Во-вторых, у Управляющего должен быть только один, но важный Талант: он должен уметь так выдать работнику зарплату, чтобы тот сразу понял, что не принесут ему эти деньги никакой радости: не будет он на них пить красное вино из искрящихся бокалов в обществе прекрасных женщин, и если что-то и можно на эти деньги купить, так только какие-нибудь стыдные лекарства: от геморроя, лобковых вшей или бородавок. Ну ещё может быть крупы, прищепок и туалетной бумаги.
Это важно, потому что иначе работники всё время будут просить добавки и обижаться, когда не дают.
В-третьих, нужно, чтобы Управляющий создал Рабочую Обстановку. А то я сам несколько раз работал в таких местах, где у всех рот до ушей, и женщины все красивые, и на шашлыки все вместе. Такая работа, хоть и приятная, но всегда очень быстро кончается, мне ни разу не удалось проработать в таком месте хотя бы лет тридцать.
Поэтому работники должны быть тихие, молчать, ходить медленно и носить с собой везде раскладной стульчик, чтобы присаживаться и кашлять. Потом вставать и работать дальше. Если кто помрёт, то таких вон ещё сколько по улице ходит, все одинаковые.
Ну ещё некоторые мелочи, но они уже не такие главные. В общем, я очень хорошо в этом деле разбираюсь. Да я вообще во всём хорошо разбираюсь.
Вопросы
Давно-давно у одного моего приятеля жила сбрендившая бабка. Бабка-Анютка, как она сама представлялась, царствие ей небесное — я сам с полотенцем на рукаве опускал её в землю, за что мне поднесли Стопочку.
Бабка-Анютка, пока была живая, обязательно задавала всем входящим и выходящим три, и только три, Самых Главных Вопроса:
— Вас, молодец (барышня) как зовут?
— Вы далёко живёте?
— Папа-мама есть?
Все три вопроса она задавала подряд, ответов не слушала.
Видимо, бабка, даром что сбрендившая, просто глумилась над всеобщей идиотской привычкой задавать ненужные вопросы.
Вопросов вообще никому никаких задавать нельзя. Я даже думаю, что надо выковырнуть отвёрткой кнопку с вопросительным знаком из клавиатуры. Вот прямо сейчас и выковырну.
***
Два главных Мущинских вопроса:
1. ТЫ ГДЕ БЫЛА?!
2. НЕТ, Я ТЕБЯ СПРАШИВАЮ: ТЫ ГДЕ БЫЛА?!!!
Людей, которые такое спрашивают, нужно отводить к нквдэшной женщине, чтобы она отдавливала им каблуком яйца. Совершенно непонятно зачем спрашивают, совершенно.
Чего хотят услышать? «Ебаться ходила. Потому что ебаться с тобой — это как носок на поварёшке штопать. Милый». Или про подругу и про метро-закрыто-телефон-сломался?
Я, когда очень давно был муж, тоже такие идиоцкие вопросы задавал. А потом всё прошло. Не то чтобы поумнел, так просто прошло, и всё.
Менопауза
На работе не дают курить. Не дают курить на работе. Вырывают изо рта сигареты, топчут, потом берут за уши и об колено: не будешь курить, не будешь! и носом в пепельницу: вкусно? нет? а нам вкусно твой дым нюхать, а? отвечай!
Больше никогда не пойду на работу, никогда.
Пошёл курить на улицу, зачитался объявлением про то, что нужно сбросить вес и подготовиться к менопаузе.
Блядь, менопауза, чем себя занять, когда наступит менопауза. Все нормальные люди давно уже про это задумались: и про менопаузу, и про пенсию. Меня тоже спрашивают: «А у тебя трудовая книжка хоть есть?» «Да, — отвечаю, — вроде где-то есть, там последняя запись от девяносто третьего года: ув. п. с. ж. из сш № 18 ст. 32 КЗоТ РК».
«КАК?! — спрашивают с ужасом. — А Пенсия?
Пенсия, прекрасная Пенсия, окошко на почте, я, злобный старик в пальто, из пальто вата, колочу клюкой не в меру прытких старух, которые лезут без очереди.
Надо готовиться, готовиться надо, а курить не надо, курить Вредно, от капли никотина умирает, блядь, Лошадь.
Детство
Когда меня восьми месяцев от роду отдали в круглосуточную ясельную группу и посадили в койку с верёвочной решёткой и двадцать лет подряд обоссаной холодной клеёнкой, я сразу же насрал им в колготки специально жидкого говна, а потом перетёр беззубыми дёснами вёревку, дополз до кухни и обварился там кипятком нахуй, чтобы уволили блядских нянечек, которые, суки, полоскали меня под холодным краном, чтобы знали, проститутки, что за всё в этой жизни надо однажды заплатить, за каждую, блядь, слезинку младенца, то есть меня.
В средней группе я целовался с девочкой, больной свинкой. Воспитательница сказала, чтобы к ней никто не подходил, а я её любил, её звали Таня, она была толстая, а потом оплевал всех лучших друзей — и Вову Дудника, и Павлика Толстого, и Кайрата Жолдасбекова, потому что они не поверили, что я плюну, и они все тоже заболели свинкой, и вся группа заболела, и я заболел, и морды у всех потрескались на две недели нахуй.
Ещё я их научил играть в игру На Кого Бог Пошлёт — это когда надо бросать в воздух совки, заводные машины и железные кубики, а голову руками закрывать нельзя, кто закрывает — тот Ссыкун, надо стоять и ждать, кому что по затылку ёбнется. Меня этой игре другой друг научил, не из нашего детсада. Он был Хулиган, мы с ним собирали Карбит и подкладывали под казахские дома.
Потом я принёс книгу Бидструпа с Голыми Женщинами, и Павлик Толстой рассказал, что у девочек бывает Пизда. Мы ходили к девочкам в туалет смотреть Пизду, девочки нам показывали, но там ничего интересного не было — пустое место и всё.
Рок-концерт
Какие мы всё-таки старенькие, какие мы дряхленькие, ножки слабенькие, палочкой тюкаем: на Рок-Концерт пришли.
А внутри ходят девушки, и у каждой девушки Колечко в Пупе. Если в такое колечко попасть с тридцати метров дартсом, то можно за него подёргать: дзынь-дзынь. И ещё раз: дзынь-дзынь.
Но девушки смотрят мимо наших одутловатых щёк, и дартсов никто не приносит, и мы натягиваем на уши поглубже чорные шляпы, чтобы никто не догадался про наши Тайные Плеши, огромные и безжизненные, как у артиста-боярского.
А потом все расходятся по домам, и мы тоже, и едем мы в сияющей изнутри маршрутке, такие сооблазнительные для Сумасшедшего Снайпера, но ничего, доезжаем куда нужно, какие там снайперы, все снайперы спят давно.
Озерки
Пошел гулять по улице ногами и решил дойти до прекрасных Озерков, потому что не может плохое место называться Озерками.
С первого раза, конечно, ничего не вышло, потому что, хотя я очень хорошо изучил карту, оказалось, что правая нога длиннее левой, и я вышел обратно к своему дому. Тогда я сообразил, что нужно отойти подальше и идти оттуда домой, и действительно пришёл на Озерки.
Они оказались никуда не годные. Сверху по ним плавает Говно, а внутри них утоплена Койка С Шариками. На берегу сидят два средних лет слесаря и жрут водку с колбасой. Между прочим, никогда не бывает старых слесарей с длинными белыми бородами — они все умирают как Пушкин — в тридцать семь лет.
Белая коза хотела спросить который час, потом подумала, что ей это в общем-то похуй, и ушла.
Я съел за пластмассовым столиком зеленоватый шашлык из несвежей человечины и выпил пива, проданного мне как балтика, но на самом деле это было самое настоящее жигулёвское, рецепт изготовления которого навсегда утерян после того, как демократы расстреляли старшего технолога 2-го ленинградского пивзавода.
В общем, наёбка всё. Нет никаких озерков. И вообще нихуя нет.
Соседи
О, беззаветные труженики! О, не покладающие рук домашние хозяева!
По шляпкам вбитых вами гвоздей можно два раза сходить до луны. Соструганным вами паркетом можно в четыре слоя покрыть францию, Бельгию, Люксембург и Голландию. Рамами из застеклённых вами балконов можно накрыть
Антарктиду и вырастить там огурцы. Если бы вы сверлили в одном месте, по этой дыре можно было бы пустить четырёхполосное метро от Бомбея до Лондона.
Но почему, блядь, всё это происходит надо мной, подо мной, а также слева и справа от меня?
Почему эти трудолюбивые люди до сих пор не валят лес, не копают каналы, не шьют телогрейки, наконец? Почему они вообще не на работе?
Где, блядь, Сталин? Зачем уморили Андропова, суки? А? Я вас спрашиваю.
***
Ещё я понял Страшное: мои соседи — они не люди. Они, может быть, Роботы. Или Инопланетяне засланные.
Они НИКОГДА НЕ ЕБУТСЯ. Они никогда между собой не ругаются. Они вообще не разговаривают. Телевизор у них разговаривает, а сами они — нет. Они не ходят ночью поссать. Или ходят, но воду за собой не смывают, что за такими трудолюбивыми соседями даже смешно заподозрить. Они никогда не включают ночью воду, чтобы помыть, например, Хуй.
Я думаю, что ровно в десять часов вечера они просто застывают неподвижно с дрелями и закаточными ключами в руках, и так стоят до шести часов утра, когда по радио передают Гимн, и тогда они снова оживают и продолжают дальше сверлить, строгать, греметь крышками и гудеть пылесосом.
Я ни разу не видел, чтобы они выносили мусор в мусоропровод. Куда они девают стружки? Я знаю: они их едят. Они состругают весь паркет на стружки, а потом новый укладывают.
А огурцы закатывают для отвода глаз, на тот случай, если Милиция придёт их проверить.
Я иногда езжу с ними в лифте или просто встречаю на площадке — нормальные вроде бы люди, но так ведь, на глаз, не определишь. Необходимо подослать к ним специального человека — будто бы доктор пришёл прививки делать. И взять у них кровь на анализ. А там, может быть, и крови никакой нет: один солидол или кислота ртутно-гафниевая.
Гражданин Начальник
Вот за что люблю бомжей и всё время про них пишу: приятные они.
Какая-нибудь блядища с грязными ногами как скажет?: «Молодой чеек, угостите меня сигареткой!» Тьфу ей в харю.
А бомж не так: он пройдёт мимо не торопясь, встанет в отдалении, чтобы не напрягать и спросит солидно: «Табачком не богат, Батя?». Или Бригадир. А то даже Гражданин Начальник.
Не дашь — не обидится, поковыляет дальше по своим важным делам. И даже не подумает про тебя ничего плохого. Не злой.
Культурная столица
Бомж: Извините пожалуйста, не будете ли так добры оставить мне бутылочку, я в сторонке постою, чтобы Вас не беспокоить.
Человек: Да пожалуйста, но боюсь, что моя бутылочка вряд ли Вас заинтересует. Ноль тридцать три, извините.
Бомж: Да, действительно. Я сегодня, знаете ли, за одной такой побежал через всю площадь, нога сами видите какая, еле добежал, а там такая же стоит, как у Вас. А что за пиво-то?
Человек: Три Медведя.
Бомж: Да уж. Но пиво-то хоть хорошее?
Человек: Так себе, в рекламе по телевизору лучше.
Бомж (мечтательно): По телевизору… Ну всего Вам доброго!
Человек: Ну и Вам всего доброго!
Про старух
Когда-то по молодости снимал я комнату за пятнадцать рублей у одной старухи.
Это была всем старухам старуха: к шести часам утра она уже Богу помолилась, два раза соседям через забор плюнула, что-то протухшее в сковороде разогрела и какую-то кислятину из одной бочки в другую перелила. Потом схватила тачку и неизвестно куда с ней поскакала.
Когда я вставал и шёл в нужник на огороде, она уже из этой тачки разгружала в сарай Сокровища: моток проволоки, сиденье от унитаза, младенческий красный ботинок и другие необходимые в хозяйстве предметы. Самое ценное она, конечно, в сарае не хранила, потому что ясно же, что соседи придут ночью с ломиком и замок сковырнут. Настоящие Сокровища она складывала к себе под матрац, поэтому она на него без табуретки даже не могла взобраться.
Рассказывали, что у одной такой же старухи, когда она наконец преставилась, нашли под матрасом семьдесят тысяч рублёвками и трёшками. Нынешнее поколение уже не знает, какие это тогда были невообразимые деньжищи. Их нормальному человеку даже и потратить-то было не на что.
Да. А ещё та старуха, у которой я жил, не сидела и не молчала ни одной секунды: она всё время чем-то лязгала, шипела, скрипела, что-то скоблила, бубнела: да и что ж это делается, и куда это годится, и до каких это пор, когда ж, наконец, я уже помру, да кто ж меня в гроб положит, всё по ветру пустят. И тёрла, тёрла страшной своей тряпкой, от чего всё вокруг было липким, скользким и жирным.
С тех пор таких старух довольно долго не встречал. Но оказывается, все они до единой теперь живут в метро. Похоже, там они вполне счастливы: катают тележки так, чтобы их не обойти ни справа, ни слева, что-то зелёное течёт из их сумок.
Одна старуха как-то раз долго и строго меня рассматривала, что-то бормотала с осуждением. Видимо, умела она читать на лице тайные знаки, которые оставляет каждое наше Преступление: вот я уголь не разгрузил, вот дров не нарубил, вот электричества нажёг.
А может быть, просто была она старая идиотская дура, попробуй разберись.
Про ворон
По дороге к метро видел, как две вороны на обочине дороги строили из обломков кирпичей домик с трубой.
Я и раньше знал, что вороны — существа довольно непростые: например, они по очереди съезжают на жопах с золочёных куполов, а потом смотрят: у кого к жопе больше золотой фольги прилипло, тот выиграл. А вот про домики с трубой не слышал.
Остановился понаблюдать, но вороны посмотрели на меня с неудовольствием: что встал, дылда очкастая? давай-давай, проходи, пиздуй на свою работу, раз ничего умнее не можешь придумать.
Зенит-чемпион-2
Как-то так получается, что я всегда выхожу с работы в тот самый момент, когда болельщики Зенита идут с матча к метро василеостровская.
Вообще-то я не понимаю, когда же эти люди работают, учатся, помогают родителям по хозяйству, пишут письмо Маме в деревню, потому что Зенит играет каждый день. При этом он всегда у всех выигрывает, потому что болельщики очень сильно радуются. Они поют, пляшут, читают стихи.
Вот сегодня, например, человек пятьдесят читали хором такое стихотворение:
Семь на восемь, восемь на семь,
Всю Москву отпидарасим.
В какой-то степени по этому поводу иногда я понимаю спартаковских болельщиков: им наверняка должно быть обидно такое слушать. Я думаю, что они в таких случаях подходят объяснить питерским болельщикам, что, возможно, это не совсем так, может быть, всё-таки, не всю Москву, может быть, вы ошиблись, ну давайте же будем справедливы. А им сразу же показывают Хуй и говорят обидные слова про их Родной Город.
Правда, я никогда в жизни не видел спартаковских болельщиков — их обычно сразу же депортируют из города под конвоем, как пленных немцев, но может быть они тоже что-нибудь обидное про Культурную Столицу декламируют.
Всё же среди питерских болельщиков встречаются образованные люди. Совсем недавно один молодой человек в Голубом Цылиндре С Рогами исполнял в метро песни ансамбля дорз на английском языке, причём слова пел довольно правильно. Очень громко, правда, пел и плясал при этом что-то сильно Наше — русское и раздольное, но тем не менее. При этом он явно двигался в мою сторону, вероятно для того, чтобы доебаться с этим ансамблем — ясно же, что другого человека, кроме меня, чтобы доебаться, во всём восточном полушарии больше ни одного нет. Я даже перебрал в голове строчки три, которые помню, пипл-ар-стрейндж, ну и так далее. Но он, к счастью, не дошёл, потому что зачем-то бросил в милицию пластмассовую бутылку от пива.
Вот такая у нас милиция: пока в неё хулиган бутылкой не бросит, сроду не пошевелится.
Зато когда тихий человек идёт, никого не трогает, лишь бы до дому добраться, чтобы на диване полежать, вот тогда она тут как тут карманы выворачивать.
Про Мёртвых
Любому идиоту известно, что во сне человек умирает. Если внимательно прислушаться в тот момент, когда засыпаешь, но ещё не заснул, можно услышать, как Мёртвые обращаются к живым.
Говорят при этом Мёртвые совершеннейшую хуйню. Слова, вроде бы, все знакомые, а что хотели сказать, зачем? — ничего не понятно, и даже запомнить невозможно. У них, у Мёртвых, там совсем другая жизнь, всё у них не как у людей, и рассказывать про эту жизнь живым совершенно бесполезно. Так что этим занимаются только молодые глупые Мёртвые, а старые давно на это дело плюнули.
Только один раз помню какая-то Мёртвая женщина сказала что-то слегка осмысленное. Но она, наверное, только что померла, секунды может три назад, и была ещё не очень Мёртвая.
Она сказала сердито: «Отдайте мне мою оболочку!». Ага, щас. Разбежались. Всё в утиль.
Наводнение
Сегодня объявили наводнение. Я, честно сказать, никакого наводнения не заметил, но раз люди говорят, то знают, наверное. В общем, собрался домой, потому что морозить жопу, отсиживаясь на каменном льве — мне это ни к чему.
Зато по дороге домой сообразил, почему весь кремль забит питерскими выходцами. Это потому что питерские, они привыкли жить под водой. Они ходят под водой, разговаривают под водой, поют и пляшут тоже под водой. Я ходил тут на десяток концертов, и всегда там все плясали очень медленно и пели чуть слышно. А попробуй их из Петербурга выпусти — они тут же так завизжат, что все витрины полопаются.
Когда питерского человека вытаскивают на поверхность, он тут же раздувается от внутреннего давления как глубоководная рыба-удильщик. «Маловато! — кричит. — РАО ЕЭС себе хочу! И ещё министерство финансов! Нет, лучше Президентом Всея Руси, и чтоб Америка на посылках! И чтобы у Красных Кхмеров Атаманом! И впереди Наивсенароднейшей Джамахирии на Чорном Истребителе!»
Некоторые от этого лопаются вдребезги нахуй, а некоторые ничего — вполне справные.
Вон, как раз один в телевизоре с рюмочкой ходит — улыбается застенчиво.
Пустота
Пора уже выращивать у себя в голове Пустоту, а то задолбали уже там галдеть.
Только не ту спижженную дзень-пустоту, которую подсовывали Русскому Народу некоторые справедливо уже забытые писатели. От чужой Пустоты ничего хорошего не выходит, это ещё раз хорошо видно из истории с Дж. Харри-соном, царствие ему небесное.
Простому Русскому человеку, наподобие меня, нужна Торжественная Православная Пустота, скорее даже не Пустота, а Простор, и чтоб на десять тысяч вёрст ни одной живой души. И грачи улетели нахуй.
И тишина.
Бомм.
Отношения
Пора бы уже с людьми поговорить серьёзно о Наших Отношениях.
Я вам, люди, вот что скажу: давайте как-то относиться друг к другу с уважением, по-людски. Я тоже могу всех сразу нахуй послать и досвидания, а кто мне после этого Денежки принесёт? Значит, так нельзя.
Давайте так: если вы про Интересное разговариваете, а я не угадал, то мне ещё одна попытка, не на корову же играем. Если я про Интересное рассказываю, а вы не угадали, то и ладно, не надо больше попытки — вы выиграли.
Если вы меня спросите, который час, и я правильно отвечу, то мне записывается Бонус, а потом когда вы меня что-нибудь другое спросите, а я отвечу неправильно, то это не считается, просто с моего счёта списывается.
Ну или ещё другое разное. Главное — про принцип договориться.
Гармония
В купе храпели три мужика, и каждый храпел по-своему: один басом и равномерно, другой тенором и прибулькивал, а третий вступал в самые патетические моменты. И я лежал на нижней полке и думал, что если бы мне тоже удалось заснуть и тоже захрапеть, я бы стал тем самым Четвёртым, и мы вчетвером создали бы Волшебную Гармонию, и наш поезд оторвался бы от рельсов и полетел бы весь сияющий над Чорной Тверью, потому что Новый Год же скоро и обязательно должно быть Счастье.
Только нихуя ничего не вышло, и я зевал, ходил курить и покупал в Твери каменный пирожок. Потому что этот мир так устроен, что если в нём хоть в одном месте наступит Гармония, неважно из-за кого: из-за Мужчины и Женщины или из-за четырёх храпящих мужиков, то ему сразу же придёт Пиздец. И будут тогда и первый Ангел, и третий, и саранча, и полынь, и вылезут из вод морские гады, и откусят вам всем Хуй. И мне откусят, потому что вот так оно всё, блядь, устроено.
А потом пришла сдобная московская проводница и сказала сдобным московским голосом: «Вставайте мальчики, Ленинград скоро».
Все москвичи до сих пор думают, что есть на свете такой город Ленинград — город на Неве, а в нём всё как в Москве: и Третья Улица Строителей, и ключи все подходят, и вообще всё-всё точно такое же, только мельче и хуже, конечно.
Труба
Если однажды рано-рано утром возвращаться откуда-нибудь домой, можно увидеть, как возле станции метро проспект просвещения стоит толстая очередь Чорных людей.
Эти люди никогда не говорят ни одного слова, у них только шаркают ноги, когда они медленно-медленно движутся туда, внутрь, где горят лампы. А внутри метро проспект просвещения в это время со всех четырёх эскалаторов снимают ступеньки, и страшные Зубчатые Колёса перемалывают людей, и все их руки, и пальцы, и волосы, и Зубы; всё это медленно течёт по наклонной трубе — сначала до станции озерки, а потом мимо других станций: площадь мужества, и пионерская, и рыбацкое, и всех-всех, а в самом конце, где кончается труба, стоит Аппарат с воронкой, в которую всё стекает, и он из всех этих рук-ног делает полезные Вещи: и пиво-балтика, и кожаные сапоги, и немецкий гарнитур, и подарки детишкам к Новому Году, и всё это выскакивает из разных отверстий Аппарата, и это везут по магазинам, и другие люди приходят в эти магазины и радуются, что вот какие полезные Вещи привезли.
А в девять часов, когда все Чорные люди кончаются, тогда на эскалаторы снова прикручивают ступеньки и впускают в метро старух с тележками, и мальчика с гармошкой, и нищих в камуфляже, и они там все галдят и ругаются, никакой от них нету пользы.
Уполномоченный
В каждом городе должен быть Уполномоченный, лучше несколько, с гранатомётом.
Он должен днём и ночью ходить по улицам и дворам, и если где-то орёт сигнализация на машине, Уполномоченный обязан выждать тридцать секунд и, если она не заткнулась, всадить гранату в самое её поганое еблище.
От этого, конечно, тоже довольно много шума, но ничего-ничего, мы потерпим: горит машина недолго, минут пять-десять, а нам потом дальше спать слаще будет, так как мы, наконец-то, поприсутствовали при наступлении Правды и Торжества.
Потому что заебали уже совсем.
Глава первая. От Мюнхена до Берна
Вещи
1
Весной зацветают луга в предгорьях Швабских Альп. Швабия — древний угол Европы, плавильный горн народов, разноязычных людских толп: кельты и франки, легионы Цезаря и галлы Верцингеторикса. Здесь говорят по-немецки с певучим эльзасским акцентом. Дунай бежит по скалистому ложу — горная, узкая быстрая речка. Но вот Ульм, и, выйдя на простор Баварской равнины, приняв в себя воды Иллера и Блау, Дунай течет уже спокойно и широко — голубой Дунай.
Меня совершенно разлюбили Вещи. Всего за месяц у меня спиздили дома компьютер и на работе из компьютера память. Вчера за один день дома перегорели четыре лампочки. Два крана на кухне не открываются, один в ванной не закрывается. Телевизор каждые три минуты самостоятельно переключается на бывший ТВ-6, где теперь всегда идёт один и тот же без начала и конца футбольный матч.
Весной 1879 года в Ульме родился Альберт Эйнштейн.
Это всё потому, что я их не уважаю. Я не обмываю Вещи тёплой мыльной водой, не тру их вехоткой и не увлажняю их специальными жидкостями. Я, наоборот, роняю на них пыль и пепел, опрокидываю на них пиво, кофе, кефир и пепельницы. Я никогда не приношу им новых интересных Вещей из дальних стран.
Они считали себя немцами, Германн Эйнштейн и его брат Якоб, совладельцы мелкой фабрички, и жена Германна — фрау Эйнштейн-Кох. Они любили эту землю, они говорили на языке ее народа. К старозаветным обычаям своих предков Германн Эйнштейн относился равнодушно. Не талмуд, а «Вильгельм Телль» Шиллера был его настольной книгой. То, чем для отца был Шиллер, для матери был Бетховен. Она сидела у рояля, а пятилетний неразговорчивый Альберт стоял и сосредоточенно слушал.
В конце концов Вещи обидятся окончательно, и однажды я вернусь домой и, как федора из детства, увижу там только несколько мусорных четырёхугольников.
— Пойди, Альберт, побегай в саду, — предлагала мать.
Почему-то в детстве я думал, что федора — это старенькая такая старушка, хотя в тексте никаких указаний на это не было. На самом же деле, уже позже, в одной книжке федора была нарисована правильно: бодрая вполне тётка, слегка даже блядоватая.
Нет, он не хотел бегать в саду, он слушал Бетховена.
Если было поздно и его укладывали слать, он выскальзывал незаметно из спальни и, ступая осторожно босыми ножками, пристраивался в темноте где-нибудь на ступеньках лестницы и затаив дыхание слушал, как внизу в гостиной играет на рояле мать.
Бишкек
— При таком терпении, из парня выйдет, пожалуй, музыкант или часовых дел мастер! — шутил сосед. — Альберт, кем ты будешь, когда вырастешь?
Добиться ответа было трудно. Он поздно научился говорить: составить фразу в уме да еще произнести ее вслух — это была не простая штука!
Вчера приснилось, что в городе Бишкеке у киргизских женщин считается модным водить на поводке Чорта. Лица у Чертей такие же, какие бывают на пепельницах, изображающих мефистофеля с цынически поднятыми бровями. В остальном они вполне собаковаты и покрыты смолой. На эту смолу налипают разные стружки, труха, жвачка, в общем, вид у Чертей неопрятный.
— Ничего, Альберт, не из каждого получается профессор, не падай духом! — подбадривал дядя Якоб.
В небе, раздув цветные халаты, в потоках восходящего воздуха летали несколько толстых пожилых киргизок в полосатых рейтузах, что весьма и весьма живописно.
Младшая сестренка Майя — у нее-то язык был подвешен на зависть всем другим! — сочувственно поглядывала на брата.
На самом же деле, город Бишкек — это один из самых скучных городов мира. Единственным восточным зданием в городе является турецкая трёхзвёздочная гостиница Ак-Кеме из синего стекла. Зато город Бишкек знаменит тем, что когда по нему ездит президент Акаев, его машина обязательно останавливается на красный свет. Местным жителям, конечно, за него из-за этого неудобно, но восточные люди уважают начальство гораздо больше, чем мы, поэтому ничего, терпят.
Как-то раз — ему было тогда четыре или пять лет — отец показал ему компас. Он долго и сосредоточенно рассматривал диковинную вещь. Потом вдруг сказал:
— Я думаю, что вокруг стрелки есть что-то, что толкает стрелку.
Такой длинной фразы он не произносил, кажется, уже целый год! Это было первое соприкосновение с «большим миром, существующим вне нас и независимо от нас», миром, «стоящим перед нами, как огромная вечная загадка». «За вещами должно быть что-то еще, глубоко скрытое…»
Однажды мы с моим американским начальником покупали в городе Бишкеке бергамотовый чай. До этого в одном магазине был такой чай, потому что никто не догадывался, что его можно пить, но потом американский начальник его весь выпил, и тогда бергамотового чая в городе не стало.
Так вспоминал он об этом эпизоде через много, много лет.
Девяти лет его отдали в приготовительную католическую школу. Шел 1889 год. Германия Бисмарка, утучненная награбленным французским золотом, подмяв под себя завоеванные земли, уже высматривала новую добычу. Дымили заводы Круппа. Бюргеры с квадратными затылками, багровея, возглашали «хох, кайзер!» и еще раз «хох!». По улицам Мюнхена — семья жила теперь в Мюнхене — гусиным шагом маршировали солдаты, и раздирающая уши, блеющая, лающая, квакающая музыка заставляла Альберта испуганно вздрагивать и жаться к матери. Нет, это не было похоже на Бетховена, это не было даже отдаленно похоже!
И вот мы шли по очень-очень печальному базару, где продавали какие-то чорные кости, квашеную капусту, носки, патроны от лампочек, и понимали, что нет, не может здесь быть бергамотового чаю никогда и ни за что.
В мюнхенской приготовительной школе учителем был обер-лейтенант резерва. Обер-лейтенант входил в класс, и дети вскакивали, словно подталкиваемые заводной пружинкой. «Хох, кайзер!» — хрипло кричал обер-лейтенант. «Хох!» и еще раз «хох!» кричали дети. А в Луитпольд-гимназиуме, куда Альберт Эйнштейн перешел, когда ему исполнилось двенадцать лет, там уже учились маршировать гусиным шагом. Трещали, блеяли, квакали трубы и барабаны на школьном плацу, и раз-два-три, не сгибая ног в коленях, вперив глаза в одну точку, раз-два-три!
Нет, он решительно не мог научиться не сгибать ног в коленях, и в ушах его стоял все тот же рвущий барабанные перепонки рев и треск. Потом были греческий и латынь, и грамматика, которую зубрили, не вникая в смысл, казалась прямым продолжением гусиного шага. Зубрежка не удавалась Альберту Эйнштейну, и мать укоризненно смотрела на цифры, выведенные в балльной ведомости. Похвалиться было нечем. Ему доводилось слышать не раз, как учителя называли его за глаза «туповатым парнем», но он не обижался на них. В конце концов каждый вправе думать так, как хочет! Ответы невпопад на уроках кончались нередко оставлением после занятий в классе. Отбыв наказание, он шел домой и, припав молча щекой к руке матери, грустно слушал ее огорченные наставления. Потом играл на скрипке, сперва игрушечной, а вскоре и настоящей, подаренной матерью в день, когда ему исполнилось семь лет. Закрыв глаза и смешно наморщив нос, он водил смычком по струнам, подбирая по слуху или повторяя сонаты Моцарта. Хочет ли он быть артистом? Нет, он не стремится к этому, он играет для себя, только для себя. Знаете ли вы, сколько изящества, нежности, страсти в Моцарте? Если не знаете, разрешите, я сыграю вам сонату си-бемоль мажор…
«Нет! — сказал тогда американский начальник. — Так не пойдёт! Мы должны ВЕРИТЬ. Мы должны ПРОВОЗГЛАШАТЬ».
Среди слушателей самой внимательной была крошечная кузина Эльза — на два года моложе Альберта, — их отцы приходились двоюродными братьями, а матери родными сестрами. Родители Эльзы жили в Мюнхене, и девочка приходила в гости к Альберту.
И тогда мы очень сильно напряглись и стали Верить, что вот сейчас увидим бергамотовый чай, особенно Верил я, потому что меня страшно заебало таскаться по слякоти, и вообще я любые базары ненавижу.
Взрослые подшучивали над ними — Wahlverwandschaft, сродство душ!
И ничего, помогло: у какой-то киргизской старухи, среди гуталина и прищепок, действительно обнаружилась пачка бергамотового чаю. Причем старуха, видимо, сама не знала, откуда эта пачка взялась и вообще её в первый раз видела, но сразу сообразила, что это нечто драгоценное и заломила за неё пятьдесят долларов. Сторговались, впрочем, на тридцать сомов, что очень существенно меньше, но это не важно.
Осенью, перед концом каникул (это была третья осень его гимназической жизни), он получил учебник геометрии в твердом картонном переплете. Он раскрыл его с любопытством, смешанным с легким страхом. Он начал с первой страницы, с первых определений Эвклида. Он был удивлен и стал читать дальше. Он не мог выпустить из рук эту книгу, пока не прочитал ее до конца. Какая ясность, стройность, точность мысли! И так ли уж далеко это от сонат Моцарта! Он разбирал, он расчленял на звенья цепь доказательств. Он пробовал доказывать теоремы иначе, чем было напечатано в учебнике. Он был доволен, когда это получалось, и нос морщился у него при этом совершенно так же, как при работе со смычком.
Это было, читаем мы в его воспоминаниях, «еще одно чудо», но совсем другого рода, чем чудо с компасом. «Удивительным, необычайным казался самый факт, что человек способен достигнуть такой степени надежности и чистоты в отвлеченном мышлении, какую нам впервые показали греки в геометрии!»
Потом всю дорогу до гостиницы Ак-Кеме американский начальник пиздел про волшебные духовные практики, которыми он будто бы владеет, совал мне под нос свой вонючий чай и вообще страшно гордился собой, как будто я тут ни при чём.
Учитель геометрии не был педантом. Он поощрительно хлопал мальчика по плечу и ставил ему высшую отметку. А алгебра? Кто сказал, что это скучная наука? Вы начинаете охоту за таинственным иксом. Вот вы приблизились к нему, вы обложили его со всех сторон, как красного зверя. И вот он пойман, икс!
И действительно, больше у меня такие фокусы без американского начальника ни разу не получались, ну так, иногда, по мелочи, не считается. Вот даже лампочку уже недели две никак не могу купить.
Дядя Якоб — инженер и любитель математики — приходил в восторг. «Смотрите-ка, он стал разговорчив, наш Альберт! Ну-ну, не смущайся как барышня. И покажи-ка, что это у тебя за книжка».
Вертолёт
Название книжки было «Kraft und Stoff» — «Сила и материя». Книжку подарил русский студент-медик, живший неподалеку и учившийся в местном университете. Студента приглашали иногда обедать. Студент не варил в бога. Людвиг-Фридрих-Карл Бюхнер, автор «Силы и материи», — тоже. Мир, управляемый незыблемой властью законов природы, вселенная, движущаяся в вечном механическом круговороте, — об этом рассказывалось в знаменитой книге. В России ею увлекался Писарев. Базаров цитировал «Крафт унд Штофф», приводя в негодование Павла Петровича Кирсанова. В Луитпольд-гимназиуме Вюхнер был под запретом. И недаром. Чтение Бюхнера, отмечает в автобиографии Эйнштейн, «имело последствием прямо фанатическое свободомыслие. Возникло впечатление, что молодежь преднамеренно обманывается с помощью школьной машины, вдалбливающей религию в голову ребенка… Это было ошеломляющее впечатление…»
Как-то так удивительно сложилась жизнь, что никогда раньше не видел, как взлетает вертолёт.
Оказывается, вертолёт совсем летать не хочет и не умеет. Он хочет стоять на полянке, свесив по бокам пропеллер, и чисто абстрактно иногда размышлять насчёт чому я не сокил. Для Полётов на Небо он предназ-начен примерно как пивной ларёк из произведения писателя Житинского. Или, скажем, сарай с разным мелким инвентарём наподобие граблей и тяпок.
2
Хуже вертолёта к летанию приспособлена только космическая ракета. Я однажды служил в военно-строительных войсках и наблюдал такую ракету, когда она улетала в Космос. Она медленно-медленно отрывала свою толстую Жопу от бетона, потом некоторое время висела, шатаясь, в двух метрах от земли, обдумывая, видимо, соблазнительную мысль про то, что а чо бы прямо сейчас не завалиться набок и не устроить тут всем вам Невъебенный Праздник. Потом она как мюнхаузен карабкалась и карабкалась на небо, куда-то наверное выползала, видимо, парила там в невесомости и становилась прекрасная и летучая, но этого уже нихуя никому не было видно.
Дела Германна Эйнштейна пошатнулись, и фабричка (на ней выделывались и чинились электрические приборы) перестала приносить доход. На семейном совете было решено переселиться в Италию, Это был тяжелый шаг. Люди не легко расстаются с землей, где родились, где выросли. «Германия — наша родина, — сказал Германн Эйнштейн. — Пусть Альберт кончает гимназию в Мюнхене. А дальше — дальше будет видно…»
Папа Римский
Однажды, когда я пил возле дерева пиво-балтика, подошёл ко мне человек в шляпе и пиджаке на голое тело и сказал со значением: «Папа Римский Пий IV показал конкистадорам масонскую курицу».
Альберт остался в Мюнхене. Он продолжал идти первым по математике, он справлялся кое-как и с другими предметами. К прочитанным книгам прибавилось теперь многотомное собрание рассказов о природе, принадлежавших перу популяризатора Арона Бернштейна. Там говорилось о звездах и метеорах, о землетрясениях и грозах. Альберт читал эти рассказы с таким же интересом, как и «Германа и Доротею» Иоганна-Вольфганга Гёте. Нашелся среди педагогов добрый человек, который давал ему читать все эти книги. Но происходило тут же рядом и еще что-то, чего по рассеянности он не замечал. На уроках математики — их вел теперь новый учитель, сменивший, прежнего, ушедшего на пенсию, — разыгрывались представления, потешавшие всех, кроме двоих — Эйнштейна и учителя. Эйнштейн чистосердечно и серьезно задавал учителю вопросы, на которые тот не мог дать ответа. В классе реял веселый шум. Случались странности и в неурочное время. Однажды Альберт заговор и с одноклассником о своем отрицательном отношении к религии. Тот дико посмотрел и отошел, буркнув что-то невнятное. Другому он рассказал вычитанный им анекдот про великого короля Фридриха (того самого, что был побит русскими при Кунарсдорфе). Чтобы отвязаться от некоего померанского помещика, который докучал ему просьбами о звании «советника» — мечта каждого благонамеренного немца стать хоть каким-нибудь советником, — Фридрих велел дать ему звание «скотского советника». Вытирая слезы от смеха, Альберт добродушно поглядывал на собеседника. Тот не смеялся. Он был сыном тайного советника…
Сообщив это важное сведение, он удалился.
Альберт понял все. Занятый своими теоремами, он не замечал происходящего. Он был слеп. Теперь он все увидел. Ощущение было такое, как в раннем детстве, когда его оставили нечаянно одного в темной комнате. Темной комнатой, вспоминал он потом, был мелкий и тщеславный мирок мюнхенских купцов и чинуш, «гонка за желудочными благами, которая прикрывалась тщательнее, чем теперь, лицемерием и красивыми словами». Участие в этой гонке «могло привести к удовлетворению желудка, но никак не к удовлетворению человека, как мыслящего и чувствующего существа». Решение было принято. Он не останется здесь больше ни одного дня, он поедет в Милан, к родителям. Надо было обзавестись справкой от врача, свидетельствовавшей, что ученик Эйнштейн нуждается в шестимесячном отпуске. Справка не понадобилась. Когда он собирался уже идти к доктору, его остановил на лестнице куратор.
А я потом два с половиной часа размышлял про: Папу Римского Пия IV, Папу Римского Павла II, про целибат и американских батюшек, которые ебут детей, про конкистадоров, кастанеду и кьеркегора, и про такую уже совсем невозможную дрянь, про которую и думать-то неудобно.
— Вам просили передать, чтобы вы покинули гимназию не откладывая. Ваше присутствие действует неблагоприятно на других учащихся.
Нет, давно уже пора этих сумасшедших запретить.
— Но мне остался только год до выпуска…
Шышки
— Решение герр директора неизменно, — ответил куратор.
Сидел я однажды под сосенкой недалеко от платформы переделкино и рассматривал Шышки.
3
Думал: «Вот Шышка. Вот ещё одна Шышка. И ещё одна Шышка. И вот Шышка. Шышек много». Мысли.
Он смотрел на Италию, проносившуюся мимо окна вагона. Он видел оборванных людей, энергично жестикулировавших и шедших куда-то с выражением решимости. Они вели под уздцы маленьких лопоухих осликов, нагруженных жалким скарбом. «Куда идут эти люди?» — спросил он у попутчика. «Искать счастья за океаном», — отвечали ему. «Странно, — думал он. — Они направляются за счастьем за океан, а я еду сюда. Разве нельзя сделать так, чтобы за счастьем не надо было ехать никуда, чтобы оно было с нами?»
Вдруг подходит человек. Не так чтобы совсем бомж, но близко, очень близко. Из интеллигентов.
«Извините, — говорит, — который час?» «Пять минут второго», — отвечаю.
Оборванные люди, шедшие за далеким счастьем, не казались несчастными, нет, они пели песни своего народа и подыгрывали себе, не замедляя шага, на инструментах, отдаленно напоминавших скрипку. Он ощупал футляр со своей скрипкой. Она была с ним. И «Крафт унд Штофф» Бюхнера тоже были с ним. И еще тетрадь, куда он заносил свои мысли. Его занимал в последнее время вопрос, на который не так-то легко было ответить: что случится, если приемник лучей света (например, фотоаппарат или человеческий глаз) будет мчаться вслед за световым лучом с быстротой, равной скорости самого света? Тогда световая волна по отношению к такому приемнику перестанет быть бегущей в пространстве волной, а словно бы застынет на месте, как застывают фигуры на экране, когда испортится киноаппарат.
Ничего подобного никогда не наблюдалось в природе и не может наблюдаться с точки зрения теории. Это значило, что в цепь рассуждений вкралась какая-то ошибка. Но какая? Он раздумывал над этим.
Человек не уходит. «Извините ещё раз, — говорит, — а как Вас зовут?» «Зачем?» — спрашиваю тупо. «Пообщаться», говорит. На пидора вроде не похож. «Зачем?» — снова спрашиваю ещё тупее. «Ну это… Проблемы же у всех… В семейной жизни… у всех же бывает…» «У меня нет проблем, — говорю я раздельно. — У меня нет семейной жизни. Я не хочу ни с кем общаться».
Отец встретил его на вокзале. Он сказал отцу, что намерен отказаться от германского подданства и решил также покинуть еврейскую религиозную общину. Он не намерен исповедовать никакой религии…
Я иногда умею Правильно говорить такие штуки, так чтобы люди сразу шли нахуй. Я даже иногда умею правильно сказать «ступай, голубчик, ступай», но это редко.
— Я не препятствую, — сказал отец. — Тебе шестнадцать лет. Теперь я скажу тебе то, что не знает еще твоя мать: я разорен. Промышленный подъем, о котором мне писали отсюда, оказался химерой. Закрываются мастерские, фабрики, лавки. Теперь это называется «спад». Изучали ли у вас в гимназии, почему происходят эти подъемы и спады? Не изучали? Я не смогу поддерживать тебя долго, — продолжал отец. — Скорее приобретай специальность. Как ты догадываешься сам, астрономы и скрипачи не так-то уж до зарезу нужны в наше время! Инженеры с хорошим дипломом и учителя нужнее…
Человек ещё некоторое время стоит, видимо, потрясённый, затем сухо говорит «извините» и удаляется.
4
Осенью девяносто пятого года он подал свои бумаги в цюрихскую «Тэхнише Хохшулэ», называвшуюся кратко: «Политехникум».
Минут через пять надо мной нависает тень уже совсем другого человека. «Здорово, брателла», — говорит Другой Человек и протягивает руку со страшными чорными ногтями. Из-за его плеча выглядывает давешний интеллигент. «Блять! — думаю я, — сейчас же все мозги выебут, потом драться полезут». «Сидишш?» — это Другой Человек задаёт самый тупой из всех идиотских вопросов. «Нет, — говорю, уже не сижу. Уже иду на электричку. В другой раз как-нибудь поговорим, ладно?»
Это был известный рассадник научных знаний в Центральной Европе. Нейтральная Швейцария притягивала учащихся-иностранцев. Преследуемые реакцией революционные эмигранты, социал-демократы из Германии и Австрии — разноязычный студенческий интернационал — заполняли аудитории и коридоры. В шестидесятых годах в Цюрихском университете — по соседству с политехникумом — училось немало русских. В девяностых слушала лекции Роза Люксембург. Ленин, посещавший вое библиотеки Цюриха, захаживал сюда не раз…
Возможно, что, переступая через этот порог, семнадцатилетний Эйнштейн питал сначала некоторые иллюзии по поводу того, что ожидает его на каменистом пути в науку. Иллюзии рассеялись очень скоро, и, вспоминая об этом в старости, он не нашел для себя слов снисхождения:
«Я был своевольным, хотя и ничем не выделяющимся молодым человеком, самоучкой, набравшимся (с большими пробелами) некоторых специальных познаний… С жаждой более глубоких знаний, но с не достаточными способностями к усвоению, и к тому же обладая неважной памятью, приступал я к нелегкому для меня делу учения. С чувством явной неуверенности в своих силах я шел на приемные испытания…»
Ну и пошёл действительно на электричку. Люди стояли неподвижно и смотрели мне вслед.
Экзамен по математике прошел не вполне обычно. Решение геометрической задачи (Эйнштейн применил способ, программой отнюдь не предусмотренный) вызвало смятение. Обнаружилось, что экзаменующийся знаком с основами высшего анализа, с аналитической геометрией, — знания, приобретенные самоучкой, вперемежку с игрой на скрипке в мюнхенские гимназические годы. «В возрасте двенадцати-шестнадцати лет, — припомнил он в старости, — на мое счастье, мне попадались книги, в которых обращалось не так уж много взимания на строгость доказательств, но зато хорошо выделялась главная мысль. Это было поистине увлекательно… Были взлеты, не уступавшие по силе впечатления чуду элементарной геометрии — понятие дифференциала и интеграла, идея аналитической геометрии, бесконечные ряды…»
Я вот думаю: может быть, они на самом деле просто любят побеседовать с обитающими в посёлке переделкино прозаиками и поэтами. О жизни там, о судьбах России, ну и вообще мало ли о чём можно поговорить.
И вот профессора, восхищенно крякая, повставали со своих мест, чтобы посмотреть на диковинку, и сам директор, проходя мимо, воззрился с любопытством на экзаменующегося. Тот стоял около доски, морща нос и откровенно потешаясь над экзаменаторами. По французскому языку и ботанике, впрочем, он провалился блистательно. Теперь уже директор, пряча улыбку, смотрел на его опрокинутое лицо.
Покойнички
— У вас не все потеряно, молодой человек. Вы провалились на экзамене? То же самое, как известно, случилось с Джузеппе Верди, не выдержавшим испытаний в Миланской консерватории, и с Чарлзом Дарвином. Его отчислили за «неспособность» из университета в Эдинбурге!.. У вас нет аттестата зрелости, говорите вы. Что ж, поступайте в последний класс любой швейцарской кантональной школы, и через год мы примем вас без экзамена…
Надо умирать время от времени, вот что.
Через год, принеся аттестат школы кантона Аарау, он занял свое место за партой политехникума. Он поступил на учительский факультет, выпускавший преподавателей математики и физики. Нередко в аудиторию — это произошло уже на втором курсе — заходил из соседнего университета растрепанный молодой человек самоуверенного вида. Он тоже изучал физику, и его звали Адлер — Фриц Адлер из Вены (в газетах повторялось имя его отца, председателя социал-демократической фракции австрийского рейхсрата). Неподалеку от Альберта сидела Милева Марич, сербка, на четыре года старше его по возрасту, некрасивая девушка с абсолютно серьезным выражением лица.
Чтобы люди поели на наших поминках блинов, напились компоту и всё разграбили: драгоценные бумажки и розовую зубную щётку — всё в помойку.
5
А потом выкопаться из могилки и прийти к ним в полночь. Вышибить все двери нахуй, усесться, закинуть ногу на ногу:
Жизнь шла двумя потоками.
— Что, суки, обрадовались, да? Думали, избавились, да? А вот вам Хуй! (достать Хуй), у меня тут есть Списочек. Претензий к вам. Сейчас будем все претензии подробно выяснять.
В одном русле были занятия по официальной программе, участие в обязательных лабораториях, переход с курса на курс, наконец диплом, о котором так беспокоился Германн Эйнштейн-старший. Все шло своим чередом. Он станет гражданином Швейцарской республики. Он выполнит для этого все формальности, в том числе и такую нелегкую, как взнос тысячи франков в казначейство страны.
Пиздеть до утра, потом всех перекусать и уйти спать к себе в могилку.
Он поделился своими планами с Милевой Марич. Девушка с абсолютно серьезным выражением лица одобрила этот проект.
Потом, когда они придут ночью на кладбище с серебряной пулей и осиновым колом, подкараулить их со спины, всё отобрать:
Летом 1900 года, в последний год века, привлекая по-прежнему любопытство профессоров своими мате-, мэтическими познаниями, он получил, наконец, долгожданный диплом. Через год он поздравил себя с швей-, царским гражданством. Чтобы скопить тысячу франков, понадобилось откладывать каждый месяц большую часть из ста франков, что посылались ему родными из Италии. Он свел свои жизненные потребности до скромнейшего уровня — отказывал себе в пище и одежде, — но главные невзгоды, как скоро стало ясно, были впереди. О помощи родных больше не могло быть и речи, да он и не допустил бы этой помощи. Надо было становиться на собственные ноги. Диплом и документы гражданина города Цюриха давали право, во всяком случае, на должность гимназического учителя. Он мог рассчитывать, наконец, на оставление при политехникуме для подготовки к профессуре.
— А вот Хуй вам опять! (снова показать Хуй). У нас ещё Списочек не кончился.
Ему не удалось ни то, ни другое.
Ни один из ученых мужей, наперебой хваливших его способности, не взял его к себе в ассистенты. Почему? Биографы продолжают спорить, блуждая вокруг этого вопроса. Среди причин упоминается его иностранное, в частности еврейское, происхождение, говорится об «оригинальности манер», вплоть до некоторой художественной, так сказать, небрежности в костюме. Намекается на «независимость и резкость суждений», мешавшую ему выслушивать произносимые при нем банальности без того, чтобы не расхохотаться искренне, невзирая на титул и чин собеседника. Сам Эйнштейн, вспоминая молодость, подчеркивал эту последнюю причину: «Я был третируем моими профессорами, которые не любили меня из-за моей независимости и закрыли мне путь в науку…»
Опять всех покусать немного и прогнать с кладбища, нечего тут зубами стучать.
Остается фактом, что Альберт Эйнштейн, несмотря на все свои усилия, не мог найти себе постоянную работу в течение почти двух лет с момента окончания политехникума. Двери школ, в которые он стучался, оставались запертыми. В одних местах ему говорили, что нет вакансий. В других — что предпочтение дается лицам зрелого возраста и опыта. Временно, на несколько месяцев, ему удалось устроиться — он занял должность отбывавшего военный сбор преподавателя— в техникуме городка Виитертура. Чиновник, занесший имя Эйнштейна в списки жителей города, поморщился, когда в графе «религиозная принадлежность» пришлось вписать: «никакой религии». Он недолго обременял, впрочем, Винтертур своим присутствием. Работа кончилась. Потом опять наступила неизвестность. «Год был труден, — вспоминал Эйнштейн. — Нужда была так остра, что я не мог размышлять ни над одной абстрактной проблемой в течение целого года». Он голодал. Именно в это время он получил болезнь печени, от которой не мог избавиться всю жизнь. Он не терял, впрочем, присутствия духа и юмора и в письме из Милана, куда выезжал в тщетных поисках работы, написал — в апреле 1901 года — своему однокашнику в Цюрих:
Главное Хуй почаще показывать. Люди от этого вздрагивают и слушают потом внимательно.
«Господь бог сотворил осла и дал ему толстую шкуру. Это выгодно отличает положение осла от моего собственного… В области науки после долгого перерыва у меня бродят в голове две превосходные идеи… Если бы ты знал, какое волнующее чувство возникает от сознания скрытого единства сложных групп явлений, представляющихся прямому чувственному наблюдению как нечто совершенно разрозненное!..»
И в другом письме:
«Я открыл формулу житейской мудрости. Она выражается уравнением X = А + В + С, где X=успех в жизни, А=труд, В=отдых и С=держать язык за зубами!»
А то обычно кивают, да-да, говорят, конечно-конечно.
Он подписал это письмо: «Твой старый друг и неудачник Альберт Эйнштейн», Объявление в газетах приглашало репетитора в частный пансион в Шафгаузене. Он бросился туда. Питомцев пансиона, сыновей богатых родителей, обучал целый штат нанятых учителей. Эйнштейн был принят, и на его долю досталась математика. Вспомнив дни детства, он принялся добросовестно передавать своим ученикам азы веселой науки. Он старался и впрямь сделать ее веселой, он излагал ее основы, как занимательный и вдохновенный подвиг человеческого ума. Проходившие мимо математического класса с недоумением прислушивались к доносившимся оттуда взрывам радостного мальчишеского смеха: икс был пойман, и можно было переходить к следующему уравнению!
Человечеству
Педагоги были шокированы. К тому же герр Альберт Эйнштейн упорно не надевал обязательного воротничка, а если надевал, то без отогнутых вправо и влево треугольных кончиков. Без объяснения причин ему был выдан расчет. Это случилось зимой 1901 года. Линия его жизни явно колебалась неустойчивыми и малообнадеживающими зигзагами.
Человечество, у меня к тебе есть предложение, взаимовыгодное. Слышишь: взаимо-ВЫГОДНОЕ. Тебе то есть тоже выгодное, понимаешь?
Но, скрытый пока от всех, прокладывал себе дорогу другой, сильный и глубокий поток.
В общем, давай так: ты мне будешь каждый месяц выдавать какую-нибудь смешную сумму, типа долларов пятьсот. Лучше, конечно, тысячу, но ладно, пусть будет пятьсот, ты же за тысячу вообще задавишься, хотя по тебе эти доллары триллионами туда-сюда шмыгают. Пусть пятьсот, но чтобы ПРОСТО ТАК, ни за что. Даже не за то, что я такой милый, хотя, конечно, я безусловно очень милый, пусть тебя это не волнует.
6
Студенческие годы были не только годами лекций, экзаменов, зачетов. Прочитанные когда-то в юности бюхнеровские «Крафт унд Штофф» не были забыты. Эта книга была первой ступенькой, встав на которую можно было сделать следующий шаг.
Картина мира, намеченная рукой популяризатора и философа-механиста, выглядела, что и говорить, до смешного примитивно и явно не отвечала новым фактам науки.
Но было в ней, в этой картине, и нечто такое, чего нельзя было позабыть, — порыв бесстрашной мысли сквозь оболочку явлений, попытка постичь разумом глубинную сущность мира, стремление, может быть, к недостижимой, последней реальности.
А я за это перестану делать всякую идиоцкую хуйню, а буду делать только то, что мне нравится, и наделаю тебе разных чудесных бесполезных штучек, и какие-то люди из твоего числа будут этим штучкам радоваться, что вот вроде бы и хуйня, а как приятно. А потом на радостях пойдут и построят для тебя что-нибудь Полезное, вот отсюда аж воон дотуда, всё в фонариках и фонтанчиках, и будет тебе Красота.
Не приспело ли время сделать в этом направлении новый шаг?
И он составил себе еще на первом курсе список книг и расписание домашнего чтения на месяц, на семестр и на год вперед. В списке философов значились в исторической последовательности Платон и Аристотель, Бэкон, Юм, Декарт, Спиноза. Кант стоял последним в этом перечне. Затем пришел черед великих физиков, классиков теоретического естествознания: Ньютон, Лаплас, Максвелл, Кирхгофф, Герц… Чтение длилось долго и упорно. Скоро он научился — это он вспоминает в своих биографических заметках — «выискивать в прочитанном то, что может повести в глубину, и отбрасывать все остальное: то, что перегружает ум и отвлекает от существенного». Существенное — это природа, ее законы, ее осязаемая, зримая, живая действительность. Бесплодно то умозрение, которое отрывается от связи с этой действительностью. Нет, он не намерен погрузиться в чистое умозрение. Нет и нет. Время, остававшееся от чтения, и даже большую часть времени, он проводил в лабораториях; он жадно следил за всем тем удивительным, что происходило в поле зрения спектроскопов, в разрядных трубках с выкачанным воздухом, в приборах и колбах химического кабинета. Все это лишь отчасти имело отношение к официальной учебной программе, а порой не относилось к ней вовсе. Разумеется также, что это не способствовало академическим успехам. «Я вскоре обнаружил, что должен удовольствоваться ролью посредственного студента. Чтобы стать хорошим студентом, надо было обладать способностью к концентрации всех сил на выполнении учебных заданий и любовью к порядку, который необходим для тщательного записывания лекций и их последующей проработки. Эти черты характера, как я с прискорбием убедился, были мне внутренне не присущи! И так получилось, что я примирился постепенно с угрызениями совести и устроился с учением, как это подсказывали мне мои интеллектуальные интересы…» Лекции он не очень-то жаловал своими посещениями, и хвалиться здесь было нечем, так как среди профессоров, кроме педантов и чиновников от науки, было несколько действительно замечательных личностей. Например, математик Германн Минковский. О, если бы можно было предвидеть, какую роль будет суждено сыграть трудам этого человека в его, эйнштейновской, дальнейшей научной жизни! Но он не подозревал тогда об этом и не посещал лекций Минковского, о чем горько сожалел впоследствии. Что же касается обязательных учебных курсов и экзаменов, то, как это порой случается, «был друг, аккуратно посещавший все лекции и добросовестно обрабатывавший их содержание…»
В общем, давай соглашайся — это страшно выгодное дело, страшно, даже не сомневайся.