими Ашера священниками. Перешли ли они на новую некую высшую ступень христианства, или их вера умерла вслед за выжиганием правой стороны его тела?

Ашер взял меня за руки, и как только он ко мне прикоснулся, его сила удвоилась. Большинство вампирских способностей увеличивают свою степень воздействия через прикосновение. Он держал меня, и это выглядело так, словно он был моим прекрасным принцем. Я пристально смотрела на него и уже не смогла «увидеть», что его глаза все еще пылали или почувствовать прохладное прикосновение его силы. Внезапно он стал просто великолепен. Без всякой мысленной паузы, или предупреждения, вообще без единого сигнала. Он поцеловал меня, прижимаясь своими полными, мягкими губами к моим. Я поцеловала его в ответ, с головой уходя в этот поцелуй с губами, ртом, языком и зубами, теперь это была скорее дегустация, чем поцелуй. Мои ладони, руки, тело переплетались, сжимались, оборачивались — мне казалось, что я все еще достаточно близко, и когда его руки начали вытаскивать из штанов мою рубашку, я завела руки за его спину под жакет и тоже потянула его рубашку. Прикосновение его голой кожи к моей, показалось мне прекрасной идеей. Резкая боль, и я почувствовала сладковатый привкус, словно перекатываешь во рту медные монетки. Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что это был привкус крови, но как только поняла, что он меня дегустировал, я начала прорываться сквозь игры с разумом.

Я толкнула Ашера, пытаясь разорвать поцелуй, но та же самая кровь, которая заставляла меня прервать действие, вскружила ему голову, и он еще плотнее прижился ко мне. Его рот сомкнулся на моем, поцелуй стал очень глубокий и неспешный. Если бы не поранившие меня до крови клыки, я бы назвала поцелуй обалденным.

Я снова попыталась освободиться от этой чувственной, но болезненной ласки, стараясь разорвать сковавшее меня кольцо его рук. Я выразила протест вслух, но его рот стал своего рода глушителем, и я никак не могла сказать ему: стоп, хватит. Единственная причина, почему я отказывалась от кляпа в игре со связыванием — это лишение возможности остановить игру в целях безопасности. Тому, кто взгромоздится поверх тебя, невозможно сказать «нет». Кляп означал полное доверие другому человеку, либо возможность отказаться от слова «нет». Когда хочешь сигануть со скалы и позволить доминанту делать все, что он пожелает. Для Натаниэля это было расслабляющим моментом, для меня нет.

Если бы он был человеком, то возможно, я свободно высвободилась бы не причинив ему боли. Я была куда сильнее обычного человека, но если бы он был человеком, то не было бы его изящных клыков, порезавших мой рот. Если бы он был человеком, то я не полюбила бы его, потому что он не был бы Ашером.

Он держал меня слишком близко, слишком крепко, и единственным способом освободиться из этих крепких объятий, было ненадолго вывести его «из строя», или ранить его некоторые части, с которыми можно было бы поиграть потом. Он прижал руку к моей спине, а другой дотянулся до моего затылка и крепко схватил меня за волосы. В нужном месте и в подходящий момент, этого было бы достаточно, чтобы подчинить мой разум, но сейчас это было совсем не правильно. Ашер углубил поцелуй, снова погрузив клыки в мои губы. Я издала болезненный звук, возражая против нежного кляпа из его рта на моем. Я перестала пытаться вырваться из его объятий и прижалась теснее к нему. Он, казалось, решил, что я наслаждаюсь этим, поэтому ослабил хватку, не столько теперь удерживая, сколько просто держа меня. Я обхватила его ногами, поднажав под колени, заставляя опуститься на пол, но он не опустился, поэтому мы просто упали. Но если я падала, а он продолжал меня целовать, я должна была убедиться, что мое колено попадет в ту его часть тела, где это будет болезненнее всего, даже если и любила эти его части. Я не хотела навредить Ашеру. Сложно избавиться от кого-то, кто сильнее тебя, и при этом стараться ему не навредить. Дерьмо!

Я почувствовала струйку теплой энергии прежде, чем чья-то рука подхватила за плечи нас с Ашером. В этот момент я уловила запах сухой травы и зноя присущий льву и потребовалась всего секунда, чтобы понять, что это был Никки, и тогда Ашер ударил своей силой наружу, но она не была направлена ни на меня, ни на Никки.

Другие руки держали Никки, и я мельком успела заметить светлые волосы и загорелую кожу, и этого хватило, чтобы понять, что это Арэс и потом драка перетекла от нас в сторону. Животными зова Ашера были гиены. Он дотянулся до ближайшего и верность Арэса зарплате оказалась недостаточно сильной, чтобы преодолеть воздействие на него силы Ашера.

Я все еще была вооружена до зубов, и при борьбе в рукопашную была подготовлена лучше Ашера, но если я не собиралась причинять ему боль или убить, то все это не имело значения. Звуки рычания, клацанье зубов и прилагаемых усилий давали мне знать, что Никки с боем, пытался прорваться ко мне.

Затем какие-то другие руки схватили в пригоршню волосы Ашера и мое плечо. Я почувствовала прилив энергии и поняла, что это Синрик, еще до того, как учуяла аромат его кожи.

Ашер крепче стиснул меня за спину и волосы, и я почувствовала его легкий смешок через поцелуй. Он думал, что Синрик понятия не имеет, что делать дальше. Он ошибся.

Синрик отпустил мое плечо, крепко схватил вампира за волосы и с такой силой ударил его по лицу, что пошатнулась и я. Я снова почувствовала вкус свежей крови, но уже не моей. Ашер перестал меня целовать, перестал кусать, тут же оказавшись на полу подо мной, а в следующий момент я уже откатилась в сторону. Я сплюнула кровь, пока Ашер, покачиваясь, поднимался с пола. Синрик был сильным и мускулистым, он тренировался с нами рукопашному бою, но никогда не дрался всерьез. Тренировки не подготавливают тебя к настоящей драке, по крайней мере, не до конца. Ашеру же не раз приходилось участвовать в драках, на протяжении стольких веков. Это не было каким-то боевым искусством, а старый добрый удар в челюсть Синрика. Удар сбил Сина с ног, и он отлетел назад. Приземлившись прямо на спину, он уже не поднялся.

Ашер неожиданно оказался над ним, его волосы мерцали золотым огнем, глаза пылали, кожа, будто светилась подобно кристаллу, когда он был полностью поглощен своей силой. Его человечность куда-то далеко отступила, когда он вот так стоял над упавшим пареньком.

Я сплюнула на пол кровь и поднялась на ноги, не зная, что делать дальше. Можно конечно было выхватить оружие, но я бы не стала в него стрелять, и он это знал. Ашер потянулся к Синрику, но тут возник Натаниэль, став между ними на колени. Я еще никогда не видела, чтобы он так быстро двигался, просто проскользнувшее на волшебной скорости пятно.

Натаниэль сказал просто и четко:

— Нет.

Он не кричал, но каким-то образом это единственное слово оказалось громче любого крика. Это твердое «Нет», казалось, грохотом раскатилось по комнате.

Ашер поднялся, гордо распрямившись, весь сияющий от силы и до ужаса прекрасный, и остановился, но не от применения насилия, а от иного вида силы. Той, что женщины понимали на протяжении веков, что даже самый сильный мужчина слаб пред тем, кого любит. Натаниэль стоял на коленях перед Ашером, но каким-то образом был сильнее этих двоих. Находясь между вампиром и его добычей, Натаниэль уже не был чьим-то котенком. Хоть он и был на полу, и пальцем не прикасался к Ашеру, но мы просто знали, что он не сдвинется с места. Натаниэль прочертил границу между ним и Ашером, и если бы вампир пересек ее, то потерял бы нечто такое, чего не восполнить простым связыванием. Не могу объяснить, как я все это поняла, но Ашер тоже это видел, потому просто стоял там, позволив Натаниэлю остановить себя.

Натаниэль снова повторил:

— Нет.

Звуки борьбы затихли. Я оглянулась, чтобы увидеть Никки на ногах, и осевшего на полу на груде разбитых вещей и выглядящего еще хуже Синрика, истекающего кровью Арэса.

Жан-Клод опустился на колени рядом со мной, коснулся моего лица и когда убрал руку, на кончиках его пальцев осталась кровь.

— Довольно!

Его голос эхом разнесся по комнате, отражаясь от камня и драпри так, что казалось, будто сами тени сзади и спереди поочередно повторяли, «Довольно, довольно, довольно!»

Ашер повернулся посмотреть на любовь всей его немертвой жизни:

— Мальчишка первым ударил меня.

Жан-Клод поднял мое лицо, чтобы взглянуть на меня. Неожиданно я оказалась смотрящей в эти полуночной синевы глаза, в обрамлении черного кружева ресниц на невероятно прекрасном лице, на которое почти больно было смотреть, в окружении черных локонов рассыпавшихся по его плечам и спине. Он не выказывал никакого беспокойства на своем лице, или может просто не хотел показывать мне, как он обо мне волнуется.

— Ты сильно пострадала, ma petite?

Я покачала головой. Потом стерла кровь с нижней губы и сказала:

— Я в порядке.

Он провел большим пальцем по моей губе, и когда отвел его, на белизне его кожи алело яркое пятно:

— Нет, ты не в порядке.

— Лучше, чем Син или Арес,— сказала я.

Он кивнул, а затем поцеловал меня в лоб: