— Она, конечно, сопротивляется, говорит — я не такая? — предположила Вера.

— Нет, она не сопротивляется. Наоборот. У меня чего-то не получается, она помогает.

— А в чем была эта помощь?

— Все, — сказал я. — Закончим этот разговор. Я никогда это ни с кем не обсуждал. На меня что-то нашло, я тебе поддался.

— Ты поддался, потому что я тебе нравлюсь?

— Наверное.

— Не «наверное», а скажи определенно: Вера, ты мне нравишься, ты очень мне нравишься.

— Ты мне нравишься. Очень. Иначе бы я сюда не пришел.

— Подожди, — сказала Вера.

Пошла пописать, решил я, мне тоже этого хотелось, но я не мог найти предлога, чтобы выйти. Сейчас вернется и скажет: «Пойди вон!». И я уйду. За один день она уже дважды меняла решения — вначале против меня, потом за, когда потребовала, чтобы Воротников извинился передо мною. Мы были не на равных. Она сказала, и я пришел. Она попросила рассказать о другой женщине, и я почему-то рассказал. Я хотел ей понравиться, она хотела удовлетворить свое любопытство. Я чувствовал, что она пользовалась мною, но не понимал, зачем ей это нужно.

Я услышал шум воды в ванной. Ванные и туалеты в Красногородске были только в нескольких пятиэтажках, они были подключены к небольшой котельной. И в больнице была своя котельная.

Вера вышла в гостиную в коротком махровом халате.

— Иди в ванную, — сказала она.

И я пошел. Туалет и ванная были раздельные. Я пописал в раковину, встал под душ, сполоснулся, вытерся и снова надел свою одежду, надеть халат главврача я не решился.

В гостиной Веры уже не было. Я открыл дверь ее комнаты. Она сидела на постели, прикрывая ноги одеялом. Я отметил, что грудь у нее почти как у взрослой женщины.

— Постель была расстелена, — сказала она. — Но она не растеряна. Ложись, а то я начинаю замерзать.

Я не ожидал, что это может произойти в первый же вечер.

— Не бойся, — сказала она. — Я уже не девушка, так что ты не лишишь меня девственности.

Я поспешно сбросил брюки вместе с трусами. Я носил сатиновые синие трусы, их мне шила мать, многие мальчишки уже носили трикотажное белье, короткие облегающие трусы, я это видел, когда мы переодевались для футбола. Сбросив рубашку, я лег рядом с ней и натянул одеяло.

— Сними майку и надень презерватив, я не хочу залететь. — И она протянула мне бумажный пакетик.

Я разорвал пакетик и начал разворачивать презерватив, он почему-то скатывался снова. Наконец я развернул его, но он плохо налезал.

Она рассмеялась, разорвала другой пакетик и мгновенно раскатала его на моем члене. Я хотел спросить, у кого она этому научилась, но не решился. Она сомкнула свои ноги у меня под ягодицами. Мой небольшой сексуальный опыт не пригодился. Руководила и направляла она. Она сама задала ритм, и если я его замедлял, она меня подталкивала ногами. Я не хотел спешить, по ее учащенному дыханию я понял, что через несколько секунд она кончит, попытался освободиться от зажима ее ног, у меня не получилось, и я заспешил вместе с нею. Она тут же вывернулась из-под меня, сбросила одеяло и сказала:

— Презерватив выброси в мусорное ведро на кухне.

И хотя мне не хотелось вставать, я встал, прошел на кухню и выбросил в ведро презерватив. Когда я вернулся, Вера сидела на кровати и курила. По запаху я определил, что это американская сигарета. Такие курил Жорж.

— Удивлен? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — В школе сейчас многие курят.

— В школе я не курю. О чем ты меня хочешь спросить?

— С чего это ты взяла, что я хочу спросить?

— А это всегда видно, — ответила она. — Напрягаются мышцы лица, и глаз особенно.

— Тогда спрошу. Ты сама догадалась, как надо раскатывать презерватив, или видела, как это делают другие?

— Видела, как делают другие, вернее, другой, — поправилась она. — До тебя у меня был всего один мужчина, и я видела, как ловко он это делает.

— Взрослый совсем? — предположил я.

— Ну, и ты не ребенок, и я тоже. Пора уже не делить себя на взрослых и детей. Взрослые мы. Да, старше меня. Из комсы. Не понимаешь? Из комсомольских работников. Заведует отделом в ЦК комсомола. Мы летом отдыхали в Сочи, он начал ухлестывать, я, конечно, не сказала, что мне шестнадцать, мне все дают больше, не меньше двадцати, наверное, из-за больших сисек. Ну, он и лишил меня невинности… Умелец был. Они в комсомоле только этим и занимаются. Спасибо тебе, что пришел. Уже поздно. Иди домой. Завтра у нас контрольная по химии, мне надо подготовиться.

Я оделся, потоптался у порога, я хотел ее поцеловать, но она подтолкнула меня к выходу, улыбнулась и закрыла дверь.

Я шел по улицам с совсем другим ощущением, чем после посещения молочницы. От нее и вправду всегда пахло молоком и сыром, даже после бани. Я от нее уходил усталым и уверенным: я сделал свое мужское дело, и сделал его хорошо. Женщина довольна, я тоже. Это давало успокоение на два-три дня, я делал уроки, читал, не торопясь занимался хозяйством. Сейчас я чувствовал беспокойство. Меня приняли, я сделал свое дело, и меня попросили уйти. Я отметил, что Вера даже ни разу не поцеловала меня. Она все рассчитала. Я не из болтливых. Других мальчишек, наверное, распирала гордость, им бы хотелось похвастаться, а в школе, если сегодня узнает один, завтра знают все. Значит, меня использовали, как плотника. Пригласили, я сделал свое дело, меня даже похвалили, только не заплатили за работу, посчитав это за дружескую услугу. Я чужой. Это ощущение, что я чужой, я пронес через всю жизнь. Меня будут просить, приглашать, даже награждать, но я все равно не из их стаи. Я так разозлился, что не заметил, что не иду, а почти бегу, — оскорбление требовало выхода. И через многие годы, когда я попадал в неприятные ситуации, я выходил на улицы Москвы, иногда шел по два-три часа, а когда уставал, спускался в метро и за десять минут добирался до своего дома или дома, где меня могли принять и уложить в свою постель.

Мать еще не спала и начала с крика:

— По бабам шляешься, а по тебе тюрьма плачет!

И заплакала. Она плакала и выкрикивала, что выходила меня, вырастила, а я избиваю людей. Вчера, узнав о случившемся, она молчала, надеясь, что Жорж поможет найти выход. Мать всегда на кого-нибудь надеялась. Я хорошо знал ее характер. Она плакала, когда надо было разжалобить или когда надо было расслабиться. Значит, до нее уже дошли слухи, что Воротников-старший простил меня. Мать разряжалась.

— Ты ошибаешься, — сказал я.

Мать насторожилась и перестала всхлипывать.

— В чем же я так ошибаюсь?

— Воротников-старший приезжал в школу. Но он меня не простил. Он меня назвал скотиной. Он отложил расправу со мной. Но при первом же случае мне припомнят все, а случай, как ты знаешь, всегда можно найти. Так что успокойся и не их жалей, а меня.

— Но все говорят, что он тебя простил, — сказала мать.

— Все ничего не видели и ничего не слышали. Мы с ним разговаривали один на один.

— Ну за что же? — тут же возмутилась мать. — Ты же еще дите, ребенок.

— Для детей есть колонии. Дадут пять лет, два года отсижу в колонии, остальные три буду досиживать в лагере.

— А может, тебе уехать? — Мать уже искала решение. — Чтобы их не раздражать. К Жоржу можно. Или к моей двоюродной сестре в Псков. Закончишь школу там. Поступишь куда-нибудь или где отработаешь, а там армия. За два года забудут все. А его, может, переведут куда.

— Ладно, — сказал я. — Там будет видно. Я пошел спать.

— Одну просьбу матери можешь выполнить? — В голосе матери была не просьба, а скорее ультиматум.

— Выполню, — пообещал я.

— Пока не кончишь школу, не ходи к Лидке больше. Посмотри на себя в зеркало. Круги под глазами. Совсем заебся ведь. Тебе об учебе думать надо. А если не бросишь, я ей такой скандал устрою! И на работу напишу, что совращает малолетних. Мне говорили, что в законе такая статья есть, что если с малолеткой, то могут и в тюрьму посадить.

Я молчал. Это уже стало привычкой. Я выслушивал, молча уходил и делал, как считаю нужным. Мать пыталась со мною тоже не разговаривать, но больше суток не выдерживала, ей хотелось рассказать, кто и что посылает в посылках, об интригах в отделении связи.

— Это мое окончательное условие, — заявила мать. — Я на это имею право, потому что кормлю и содержу тебя. И теперь будет по-моему.

— Ну что же, — ответил я. — Тогда поговорим. Помнишь, четыре года назад, когда мне было двенадцать лет, ты схватила ремень, чтобы выпороть меня? Что из этого получилось? Я отобрал у тебя ремень и надавал тебе по заднице.

— Нашел чем гордиться. — Мать поджала губы.

— Я просто констатирую.

— Выучился. Слова даже иностранные употребляешь.

— Перевод: констатировать — значит обозначать. — Я достал амбарную книгу, в которую мы с матерью записывали наши расходы и доходы. — Посмотрим. Вот твоя зарплата, вот наши доходы. Все хозяйство практически на мне. Сбор клюквы, грибов.

— Но продаю их я, — возразила мать.

— Посредник получает обычно десятую часть. Так что и кормлю, и содержу я себя сам. И проблемы свои решаю сам. И не жалуюсь, когда бьют меня, а если бью я, так это опять же мое дело. И ты здесь мне ни помочь, ни помешать не можешь.

Я намеревался провести обстоятельный разговор, но понял его бессмысленность. Я никогда не смогу переубедить мать и вряд ли уже когда-нибудь соглашусь с ней, поэтому я закончил жестко и четко:

— Никаких скандалов устраивать ты не будешь. Устроишь — уйду из дома.

— К кому? — спросила мать.

— Когда буду уходить, решу. К Жоржу, к Лидке, на завод учеником. Уйду и никогда не вернусь. А ты меня знаешь. Если я что-то решаю, я всегда выполняю. Все.

И я, взяв ватное одеяло — под тонким шерстяным уже стало спать холодно — ушел на веранду. Уснул сразу: таких, набитых эмоциями, дней у меня, пожалуй, еще не было. Еще вчера в это время я слушал рассуждения Жоржа, потом разборка с Воротниковым-младшим, разговор с Воротниковым-старшим, вечер с Верой, из которого еще придется делать выводы, бессмысленный разговор с матерью можно было и не вести, потому что легко просчитывался, с чего он начнется и чем закончится.

Мне приснился сон, что я стою возле райкома с ружьем Жоржа, выходит Воротников-старший, и я, почти не целясь, стреляю, потому что с такого расстояния при разлете дроби попадать необязательно. И Воротников падает. Несколько лет в детстве меня мучили кошмары. На меня нападали, я нажимал курок ружья, но ружье не стреляло. Но после того как я с Жоржем несколько раз сходил на охоту и подбитые мною куропатки, взлетая, падали в снег, а выскочившего из норы барсука я уложил с первого патрона, ружье во сне у меня стало стрелять.

Воротников остался лежать на крыльце, а я бежал по улицам Красногородска, бежал быстро, чтобы успеть свернуть в лес, который начинался на холме.

Утром на первой перемене я увидел Веру. Она прошла мимо, не замечая меня, у нее под глазами тоже были темные крути. Теперь, когда в Москве автомобильные пробки еще больше, чем в Афинах или в Нью-Йорке, я часто езжу на метро. Меня узнают, здороваются, и я здороваюсь с совершенно незнакомыми мне людьми, возможно будущими моими избирателями. Когда они будут голосовать, они вспомнят об этих встречах в метро, — я такой же, как они, так же езжу в метро и стою в переполненном вагоне, держась за поручень. И, вспомнив это, они проголосуют за меня. Иногда есть свободные места, я сижу и рассматриваю пассажиров, сидящих напротив, и, когда я вижу вот такие темные полукружья под глазами молодых и совсем немолодых женщин, я всегда вспоминаю Веру и знаю, что им этой ночью было хорошо. Я завидовал их мужьям и любовникам. Оказаться бы ночью рядом с этими женщинами! Но эта мечта никогда не осуществится, в Москве очень много молодых и красивых женщин.

Но в то утро я взбесился. Вчера почти вытолкнула, сегодня даже не замечает, и я решил, что больше никогда к ней не пойду, я ее тоже не буду замечать, — я тогда был максималистом и думал только о себе.



Вечером я зашел в магазин за хлебом.

— Привет, Маша, которая не наша, — поздоровался я.

— Привет. — Маша улыбнулась. — Опять «Ливадию»?

Я не испытывал никакой робости.

— Опять, — сказал я, решив, что принесу вино матери, она любила портвейн, вообще всякое сладкое вино. Мать радовалась подаркам, как маленькая девочка, кроме меня, ей почти никто ничего не дарил. Только Жорж, но он приезжал к нам редко.

Маша приставила подставку-стремянку и полезла доставать «Ливадию». Она протянула руку к верхней полке, платье у нее задралось, и моя рука мгновенно оказалась у нее под платьем, я почувствовал прохладу шелка трусиков. Трусики легко скользнули вниз, теперь я чувствовал гладкую прохладную кожу ее ягодиц. Она посмотрела на меня сверху и почему-то шепотом спросила:

— Ты что? Сейчас кто-нибудь зайдет…

Я задвинул щеколду и выключил свет.

— Я ничего не вижу, — сказала она сверху.

Я зашел за прилавок, протянул руки, обхватил ее и снял со стремянки. В темноте я нашел ее губы, открытые и нежные. В магазине было тесно. Всюду стояли ящики. Я повернул ее, привалил к прилавку в «позиции львицы», по известному учебнику сексологии для школьников. У нее была замечательная фигура. Уже имея хоть и небольшой, но опыт, я входил в нее осторожно, она прижалась ко мне и уже через несколько секунд заспешила, но в этой позиции она была почти беспомощна, управлял я. Она вскрикнула, попыталась освободиться, но я не спешил и, только когда почувствовал, что она кончила еще раз, в несколько толчков кончил сам.

Она взяла меня за руку, провела в подсобку магазина, включила свет, поправила прическу и села на мешок с сахаром, успокаивая дыхание.

— Я думала, ты щенок, а ты уже кобель. — И она погладила меня. — Чего хочешь? Шампанского? Шоколада?

— Ничего, — ответил я. — Только тебя.

— Сегодня все, — заявила она. — Я больше не выдержу. Жаль, что тебе так мало лет.

— Это скоро пройдет, — пообещал я.

— Я выхожу замуж, — сообщила Маша.

— А чего так торопишься? — спросил я.

— Ничего себе «торопишься», — ответила она. — Мне двадцать четыре. Переспать все готовы, а замуж только он предложил.

— А кто он?

— Мишка из «Заготзерна».

— Знаю. Толстый такой.

— Ничего, со мною похудеет, — пообещала Маша. — Так что будем считать это последней гастролью. На той неделе в пятницу у меня регистрация, а в воскресенье свадьба.

— До свадьбы еще есть время, — сказал я.

— До свадьбы нет, а после свадьбы, наверное, будет. — Она вздохнула.

— Ты чем-то недовольна? — спросил я.

— Может, еще и распогодится, — неопределенно ответила она.

— Не понял.

— Да я с Мишкой уже полгода живу. И за полгода у меня было только один раз. А с тобою за один раз два раза.

— Ты скажи ему, чтобы он не торопился, — посоветовал я.

— Смотри какой ученый, — удивилась она. — Давай все-таки выпьем шампанского. За мою свадьбу.

Она достала бутылку шампанского. Я снял фольгу, раскрутил проволоку и, придерживая пробку, которая начала выдавливаться, открыл шампанское без шума, разлил шампанское в банки из-под кабачковой икры. Мы чокнулись, выпили, закусили шоколадом.

— Ты куда собираешься поступать? — спросила Маша.

— Еще не знаю.

— Иди в офицеры, — сказала Маша. — Из тебя хороший офицер получится.

— Как определяешь?

— Из тебя вообще хваткий мужик должен получиться. И дерешься ты с первого класса. Говорят, никому не уступаешь. А сейчас весь Красногородск гудит, что ты наподдал сыну самого секретаря райкома. И молодец. Их бить надо. Вообще, тебя уважают.

— Кто? — спросил я.

— Да бабы. Все хозяйство ведешь. Тебя в пример ставят. Правда, говорят, заносчивый очень. Не всегда здороваешься.

— Буду здороваться, — пообещал я.

— Мне пора домой, — сказала Маша. — Жених уже ждет.

Я помог закрыть магазин, сумка ее оказалась тяжелой.

— Ты ее не дотащишь, — сказал я. — Что в ней, кирпичи?

— Консервные банки. Лосось, шпроты. Готовлюсь к свадьбе.

— Я донесу до твоего дома.

— Не надо, чтобы нас видели вместе.

— Да ладно, никто ничего не подумает. Я же еще школьник.

— Ну, спасибо.

Я донес ей сумку. Она поцеловала меня на прощание. Это был первый благодарный поцелуй женщины.

Теперь я знаю, что первый сексуальный опыт запоминается на всю жизнь. Еще долго с каждой новой женщиной я буду вспоминать трех своих первых женщин. Мне, наверное, повезло. Первые мои женщины приняли меня с такой страстью и раскованностью, что я еще долгие годы сравнивал их с другими женщинами. В те годы скованность и даже каменность женщины в сексе считались чуть ли не хорошим тоном, и самые страстные обязательно демонстрировали неопытность и пассивность. Мне повезло, я начинал с нестандартными женщинами. Теперь, когда я взрослый и очень опытный, могу посоветовать всем женщинам: будьте раскованными. Позволяйте себе все, чего хочется вам и вашим мужчинам. Мужчины запоминают и любят только таких.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕТСКИЙ ПЕРИОД

Мне не очень запомнились последние месяцы перед окончанием средней школы. Вера приходила ко мне, и к весне мы с ней освоили еще восемь позиций, некоторые очень неудобные, и после прохождения этого курса я никогда ими не пользовался. Остальные Вера осваивала без меня, вернее, с кем-то другим. Если она ставила цель, то всегда добивалась ее.

«Не моя» Маша вышла замуж. Я долго не ходил в магазин, а когда пришел, увидел, что она беременна.

— Может быть, это твой, — сказала она, поглаживая живот.

Некоторое время я в это верил, но когда она родила, понял, что ребенок все-таки не мой. Она родила в апреле девочку, а от меня должна была бы родить в июне. Я не уверен, что девочка — дочь заготовителя, но девочка, потом, естественно, девушка оказалась красивой, рыжеволосой. Заготовителя перевели в Псков с повышением. Через много лет, зайдя в Пскове в универсам, я увидел юную рыжеволосую Машу за кассовым аппаратом, за соседним аппаратом сидела тоже Маша, тоже рыжеволосая. Мать и дочь работали в одной смене. Они, конечно, меня узнали. Маша попросила ее подменить. Мы обнялись и расцеловались. Маша явно затянула свой поцелуй — пусть увидит как можно больше народа, что она знакома и целуется с известным артистом. Она заставила меня пройти в служебные помещения, познакомила с директрисой универсама, молодой, четкой и суховатой женщиной в хорошем костюме, красивой и спортивной. Маша суетилась, куда-то побежала. Я попросил разрешения закурить.

— Вы с Машей знакомы еще по Красногородску?

— Да, — подтвердил я, увидев, что директриса делает подсчеты, я это всегда определял по почти незаметному торможению взгляда и еще менее заметному шевелению губ, это остается с детства, когда учатся считать.

— Но ее дочь — не моя дочь.

— Вы умеете читать мысли?

— Нет, только выражения лиц.

— Я всегда считала, что актеры в основном не очень умны, теперь я переменю свою точку зрения.

Не меняйте. Если есть талант, ума надо немного. Когда я учился в Институте кино, то очень умных актеров переводили на режиссерское или киноведческое отделение. Актеры умны своей наблюдательностью. Они же — лицедеи.

— Маша очень гордится знакомством с вами. Не впрямую, скорее намеками дает понять, что ее дочь от вас. Я-то знаю, что этого не могло быть. Она родила, когда вам было шестнадцать лет.

— Вы хорошо знаете мою биографию.

— Я же голосовала за вас, читала вашу биографию, а у меня, как у экономиста, хорошая память на цифры.

— В принципе ее дочь могла быть и моей дочерью. Я был ее любовником. Но всего один раз. Через неделю она выходила замуж.

Мне директриса нравилась, и я ей хотел понравиться своей откровенностью.

— А как ее дочь? — спросил я.

— Подворовывает по-мелкому. Обсчитывает покупателей. Маша тоже обсчитывает. Но она хороший психолог, она обсчитывает богатых и интеллигентов, а Настя — халда. Она обсчитывает каждого третьего. Я ее уволю.

— Переведите на другое место, где нельзя никого обсчитать.

— В торговле такого места нет. К тому же она с детства усвоила, что каждый вечер надо что-то принести домой. Я своим продавцам никак не могу внушить, что воровать невыгодно. Мы продаем дорого. А если человек платит дорого, он должен быть уверен, что товар качественный и здесь не обманывают.

— Она еще в обучаемом возрасте…

— Нет, — усмехнулась директриса. — Это поколение всегда будет воровать, следующее будет более разумным.

Наш разговор прерывался телефонными звонками, директриса отвечала коротко. Ее ответы сводились к «да» или «нет», которые обрамлялись отработанным до автоматизма «Извините», «Простите», «Не обижайтесь, в следующий раз обязательно». Я подумал, что она могла бы переключить телефон на одного из своих заместителей, но она, вероятно, тоже читала по лицам.

— Извините, — сказала она, — я жду звонка от одного из главных наших поставщиков по опту. Он не решает вопросы с заместителями. Через десять минут в универсаме обеденный перерыв, девочки собирают стол, они хотели бы вас угостить.

— Вы будете? — спросил я.

— Конечно, — ответила она и улыбнулась. Я ей нравился, она мне тоже, но я уже абсолютно точно знал, что у нас никогда не будет романа. Некогда, она, наверное, занята не меньше, чем я; судя по обручальному кольцу, она замужем, и роман с киноартистом ей совсем ни к чему, об этом почти наверняка узнают. Как преступник почти всегда оставляет следы, так и известный артист редко остается неузнанным, и даже если не узнают, то запомнят, есть такая особенность человеческого подсознания — если кто-то видел актера несколько раз, может и не вспомнить, но будет мучиться: где я его видел?

Продавцы собрались в комнате психологической разгрузки. Цветы, аквариумы с разноцветными рыбками, тренажеры, чтобы снять напряжение с мышц ног.

Я запомнил этот стол. На нем было все лучшее, что я видел в витринах универсама. Не обошлось без шампанского. Поднимали тосты за меня, я поднимал за них. Спрашивали об актерах и актрисах, кто с кем живет, кто развелся, кто на ком женился. Обычно на своих выступлениях я отделывался отработанной формулировкой:

— В кино все так часто меняется, а я в Москве уже не был неделю (две недели, три недели), что я не хочу вас вводить в заблуждение. Может быть, это так, как говорите вы, а может быть, и не так, потому что желаемое очень часто выдают за уже осуществленное.

И обычно переходил на себя и рассказывал, на ком, по последним слухам, я был женат, называя разные имена — от Аллы Пугачевой до библиотекаря Насти из Киноцентра. Это всегда вызывало смех.

Я и здесь отделался этой формулировкой. Маша сидела рядом со мною, смеялась громче всех, вспоминала, каким драчливым я был в Красногородске, она знала все фильмы, в которых я был актером. Она, наверное, уже давно создала миф о романе с известным киноартистом, рассказывала обо мне, и ей, наверное, завидовали. Вряд ли у кого-то из сидящих здесь продавщиц были такие удивительные романы. Мне хватило бы нескольких реплик, чтобы опровергнуть этот миф, но зачем лишать женщин мифа, к тому же все они — будущие мои избирательницы и будут за меня голосовать, потому что я настоящий мужчина. И, став известным на всю Россию, не забыл о своем юношеском романе. Директриса, поняв мою игру, улыбнулась мне. Умна и наблюдательна, ее надо запомнить, решил я, и когда я снова начну избирательную кампанию, ее надо включить в свою команду: у торгашей всегда были хорошие связи, и эти связи будут работать на меня.

Я уехал и никогда уже больше не был в этом универсаме и больше не видел Маши, которая не наша, и ее очень привлекательной дочери, с которой я бы с удовольствием завел роман, но это разрушило бы мой имидж славного земляка, я сразу перестал бы им быть, потому что роман с дочерью своей любовницы всегда аморален.



А пока я готовился к школьным выпускным экзаменам. Подготовка началась с приобретения костюма. Кроме школьной формы, которую десятиклассники перед окончанием школы почти не носили, у меня, кроме двух курток, одной — сшитой матерью из коричневого вельвета, а другой — из синей плащовки, ничего не было.

В районном универмаге мы с матерью осмотрели костюмы, и я выбрал темно-коричневый в светлую полоску производства ГДР. Для нынешней молодежи расшифровываю: тогда вместо одной Германии соседствовали два германских государства — Германская Демократическая Республика и Федеративная Республика Германии. Предстояло выбрать галстук, продавщица предложила светло-коричневый в полоску. В журналах мод мужчина в костюме в полоску всегда носил галстук в клеточку или горошек. Таких в магазине не оказалось, и я выбрал ярко-зеленый, считая, что галстук носят для украшения, а зеленый выделялся на коричневом, как яркая весенняя трава на коричневой после зимы земле. Конечно, и другие выпускники могли купить такие же костюмы, что и случилось: на выпускном вечере нас оказалось пятеро в одинаковых костюмах, к тому же двое последовали совету продавщицы и купили коричневые галстуки в полоску. Они за ужином сидели в разных концах стола и, когда начались танцы, старались танцевать в противоположных углах зала, не решаясь выдвинуться в центр. Мой галстук восприняли с некоторым изумлением. Вера, которая обладала хорошим вкусом, недовольно покачала головой. С этим галстуком я поступал в Институт кинематографии, и меня сразу запомнили, потому что фамилии запоминать трудно, а когда обсуждали, то говорили: «Это тот, что в зеленом галстуке».

Все мои любовные истории к моменту окончания школы тоже закончились. Вера в последние месяцы много занималась и перестала ко мне приходить, и я в последние два месяца не ходил к своей молочнице, а когда зашел, она отвела мои руки.

— У меня есть другой, — сказала она торжественно.

— Кто такой? — спросил я.

— Ты его не знаешь.

— Я всех знаю.

— Из «Сельхозтехники».

Я быстро прикинул.

— Хромой Бубнов, — сказал я. — Он же старый и вдовец, я с его дочерью учусь в одном классе.

— Совсем он не старый. У нас разница в пятнадцать лет, а мужчина должен быть старше. А для его дочери я стану матерью.

— Мачехой, — поправил я. — И ты уже согласилась?

— Согласилась. До него мне никто не предлагал выйти замуж. Использовать меня как женщину все горазды, а чтобы жениться, так никто.

— Ну, ты не права. А как тебя можно использовать иначе, чем как женщину? Ты женщина. Ты замечательная женщина. Ты с ним уже спала?

— Откуда у тебя такая развязность? — возмутилась Лида. — Разве об этом можно спрашивать женщину?

— Можно. Спрашивать можно обо всем. Это же только слова. А ты можешь отвечать или не отвечать.

— Я не буду тебе отвечать, потому что я уже почти жена.

— Значит, спала, — откомментировал я.

— Вон! — вдруг выкрикнула она. — И чтобы ноги твоей в моем доме никогда не было!

В ее крике было столько ненависти, даже ярости, но за что? Тогда я не понимал, что она ненавидит меня за то, что связалась с малолеткой, с мальчишкой, что она стыдилась этого и хотела избавиться сразу от стыда и от страха. Теперь, когда я читаю в криминальной хронике сообщения, что жена убила мужа или любовница любовника, я понимаю: женщина в ярости и ненависти не может думать о последствиях статьи Уголовного кодекса, учитывающей состояние аффекта, при котором совершается преступление, но мужчины обычно не знают эту взрывную и безрассудную способность женщины, об этом их не предупреждают отцы и матери и не учат в школах. Я скорее почувствовал, чем понял, что, если я начну сейчас возражать, она может убить меня, — возле плиты лежал остро заточенный нож-штык от немецкой винтовки, оставшийся еще с войны, которым щепали лучину для растопки плиты. Я молча пошел к выходу, боясь, что она ударит меня сзади. Потом, приезжая в Красногородск, я изредка видел ее, но она всегда проходила мимо, будто никогда и не знала меня, а если и знала, то забыла. От Бубнова она родила двух сыновей, мосластых и жилистых, как Бубнов, похоронила мужа, сыновья после армии не вернулись в Красногородск.

Так закончились все мои любовные истории в Красногородске. Вера сразу после экзаменов уехала в Москву к родственникам матери, ей наняли репетиторов, и она готовилась к поступлению в медицинский институт.

Экзамены во всех институтах и университетах начинались в августе, но в творческие вузы экзаменовались в июле, чтобы те, которые провалятся на экзаменах, могли поступить в нормальные институты и стать нормальными инженерами, учителями и зоотехниками.

За несколько дней я накосил сена для двух коз, у меня оставалось еще две недели для принятия решения. И я снова поехал к Жоржу.

Жорж тоже занимался сенокосом, обкашивая лесные поляны и берега вдоль реки. Я взял вторую косу, и мы с ним окосили несколько полян. В лес солнце добралось около полудня, высушило траву, и мы пошли в дом. Тетя Шура уже приготовила окрошку, которую могут готовить только на Псковщине. В холодный квас кроме картошки, зеленого лука, вареных яиц, огурцов закладывались еще соленые сушеные снетки. Эта маленькая рыбешка, которая не вырастает больше трех сантиметров, и придает окрошке неповторимый вкус.

Мы с Жоржем съели по огромной миске окрошки и сели в тени в шезлонги с подставками для ног, Жорж привез их из Ленинграда. Он закурил американскую сигарету, предложил мне, чего раньше никогда не делал, я отказался.

— Куда надумал? — спросил Жорж.

— Не надумал, — ответил я откровенно. — Хотя круг сузился. Или в военное училище, или на актерский в Институт кинематографии.

— Не надо тебе поступать в военное училище, — сказал Жорж. — Ты умен, хитер, ты заслуживаешь больше, чем звание подполковника к пятидесяти годам на должности начальника штаба мотострелкового полка.

— Разве я хитер?

Я не считал себя хитрым.

— Конечно, — подтвердил Жорж. — Это особое свойство ума, и свойство замечательное. Поступай все-таки на актерский, я думаю, сейчас не важно, куда ты поступишь. Любое образование — благо. Образованный человек начинает мыслить системно. Потом можно получить и второе образование. Но пока ты не поступишь никуда. Завалишься.

— А вдруг повезет?

— Везет тем, кто хорошо просчитывает варианты. Если бы ты поступал в сельскохозяйственный или педагогический, я бы мог просчитать варианты и помочь. Ко мне приезжает охотиться разное начальство из Пскова. Вышли бы и на ректора, и на нужного декана. А в кино у меня знакомых нет, кроме одного. Зимой приезжал на охоту режиссер. Он снимал фильм в Пскове. Я попытался у него узнать, но он сказал: кино имеет свою специфику, и это надо объяснять человеку, который собирается поступать. Пусть зайдет ко мне перед экзаменами. Я ему объясню, что и почем, может быть, даже помогу.

— Поможет?

— Вряд ли. Но хотя бы будешь знать правила игры.

— Правила одни для всех. Побеждает сильнейший или несколько сильнейших. Вдруг я окажусь среди них.

— Возможно, а пока возьми еще один московский адрес и телефон. Позвонишь перед выездом, чтобы комната была свободной. Плата десять рублей в сутки. А это телефон режиссера в Москве. Я приготовил бидон меда в сотах. Режиссеру очень понравился мед в сотах.

— А удобно?

— Удобно. Запомни: подарки любят все, даже самые богатые и счастливые. Ты когда собираешься в Москву?

— Экзамены через две недели.

— Чтобы не считать копейки, вот тебе пособие. — И Жорж протянул мне конверт. Я впервые получал деньги в конверте и даже не заглянул в него, считая это почему-то неприличным. Потом я научился принимать подарки и восхищаться ими. Конверт я открыл дома и пересчитал деньги. Пятьсот рублей я никогда в руках не держал. На поездку в Москву мы с матерью отложили двести рублей. Их хватало на билеты, на еду, я еще собирался купить две рубашки с короткими рукавами и сандалеты: лето в том году было жарким.

Вероятно, Жорж и оперуполномоченный КГБ обсуждали, куда мне поступать — в военное училище или на актерский факультет. В военные училища поступал каждый третий из сельских районов, военная контрразведка, наверное, присматривалась к своим будущим кадрам за время учебы. Кто принимал решение о моем поступлении на актерский факультет, я уже никогда не узнаю, но в каком-то отделе аналитического центра КГБ дали установку обращать внимание на потенциальных агентов с актерскими способностями. И Жорж передал мне эту установку как свои умозаключения.

Через две недели почтовая грузовая машина везла в Псков посылки. Мать договорилась, и я доехал в кабине с шофером, сэкономив деньги.

В Москве я нашел дом, в котором останавливались псковские граждане. Маленький, худенький и бойкий москвич — я потом таких буду называть «московскими воробьями», а ко мне приклеится кличка «Московский ястреб» — дал мне ключ от входной двери и показал мою кровать. В трехкомнатной квартире, учитывая кухню и коридор, стояло девять кроватей и раскладушек. Хозяин квартиры переехал в квартиру новой жены, а свою квартиру сдавал приезжим, которые приезжали, чтобы завоевать столицу или прикупить одежды и продуктов. В провинции стали исчезать даже консервы.

В моем фибровом чемодане лежали выстиранные и накрахмаленные матерью сорочки и отглаженные ею брюки. С этого дня начинался следующий период в моей жизни.

ПЕРВЫЙ ШТУРМ МОСКВЫ

Поездка в Москву и запомнилась, и не запомнилась. Я знал Москву по телевизору, и меня мало что поразило. В первый же день я съездил на Красную площадь, посмотрел на Кремль, дождался смены караула. Солдаты в хромовых начищенных сапогах, держа карабины на весу, печатали шаг и разворачивались, как роботы. На меня это не произвело впечатления. И вообще, Москва мне показалась почти знакомым городом. И в телевизионных новостях, и в кинохронике я видел и университет, и станции метро, и памятники Маяковскому и Юрию Долгорукому.

Вечером я позвонил по телефону режиссеру, который охотился вместе с Жоржем.

— Да, — ответил голос усталый и тягучий.

— Я приехал из Псковской области и привез вам мед от лесника Жоржа. Я готов привезти мед в любое удобное для вас время.

— Привозите хоть сейчас. Записывайте адрес.

— Адресу меня есть.

— Мой дом впритык со станцией метро «Аэропорт». Внизу сидит консьержка. Если спросит к кому, назовите мою фамилию. Я ее предупрежу, и вас пропустят.

Я назвал фамилию режиссера, консьержка, женщина лет шестидесяти, почему-то в теплой вязаной кофте, кивнула мне, и я вошел в лифт.

Режиссер оказался сорокалетним и не очень трезвым.

— Проходи, — сказал он. — Мои на даче. Выпить хочешь?

— Спасибо. Жарко.

— А чай будешь?

— Буду.

— Ты ужинал? Хочешь, я сварю пельменей?

— Спасибо. Не надо беспокоиться.

— Это ты зря. Когда хочешь есть и тебе предлагают, никогда не отказывайся. Меня лесник о чем-то просил. О чем?

— Я во ВГИК поступаю.

— На какой факультет?

— На актерский.

Режиссер задумался.

— А кто в этом году набирает?

— Я не знаю.

Режиссер внимательно на меня посмотрел:

— А что ты знаешь?

— Мало что. Но я надеюсь, что вы мне расскажете.

— Расскажу. Школу в стране заканчивают двести тысяч. И всегда находятся две тысячи, которые хотят быть актерами. А надо отобрать двадцать. Значит, на одно место примерно сто человек. Как выбрать из ста одного? Этого одного из ста надо выделить и запомнить. А запомнят, если понравишься. Но у педагога, к которому ты поступаешь на учебу, есть свои пристрастия. Одно он любит, другое не любит. Как я и ты. В творчестве нет таких четких критериев, как в физике, спорте или балете. Поступая в физико-технический, ты сдаешь экзамены на пятерки, и тебя принимают, потому что ты решил предложенные тебе задачи. Правда, решить их трудно, составлены они нестандартно. Их невозможно выучить, их надо именно решить. А решив, ты выдерживаешь экзамен, и тебя принимают на учебу. В киноинституте тоже есть экзамены по литературе, истории, иностранному языку, но прежде чем тебя к ним допустят, надо пройти творческий конкурс.

— Я знаю. Надо прочитать стихи или отрывок из пьесы. Можно и спеть, и станцевать.

— Ты читаешь из Шекспира, монолог Отелло, а твой педагог сам играл Отелло, и играл совсем не так, как ты. Ты ему не нравишься, он ставит тебе четверку, а проходят только с пятерками. Запомни. В ученики берут только своих сторонников, а не противников.

— Значит, если ты не согласен, лучше притворяться, а правду не говорить?

— Идиот. Надо идти учиться к тому, у кого ты хотел бы учиться, чьи прошлые роли тебе нравятся, кому ты хотел бы подражать. А ты не знаешь, у кого собираешься учиться.

— Фамилию я знаю. И в фильме его видел, где он царя играет. Он в Малом театре служит.

— Понял. Он тебя не возьмет.

— Почему?

— Он берет больших, как он, чтобы потом, как и он, играли богатырей, секретарей обкомов или маршалов. А ты роста среднего. Лицом похожий и на крестьянина, и на рабочего, и на интеллигента в первом поколении. Не возьмет он тебя. Да и на собеседовании ты завалишься.

— Почему?

— Давай попробуем. Я задам тебе вопросы, какие мне задавали при поступлении. Что кроме Мавзолея построил архитектор и как его фамилия? Кто такой Гриффит и какие фильмы он поставил? Кто такой Петипа и что он поставил? Кто написал сценарий к фильму «Броненосец „Потемкин“»? Кого из актеров Малого театра вы знаете? Еще он обязательно спросит о режиссерах, у которых снимался. Например, перечислите фильмы, которые снял режиссер Луков. Давай отвечай.

— Я не смогу ответить ни на один вопрос.

— Это нормально. Ну, завалишься. Некоторые поступают с третьей и даже четвертой попытки. Я поступил со второй.

— Второй у меня может не быть, весной могут призвать в армию.

Я возвращался поздно вечером, после десяти. Очень много было молодых женщин. И в Красногородске, конечно, был выбор, мне нравились две-три девчонки из школы, а когда ходил на танцы в клуб, запомнились несколько более старших, но привлекательных девушек, — закончив школу, они работали на маслозаводе, в магазинах, на почте и даже в райкоме комсомола и райисполкоме.

Метро было заполнено сотнями красивых, модно одетых в легкие платья и короткие юбки. К ним подходили молодые люди, заговаривали, они отвечали и смеялись. Я тогда впервые подумал, как же выбрать среди если не миллионов, то сотен тысяч молодых и привлекательных женщин одну-единственную, которая станет твоей женой и родит тебе детей? Значит, не существует никакой закономерности: если в деревне выбираешь из пяти одну, в райцентре — из двадцати пяти одну, в областном городе — из тысячи одну, а в Москве — из ста тысяч одну.

На следующий день я увидел своего учителя, или мастера, как называли в институте педагогов. Огромный, около двух метров роста и не менее ста двадцати килограммов веса, он не выглядел толстым из-за идеально сидящего на нем костюме. И даже на брюках, на которых у всех между ног образуются складки, у него этих складок не было. Он шел по коридору и смотрел поверх голов, его не привлекали даже юные и очень красивые, как мне показалось, абитуриентки. Я не понял, а скорее почувствовал, что никогда у него не буду учиться. Еще не начав бороться, я уже проигрывал. Такое со мною было всего несколько раз на ринге. Я подлезал под канаты, обменивался несколькими ударами с противником и понимал, что у него не выиграю. Его животная энергия превосходила мою энергию.

Но первый тур я прошел. Вероятно, все-таки внешне я подходил. На каждый курс набирали парней с внешностью простаков, чтобы играть героев из народа. Я завалился на втором туре. В отрывке из пьесы Островского, который в Красногородске всегда шел под аплодисменты, потому что в моей игре все видели учителя химии, здесь увидели и услышали мой, по-псковски тянущий гласные, провинциальный говор, и на следующий день утром я не нашел своей фамилии в списках допущенных на третий тур и мог забирать документы и возвращаться домой.

В моем личном деле об этом периоде уже было донесение московского оперуполномоченного КГБ, куратора киноинститута, из которого я понял, что меня именно в этот период если еще не вели, то отслеживали целенаправленно. Уполномоченный сообщал: «…не прошел второй тур, актерские данные, по мнению профессионалов кино, выраженные, хотя и весьма средние. Учитывая возможность и следующего провала, необходимо оказать помощь при повторной попытке поступления на актерский факультет. В данный момент собирается ехать в Ригу. Республиканский комитет КГБ проинформирован».

— Ты чего собираешься делать? — спросил меня Виктор, парень из Риги, который поступал на сценарный факультет и тоже завалился на экзаменах. — Поедешь домой?

— Не знаю, — признался я. — Подумываю остаться в Москве.

Разъезжая по Москве, я читал объявления, кто и где требуется. Требовались в основном строители, водители автобусов и троллейбусов, но можно было устроиться и на автомобильные заводы, и на станкостроительные. За три месяца отделы кадров обещали обучить на токарей, штукатуров, каменщиков.

— Поедем в Ригу, — предложил он. — Я тебя устрою в свою бригаду на судоремонтный завод, через три месяца сдашь на разряд. Работа нелегкая, но и платят неплохо. И почти за границей поживешь. А следующей осенью сделаем еще одну попытку поступить.

Учебники мы уложили в чемоданы, у меня был фибровый с железными уголками, у Виктора складной матерчатый на молнии. На троллейбусе доехали до Рижского вокзала, билетов ни в плацкартный, ни в купейный не оказалось, и мы взяли «СВ» — спальный вагон, хотя во всех других вагонах тоже были полки, на которых спали, но «СВ» — это купе на двоих. Бархатные диваны, мягкие кресла и рядом с купе умывальник и туалет. Став известным и обеспеченным, я всегда брал билеты в такие вагоны, но их с каждым годом становилось все меньше. Последние десять лет я уже не видел таких вагонов, но я успел застать этот нефункциональный комфорт в дороге.



Судоремонтный завод находился на окраине Риги, сразу за заводом начинались дюны, поросшие соснами. Виктор жил в общежитии, в большом пятиэтажном здании, комнаты были рассчитаны на четверых или на двоих. По двое жили те, кто проработал на заводе несколько лет. Сосед Виктора жил у женщины, на которой собирался жениться, я занял его кровать. На следующий день в отделе кадров мне заполнили трудовую книжку, выдали ботинки из свиной кожи на толстой резиновой подошве — обычную рабочую обувь, брезентовую спецовку и пластмассовую каску, которые никто не носил. Меня зачислили в бригаду судовых сборщиков на ремонт сухогруза в доке. Бригадиром был молчаливый сорокалетний латыш Ян, двое русских — я и Виктор, два немца — Вилли и Карл, два белоруса из-под Гродно.

Работали мы парами. Тяжесть железных листов требовала усилий, как минимум, двоих. В корпусе судна заменяли куски обшивки; на современных судах корпус сваривали, а сухогруз построен еще до войны, и листы железа склепывали. Я научился размечать листы железа, резать их на гильотине, сваривать мне не доверяли, в бригаде был профессиональный электросварщик, но я прихватывал листы и шпангоуты, научился работать с автогенным аппаратом.

Осенью на ветру и зимой в промерзшем судне я всегда мерз, хотя на рубаху надевал шерстяной свитер, ватник и на него брезентовую спецовку. Я завидовал ребятам из механического цеха, которые работали в тепле. И понял, что никогда не буду работать в местах, где холодно, — на стройках и на судоремонтных заводах. Из комнаты Виктора мне пришлось отселиться. У него был роман с крановщицей из нашего цеха. Я, конечно, уходил смотреть телевизор в красном уголке — так называлась комната, в которой стоял телевизор и лежали подшивки газет. Но и они нервничали, да и я никогда не знал, можно ли войти в комнату или еще рано. У белорусов освободилось одно место, и я перебрался к ним в комнату.

Латышей на заводе было мало, а с теми немногими, что работали, мы не дружили. После гудка — тогда еще на заводах были гудки — они уходили к своим семьям, в которые нас не приглашали. Я впервые понял, что такое межнациональные отношения. В Красногородске жили одни русские, еврейка Ирма воспринималась чужой, — может быть, из-за темных глаз, черных волос она отличалась от русских псковичей. Латыши вроде бы ничем не отличались от псковских, только если ростом. В общей массе латыши были выше русских, может быть, потому, что меньше воевали. Войны выбивают в основном высоких, невысокие выживают чаще — то ли в них труднее попасть, то ли они более поворотливы, — поэтому в северных областях русский мужик в основном невысок, плотно сбит и выдерживает большие физические нагрузки. В Риге я впервые узнал, что меня не любят не как Умнова Петра Сергеевича, а как одного из русских. Ах, вы не любите нас и не хотите с нами дружить, так мы вас тоже любить не будем — такова была реакция молодых русских и белорусских парней на заводе, которые приехали в Ригу из нищих белорусских и русских деревень.

Когда на танцах вспыхивали драки, то кто-нибудь из заводских прибегал в общежитие, нажимал на кнопку в комнате коменданта, и по всем пяти этажам пронзительно звенели мощные электрические звонки. Молодые парни часто просыпали, а по утрам этот оглушающий звон бил не меньше пяти минут, после такого удара по ушным перепонкам уснуть уже было невозможно. Но если этот звон раздавался вечером, то все вскакивали и, прихватив куски шлангов с холодной жилой внутри, — оружие, которое не оставляло рваных ран, но если попадало по руке, немела рука, по голове — отключение происходило мгновенно. Когда я несся в толпе в сотню парней, я понял, как страшна может быть атака. Латышей всегда было меньше, мы их почти всегда загоняли в клуб, они держались стойко, из-за забаррикадированных дверей в нас летели камни и бутылки. Они держались до приезда милицейских патрулей, которые обычно запаздывали, потому что в милиции в основном тоже служили русские парни, латыши презирали милицию и службу в ней, милиционеры, соответственно, презирали латышей, и, узнав о драке судоремонтников, милиционеры давали нам время свести счеты. Услышав милицейские сирены, мы, не торопясь, покидали место драки и шли в общежитие, зная, что нас не заберут, да и невозможно забрать сто, а иногда и двести человек.

Латыши нас отлавливали поодиночке. Однажды я возвращался из центра Риги на свою заводскую окраину поздним вечером. На автобусной остановке оказались трое латышских парней. Меня спросили по-латышски, я ответил по-русски. Я уже понимал латышский язык, но говорить еще не мог. Ты понимаешь, а отвечаешь все-таки по-русски! Ты нас презираешь! Я был готов к нападению и поэтому уклонился и нанес левым крюком по печени нападающего. Когда трое на одного, при самой продуманной защите все равно не убережешься. Парни были мощные, и, если бы я пропустил хоть один удар, подняться мне не позволили бы, били бы ногами. Поэтому второго я достал прямым правой. А третьего ударил головой в лицо. Они не ожидали такой стремительности. Теперь уже я бил и руками, и ногами.

Я думаю, избитые парни меня запомнили, и они сведут со мною счеты — не завтра, так через месяц, не через месяц, так через год или через пятьдесят лет, как генерал Дудаев. В Риге я понял, что обид не прощают.

И латыши не простили нам, русским, что их выселяли в Сибирь за то, что они не хотели вступать в колхозы. Они сопротивлялись, еще не зная, что сопротивление советской системе на пике ее мощи было бессмысленным. Потом всех или почти всех реабилитировали, но обида осталась. Я почти уверен, что Ленин создал свою партию и свою систему совсем не потому, что мечтал свергнуть царское самодержавие, которое было и терпимым, и разумным, а Ленин, если бы не казнили его старшего брата, вполне мог стать губернатором, министром юстиции, премьер-министром, а если бы пошел в военные, то наверняка к 1914 году, в свои сорок четыре года, стал бы главнокомандующим российскими войсками, при его умении быстро принимать решения сообразно обстановке, возможно, и беспощадности — миллионом больше или миллионом меньше, которые погибнут, выполняя поставленную им цель, — замечательные качества для генеральской карьеры. Возможно, Россия и выиграла бы войну с немцами уже в 1916 году. Но тогда генерал Ульянов все равно отстранил бы Николая II от престола, и того расстреляли бы по приказу не Ленина, а генерала Ульянова, который стал бы диктатором, а для поддержания своего личного режима ему все равно пришлось бы организовывать свою партию, как это сделали Гитлер и Муссолини.

Поработав в Риге, я понял, что никогда не буду жить в Латвии, потому что всегда буду чувствовать себя виноватым, хотя вины моей никакой нет.

ЛЮБОВНИЦА — ИНОСТРАНКА

Особый дискомфорт я испытывал от отсутствия женщины. Мне нравились крупные латышские женщины, я даже как-то заговорил с одной в театре. Но, сказав несколько фраз по-латышски, я вынужденно перешел на русский, и стройная, высокая, светлоглазая блондинка потеряла ко мне интерес. Я попытался заговорить с ней после спектакля, но она вежливо со мной попрощалась.

Как ни странно, на заводе я подружился только с немцами Вилли и Карлом. Они родились в Поволжье, но еще детьми вместе с родителями были выселены в Казахстан. Считалось, что каждый немец — потенциальный шпион и сообщник немецких оккупантов. Я не знаю, кто их познакомил с латышками из Риги, но они женились на них и перебрались в Ригу. И Карл, и Вилли хорошо говорили по-русски, сносно по-латышски, но между собой говорили только по-немецки.

И я с ними теперь говорил по-немецки. Вначале они сопротивлялись. Когда я их спрашивал по-немецки, они отвечали по-русски.

— Мне это необходимо, — убеждал я их. — Мне же сдавать экзамен по иностранному в институте.

Месяца через три я снова бегло говорил по-немецки.

Я заметно окреп. Засыпая, я вспоминал трех своих женщин, особенно молочницу. Однажды, почувствовав, что от женщины пахнет сыром и молоком, я пошел за нею. Обогнав, оглянулся и увидел, что ей за сорок — уже не женщина! Скоро я убедился, что это совсем не так.

В судостроительном цехе, где я работал, женщин, за исключением крановщиц, не было. С бухгалтерами и нормировщицами имели дело бригадиры и мастера. Я, судовой сборщик самого низкого, третьего разряда, мог только найти повод поскандалить, но скандалы не способствовали завязыванию знакомств. На улицах я знакомиться не умел, этот особый дар у меня отсутствовал. В театры я перестал ездить слишком много времени надо было потратить, чтобы узнать о борьбе передовиков с консерваторами. Я не верил в эти страсти. Передовиков всегда мало, их нет смысла притеснять, наоборот, их принимали в партию, давали премии, бесплатные путевки в санатории, часы и радиоприемники. Посмотрев несколько пьес Шекспира, я не нашел в них ничего нового. На каждой улице в Красногородске жили свои Отелло, только они не душили, а лупили своих жен. Никакая измена женщины не стоила того, чтобы ее убить и сесть в тюрьму на десять лет, как минимум.

Я много читал. Обычно я брал в библиотеке два-три романа, мне их хватало на неделю. Я впервые прочитал Хемингуэя, Фолкнера, Селенджера. Их уже издавали огромными тиражами.

Выдавала книги Моника — латышка, которая говорила по-русски с типичным латышским акцентом. Было ей явно под сорок, большинство ребят, с которыми я работал, считали ее чуть ли не старухой. Сегодня, когда я понимаю, что нет ничего лучше молодости, я сплю и с пятидесятилетними женщинами, не со всеми, но с теми, кто сохранил свою сексуальность, кто хотел и остался женщиной, а не только женой и даже бабушкой.

В безупречной вежливости Моники я чувствовал отстранение от парней судостроительного завода, в основном русских и белорусов, которые читали только то, что от них требовали в вечерней школе. Моника меня выделяла. Иногда рекомендовала прочесть новую повесть или роман из толстых журналов, особенно из журнала «Иностранная литература». Мне нравились беллетризованные биографии великих людей, я предпочитал иностранных авторов, они писали раскованнее и субъективнее. Иногда Моника меня спрашивала о прочитанном; наверное, наши оценки совпадали, теперь, когда я приходил в библиотеку, она улыбалась мне. Мне нравилось на нее смотреть, на всегда белые, накрахмаленные блузки, на пушистые волосы, на линию ее бедер, затянутых в длинную узкую юбку.

Проходя как-то мимо профкома, я услышал имя «Моника», остановился и понял, что в комитете обсуждали, какой подарок ей купить на сорокалетие.