– Знаете, когда вы переводчик, считается, вам не надо любить слова, которые слышите, – продолжает Мари. – Все, кого переводишь, одинаковые. И что смешно, в общественных местах все говорят почти одно и то же. У меня уже фразы в голове, я знаю, когда они понадобятся, Мы желаем вам дружбы, согласия, мира между народами. Мы проделываем здесь большую работу. Желаем нам всем встретить себя снова. И поскольку знаешь, что будет сказано, научаешься немного менять, иногда чтобы упростить, иногда чтобы сделать лучше. Стараешься немного помочь говорящему, сделать ему успех.

– Да, ясно, – говорит Петворт.

– Может быть, делаешь это ради себя. Потому что когда ты переводчик, начинаешь немного бояться. Всё время говоришь, но всегда чужие слова. Потом думаешь: а есть ли внутри меня человек, или только слова других людей? Думаешь: есть ли у меня по-прежнему желания, хотения, чувства? Конечно, если так думаешь, это плохо для работы, надо скорее забыть. Ты здесь не для этого, а для обмена словами, чтобы другие говорили, чтобы мир двигался. Но простите, пожалуйста, иногда у меня есть чуточка чувств. И теперь, уж извините, это ревность.

– Понимаю. – Петворт смотрит в бледное напряженное лицо Марыси, которая сидит рядом на кровати.

– Да, – говорит Мари, поднимая стопку. – По крайней мере надеюсь, я вас чему-то научила. Думаю, теперь вы знаете, как пить тосты. Покажите мне, что умеете. Не хочу, чтобы вы забывали уроки моей страны. Поднимите, пожалуйста, стопку.

– Помню, – говорит Петворт.

– Так, правильно. За что будем пить? Думаю, за диалоги, вы помните, что говорил профессор? Диалог – это связь контекста и отношений, основанная на допущении, что обоим партнерам хочется одного. Цель не частичный, а полный диалог. Чтобы он развивался хорошо, должно быть истинное сотрудничество. Все элементы должны сойтись к взаимному удовольствию обеих сторон. Так что, пожалуйста, пьем за диалог. Делайте правильно, смотрите глазами, будьте всегда искренни, не забудьте думать: ты мне нравишься, ты красивая, я так хочу тебя в мою постель.

Лицо Мари Любиёвой неожиданно близко и становится еще ближе; почему-то Петворту на мгновение вспоминается седая курящая дама в темном лондонском кабинете Британского Совета. Лицо приближается и внезапно отворачивается.

– Нет, – говорит Мари, опуская голову и ставя стопку. – Это не такой хороший тост. Боюсь, вы что-нибудь со мной сделаете, я не хочу.

– Я сделаю? – переспрашивает Петворт.

– Пожалуйста, поймите, я вовсе не нахожу вас привлекательным в этом смысле. Вы немножко не моего вкуса.

– Да, – отвечает Петворт.

– Надеюсь, вы не попытаетесь меня насильничать, – говорит Мари.

– Ну конечно, нет!

– Вы – буржуазный реакционер без правильного чувства реальности. Вы несерьезны, и ничего важное для вас не значимо. Вы живете разлагающейся жизнью.

– Довольно точный портрет, – говорит Петворт.

– И не успеваете выбраться из одной беды, как попадаете в другую, – продолжает Мари. – Вы получили один урок с дамами, вы его не усвоили?

– Усвоил.

– Разумеется, я бы хотела подарить вам немножко нежности, но совершенно не в том смысле.

– Да, конечно, – говорит Петворт. – Я не собирался…

– Само собой, всё это неправда. Для меня вы привлекательный, может быть, маленькую чуточку красивый, Петвурт, и странный. Может быть, не в вашей стране, а здесь. И знаете, те, кто нас смотрит и слушает, хотят, чтобы мы немножко занялись любовью.

– О ком вы? – спрашивает Петворт.

– О, вы знаете, они всегда здесь. Но не думаю, что это их дело. Мы разочаруем, давайте?

– Давайте, – говорит Петворт.

– Но я не могу уйти сейчас. Думаю, мы выключим свет и побудем вместе очень тихо самую чуточку. И если мы ничего не будем говорить, никто не сможет про нас ничего сказать.

– Кто не сможет? – спрашивает Петворт.

– Кто всегда говорит про меня и вас. Так что сидим вместе молча и не произносим слов.

За окном журчит река, воздух пахнет листвой. Однако в комнате абсолютно тихо и темно, ничего нельзя увидеть или услышать. Часы тикают, но невозможно понять, сколько проходит времени, прежде чем Мари говорит из темноты:

– Товарищ Петвурт, теперь я пойду. Вы должны спать очень крепко, не забывайте, завтра вам делать ранний подъем, чтобы ехать на поезд в Ногод. Спасибо за виски, спасибо, что были со мной, спасибо за тишину. И, может быть, у нас даже была любовь, пусть не в обычном смысле.

– Да, – отвечает Петвурт.

– Но ничего такого, о чем можно узнать и рассказать, – говорит Мари. – Надеюсь, теперь вы понимаете, что я правда ваш хороший гид. И всегда забочу о вас очень-очень хорошо.

– Да, – говорит Петворт.

– Теперь я буду спать в соседнем номере, куда меня поселили. Надеюсь, вы не обидите, если я стану чуточку о вас думать? – спрашивает Мари.

– Мне будет очень приятно, – отвечает Петворт.

В темном номере открывается дверь; Мари какое-то время стоит в прямоугольнике света из коридора. Не раздеваясь, Петворт поворачивается на бок и засыпает.

III

– Ну вот, теперь мы едем в другой город, правда, хорошо? – спрашивает Марыся Любиёва, пока Петворт заносит вещи в вагон поезда, который с опозданием подошел к единственной платформе глитского железнодорожного вокзала. Ждать пришлось Долго, не по одному стаканчику желудевого кофе пропустили немногочисленные пассажиры под взглядами двух-трех милиционеров, прохаживающихся по перрону. Однако вот наконец и допотопный черный паровоз с красной звездой спереди и такие же старые красные вагоны. Из вокзала доносится телеграфный стук; служащие в черной форме сигналят флажками, Петворт и Любиёва находят свободные места напротив двух молодых солдат под окном с красной табличкой «НОКУ РОКУ».

– Да, он вам понравится, Ногод, – говорит Марыся, открывая и кладя на колени томик Хемингуэя. – Тоже очень старый, хотя не похож на Глит. Там есть горы, еще монастырь и циркус. Мы остановимся в хорошем современном отеле и замечательно проведем выходные, мы работали очень много. Надеюсь, вы рады будете отдохнуть. Вам нравится наш поезд?

– Да, – отвечает Петворт под перестук колес. – Только, если я правильно понимаю, эта табличка запрещает мне курить?

– Ой, бедненький товарищ Петвурт, – говорит Марыся. – Хотите курить? Мы не очень это любим в нашей стране. Думаю, вы находите наши правила чуточку строгими. Это всё для вашего добра, мы не хотим, чтобы вы болели.

– Я пойду в тамбур.

– Думаю, там тоже запрещено, – отвечает Марыся, глядя в книгу. – Но если хотите поглядеть…

Солдаты провожают Петворта взглядом, пока тот встает, идет в тамбур и, закурив, высовывается в открытое окно.

Поезд едет очень медленно, едва ли не со скоростью нагруженных продукцией селян, которые идут по соседней дороге. Состав грохочет по каменным и деревянным мостам и по коротким тоннелям; в воздухе пахнет древесным углем и застарелой пылью. Появляется человек в черной форме, густо посыпанной перхотью, указывает на сигарету и говорит: «Негативо». «А, та», – отвечает Петворт, поворачивается и идет по качающемуся поезду искать место, где не было бы таблички «НОКУ РОКУ». Пассажиров почти нет; между лавками широкий проход, сиденья обтянуты плюшем. Вагоны разделены деревянными дверями на секции, в открытых окнах полощутся занавески. Синяя обивка сидений сменяется коричневой. Петворт открывает дверь – за ней вагон-ресторан, столы под грязными белыми скатертями. Ресторан практически пуст, если не считать официанта в сером пиджаке и двух мужчин за столом под знакомой табличкой «НОКУ РОКУ». У одного из них большая черная борода и золотые браслеты на обеих руках; он курит ароматизированную балканскую сигарету. Второй сидит к Петворту спиной; на нем щеголеватые спортивные брюки, во рту – большая изогнутая трубка. Оба поворачиваются; тот, что с трубкой, вскакивает.

– Как, неужели?! – восклицает он. – Это и впрямь мой добрый старый друг доктор Петворт? Тоже в этом поезде?

Петворт смотрит в недоумении:

– Доктор Плитплов, надо же, какая встреча.

– Удивительно! – смеется Плитплов. – Вы пришли поесть, нет, еще слишком рано. Вы хотите выпить. Пожалуйста, садитесь с нами, мы будем рады.

– Вообще-то я искал место для курения, – говорит Петворт.

– Нет, это нигде нельзя, в таком общественном месте, – отвечает Плитплов, попыхивая трубкой. – Хотя, конечно, в моей стране многое можно, если кого-то знаешь. А этот господин, мой друг, к сожалению, он не говорит по-английски, начальник поезда – его хороший друг. Он много ездит. Садитесь, курите, всё нормально. И еще мы пьем очень хороший коньяк. Будете? Для вас не слишком рано?

Официант уже предусмотрительно сходил за чистым бокалом; Плитплов наливает коньяк из огромной бутыли.

– Я еду по делам в Ногод, думаю, вы тоже; и кого я встречаю в поезде, чем не как моего очень дорогого друга! А ваши лекции в Глите? Надеюсь, они прошли успешно?

– Вроде да. – Петворт отпивает глоток коньяка. – Вы, случайно, на них не были? Мне казалось, я вас видел.

– В Глите?! – со смехом восклицает Плитплов. – На ваших лекциях? Не думаю. О, мой друг, знаю, в нашей академической жизни лекции самые главные, и, конечно, я хотел бы на них быть. Однако на самом деле жизнь состоит не из одних лекций. Как бы я хотел услышать вас в Ногоде, вы всегда очень увлекательны, я помню по Кембриджу. Но нет, я должен делать там конгресс. Вы, может быть, знаете, что Ногод знаменитое место для конгрессов. А ваша очаровательная переводчица, вы ее не потеряли?

– Нет, – отвечает Петворт, – она дальше в поезде.

– Какхорошо она вас бережет. Позвольте, я налью вам еще.

– Совсем чуть-чуть, – говорит Петворт. – Слишком много.

– Не думаю, – отвечает Плитплов. – В моей стране слишком много это совсем чуть-чуть. Пейте, пожалуйста, коньяк особенный, его держат в поезде только для некоторых людей. По счастью, я в их числе.

Время от времени поезд останавливается на безымянных станциях. Пассажиры с большими чемоданами входят и выходят; местность постепенно становится менее гористой.

– А ваша поездка, она вам понравилась? – спрашивает Плитплов. – Вы довольны?

– Да, – отвечает Петворт.

– Вы мне благодарны? Вы знаете, я приложил тут легкую руку. Очень жалею, что мы не провели вместе больше времени, но у нас у всех есть свои дела, и мы не во всем согласны, например, в Хемингуэе. О, здесь вы ошибаетесь, вы не можете быть всегда правы. Как ваш стриптиз?

– Мой стриптиз?

– После оперы, – говорит Плитплов. – Вы помните, я не смог поехать из-за головной боли.

– Я не в восторге, – отвечает Петворт.

– Да, разумеется, это только для туристов. Я мог бы показать вам получше. Только с вами всегда ваша переводчица, ей не нравится. Где вы живете в Ногоде? Какой ваш отель?

– Не знаю.

– Вообще-то там только один, «Галактика». Я тоже в нем живу. Давайте пообедаем вместе. Этот господин, мой друг, очень хорошо знает Ногод. Он может встретить вам девушек, найти дансинги, если такие ваши удовольствия. Я знаю, вы любите делать хорошее время.

– Я буду занят на лекциях, – говорит Петворт.

– Может быть, – замечает Плитплов, – а может быть, и нет.

– Не понимаю, – говорит Петворт.

– О, пустяки. Просто здесь в моей стране маленькие сложности, не очень большие. Только они насчет языковой реформы, поэтому лекция о языке может быть даже провокацией. Впрочем, не думайте об этом, мне не следовало такое говорить. Конечно, вы будете читать ваши лекции, хотел бы я их слышать.

Местность становится более равнинной; за окнами виден берег большого озера.

– Наверное, сейчас вам надо искать вашу переводчицу, – говорит Плитплов. – В Ногоде три вокзала, все без названия. Будьте осторожны, мой друг, я вас найду. Это не такой большой город. Я могу быть немного неуловимым, но да, мы пообедаем вместе. Согласны?

– Если получится, – отвечает Петворт.

– Конечно. Я хотел бы составить для вас планы, самого разного рода.

Петворт идет по качающемуся вагону, по широким переходам, через деревянные двери. Марыся Любиёва читает в очках.

– Вас долго не было, – говорит она, откладывая книгу. – О, товарищ Петвурт, что вы делаете? Я отпускаю вас на минутку, а вы возвращаетесь, и от вас пахнет коньяком.

– Я встретил одного человека, угадаете какого? – отвечает Петворт.

– Я не хочу играть с вами в игры, – говорит Марыся. – Кто в поезде?

– Доктор Плитплов.

– Неужели ваш добрый старый друг? И он едет в Ногод?

– Да, – отвечает Петворт.

– Почему он за вами следит? – спрашивает Марыся.

– Не думаю, что он за мной следит. Просто наши дороги всё время пересекаются.

– Петвурт, я думаю, вы очень простой человек, вы правда ничего не знаете про жизнь. Конечно, ваши дороги пересекаются. Это потому, что он за вами следит. Но зачем? Чего он от вас хочет?

– Ничего, по-моему, – говорит Петворт, дыша коньячными парами.

– О да, он ничего просто так не делает. Что ему про вас известно? Откуда он так хорошо вас знает? И вашу жену?

– Он просто слушал курс в Кембридже.

– И все? – спрашивает Марыся. – Не думаю. Я вообще не могу представить его студентом. Этот человек, он считает, что всё знает от рождения. Ну, Петворт, берите, пожалуйста, ваши багажи. Смотрите, мы почти приехали.

За окном городской пейзаж, ветер, белье на веревках, длинная черная стена, рваный плакат «Пъртыуу Популятууу», груда угля, запах гари, платформа с встречающими. Петворт и Марыся заходят в полупустой вокзал: высокая стеклянная крыша, зал ожидания, несколько вооруженных людей, площадь, оранжевые такси. Любиёва решительно проходит в начало очереди и открывает дверцу машины, тем временем Петворт видит, что к ним, крича и размахивая руками, бегут Плитплов и его чернобородый спутник.

– Быстрее в машину, – говорит Марыся Любиёва.

Они едут по городу. Воздух влажный и какой-то средиземноморский. Горлопанят невидимые горлопаны, бегают дети, машины сигналят наперебой, за полузашторенными открытыми окнами небритые мужчины говорят по телефону. Отель «Галактика» – большое современное здание на берегу озера, в вестибюле – витрины с сувенирами, за регистрационной стойкой – синяя космоплотовская девица.

– Вы будете жить в «Галактике», – говорит Марыся, заполняя бумаги, – а я – в маленькой пристройке.

В номере у Петворта стоят непомерно большие настольные лампы и маленький неработающий телевизор. На туалетном столике карточка: «Пожалуйста, отметьте галочкой:? мне очень понравилось проживать;? всё хорошо;? я недовольный». Кафетерий, где они встречаются с Любиёвой, называется «Бут-теръум» и похож на гамбургерную без гамбургеров.

– Зачем он приехал? – спрашивает Марыся Любиёва, набирая на вилку салат. – Теперь, думаю, наши хорошие выходные будут не такие хорошие.

Через стеклянные двери виден вестибюль: там Плитплов разговаривает с чернобородым приятелем, человеком в большой фетровой шляпе и кем-то подозрительно похожим на профессора Рома Рума.

– Не будем обращать внимания, – говорит Марыся. – Станем развлекать. Мунъстратуу очень постаралось и много всего устроило.

Так и есть. В выходные Петворта возят в разные места на берегу озера, где он сидит в кафе и пьет светлое пиво; следующий пункт программы – поездка в монастырь на холме, где усатый сторож выдает ему непомерно большие войлочные туфли, а монах в длинной рясе показывает древнюю, богато иллюстрированную Библию, написанную алфавитом, который теперь почти не используют. «Эти попы, – говорит потом Марыся, морща нос, – как они любят дурить своей пропагандой глупых людей, которые им верят». В цирке, Кырку Хывардим, Петворт смотрит на озорных мартышек и грустных львов, странным образом чувствуя себя как дома. Он посещает рыбоводческий совхоз и слушает доклад об аграрной реформе, смотрит в кинотеатре фильмы, снятые в стиле тяжелого фотореализма большими неповоротливыми камерами, про героев труда, обучение глухих детей, заводы с дымными трубами и атомные электростанции. Иногда Марыся Любиёва переводит: «Катрина своей выдающейся фигурой двигает революционный балет», но по большей части это просто мелькание образов, поскольку прочувствованные комментарии звучат на языке, который он так и не сумел выучить. От Плитплова ни слуху ни духу до вечера субботы, когда Петворт, возвращаясь в гостиницу «Галактика» (Марыся ушла в свою пристройку), видит указатель «КОНГРУССЪУМ». Дверь охраняют двое вооруженных милиционеров; за ними Петворт видит большой зал и множество флагов. На возвышении сидят люди, перед каждым табличка с именем. Их то и дело снимают фоторепортеры. Сбоку четыре переводчика в кабинках с табличками «ДОЛЬМЕЧУУ» быстро шевелят губами, и Петворту кажется, что один из них – Плитплов. Милиционер закрывает дверь и машет рукой – мол, нечего заглядывать. Петворт поднимается в лифте и заходит в номер, где большие настольные лампы и маленький телевизор как будто смотрят и слушают.

Выходные закончились; утром кажется, что цикл начнется сначала. С лекцией под мышкой Петворт спускается позавтракать в «Буттеръум». Пока они пьют плохой черный кофе с булочками, Марысю зовут к телефону.

– Небольшая путаница, – сообщает она, вернувшись. – Ваша поездка не будет такой же. Боюсь, вы не увидите ваш последний город, Провд. Какая жалость, он бы вам понравился. Просто у нас в стране маленькие сложности, из-за которых туда лучше не ездить. И ваши лекции здесь, возможно, вы не будете читать. Вместо этого мы поедем в чудесный колхоз с тракторами, и вы проведете очень приятный день. А завтра попытаемся взять вам билет на самолет в Слаку, чтобы у вас было больше времени посетить магазин «Вищвок» и купить сувениры.

– Это как-то связано с языковой реформой? – спрашивает Петворт.

– Отчасти, – говорит Мари. – Все скоро разрешится. Только какая жалость про вашу поездку. Теперь вы не сможете прочесть ваши лучшие лекции.

Когда они выходят в вестибюль, Петворту кажется, что вооруженных милиционеров несколько больше обычного и что позже, в чудесном колхозе с тракторами, где они бредут вдоль овощных гряд, Марыся Любиёва выглядит бледнее и напряженнее, чем раньше. По возвращении в отель Петворт уже не застает указателя «КОНГРУССЪУМ»; в номере, едва он туда входит, звонит телефон.

– Вы одни? – спрашивает голос. – У вас никого нет?

– Никого, – отвечает Петворт. – Это Плитплов?

– Кто-то вроде, – говорит голос. – Вы удивляете про обед, думаете, вас забыли.

– Нисколько.

– Мы перенесем обед на другой день. Сейчас я собираюсь назад в Слаку. У меня тревожная жена, очень деликатная, и она не видела меня три дня. Вы читаете свои лекции?

– Нет, – отвечает Петворт.

– Что ж, маленькое слово совета от старого друга, – говорит голос. – Думаю, вам надо сказать своей очаровательной переводчице, что вы тоже хотите вернуться в Слаку. Это не так трудно устроить. Вы – важный официальный гость.

– Я вылетаю завтра, – говорит Петворт.

– Хорошо, – произносит голос. – Надеюсь, самолеты летают. Спите очень хорошо, мой друг.

На следующее утро такси привозит их в аэропорт. Зал ожидания переполнен, у двух регистрационных стоек выстроились длинные очереди.

– Невозможно, – говорит Марыся Любиёва. – Ждите здесь, пожалуйста, я пойду и попробую договориться. Вы не уйдете? Я не потеряю вас снова?

– Нет, – отвечает Петворт, стоя, как в день прилета, спиной к колонне над сваленными грудой вещами.

Вокруг снует вечно занятая толпа; лица, чужие, незнакомые и всё же более привычные, чем когда-то, возникают и пропадают в толчее. В конце зала тикают часы; на одном киоске написано «ЛУТТУ», на другом – «КОСМОПЛОТ». Аэропорт пахнет карболкой и балканским табаком, несмотря на развешанные повсюду таблички «НОКУ РОКУ». Подъезжают автобусы, толпа становится всё гуще; не слышно, чтобы самолеты взлетали.

Наконец через толпу протискивается Любиёва.

– Маленькое затруднение, – говорит она. – Может быть, не очень маленькое. Все хотят лететь в Слаку, а самолеты не летают. Однако сегодня вечером будет самолет, и, думаю, мы им улетим. Видите, с вами обходятся как с очень важным гостем. Ничего, если придется подождать? Большую часть этих людей отправят по домам. Они думают, что их билеты годятся, но это не так.

До вечера Петворт сидит в маленьком тесном баре с видом на взлетное поле и пьет ротьвутту.

– Тех, кто часто летает «Комфлугом», всегда можно отличить, – говорит Марыся. – Они берут с собой бинокли, чтобы смотреть на брюхо самолета при посадке. Если оно выглядит плохо, они меняют билеты. Только сегодня это им не пригодится.

Аэропорт и впрямь такой же, как по всему миру: Хитроу на прошлой неделе, Ногод на этой. На поле ждут несколько неразогретых самолетов, кого-то пропускают на посадку, один или два рейса все-таки взлетают. Темнеет, на взлетной полосе загораются огни, потом в небе вспыхивает луч прожектора.

– Теперь мы идем на посадку, – говорит Марыся Любиёву. – Вам придется нести все свои вещи, мы их не сдаем. Может быть, мне лучше объяснить. Мы летим этим рейсом не потому, что вы – важный гость. Я знаю одну стюардессу, учу ее английскому. Она спит с командиром экипажа, так что нас посадят. Здесь всегда полезно кого-нибудь знать. Правда я хороший гид?

Вместе с толпой пассажиров они идут к самолету; у трапа длинноногая зеленая стюардесса в каске обнимает Марысю Любиёву.

– Вот мой друг, – говорит Любиёва.

– Да, вот твой друг, – отвечает стюардесса. – Пожалуйста, идите по трапу, а там поверните направо, а не налево.

Поднявшись по трапу, пассажиры сворачивают налево, где стюардессы рассаживают их ровными рядами, словно упаковывают людей в коробку. Справа зеленая занавеска: длинноногая стюардесса приподнимает ее и говорит: «Сюда, пожалуйста». Петворт проходит и оказывается в удивительном мире. Хвостовой салон до краев наполнен зелеными стюардессами, развалившимися на сиденьях. Есть все мыслимые разновидности: молодые и не очень, блондинки и восточные красавицы, худощекие с горящими глазами и скуластые с плоскими чертами лица. Они явно отдыхают – каски заброшены на багажную полку, туфли валяются на полу. Горят надписи «ЛУПІ ЛУПІ» и «НОКУ РОКУ», но никто не пристегнут, и над головами плывет дым ароматических сигарет.

Петворт садится рядом с двумя зелеными стюардессами, Марыся отыскивает свободное место через проход. Соседка что-то говорит Петворту на языке, который тот так и не смог освоить.

– Простите, не понимаю, – говорит он.

– Инглиш? – спрашивает девушка.

– Инглиш? Он инглиш? – повторяют три девушки в ряду за ними, привставая, чтобы взглянуть на Петворта.

– Хотите советскую сигарету? – спрашивает соседка. – Хотите выпить водки?

– Да, спасибо, – отвечает Петворт.

– Я учу инглиш, – говорит она. – Хочу летать на Запад.

– Я тоже учу, – говорит девушка сзади.

Снаружи начинают рычать моторы; из динамика слышится голос.

– Нравится сигарета? Нравится водка? – спрашивает соседка. – Мы покупаем их в Союзе.

Самолет катит по взлетной полосе; за иллюминатором исчезают огни Ногода.

– Вы оттуда летите? – спрашивает Петворт.

– Из Ташкента, мы все отдыхали в Ташкенте, – отвечает девушка. – Там хорошо осенью. Вы туда ехать, вы езжали?

Самолет набирает скорость; Петворт попыхивает сигаретой.

– Мы говорим: ездили, – поправляет Петворт, который и здесь остается педагогом. – Нет, не ездил.

– Надо, чтобы вы ездили, когда будет случай, – говорит девушка. – Вам понравится.

– Вулу суфту ун бурду пумфлутту, – звучит женский голос из динамика. – Пляшку отвату уммержьнусуна проддо флугсу фролуку.

Одна из девушек, держа бумажный стаканчик с водкой, встает и исполняет маленький пародийный танец, указывая на выход; другие хлопают и салютуют стаканчиками.

– Желаем приятного полета, – говорит Петворту соседка. – Еще водки хотите?

– Да, спасибо, – отвечает Петворт.

– Какой славный, – говорит стюардесса.

– Какой славный, – подхватывает девушка справа.

– Да, очень славный, мне нравится, – говорит длинноногая стюардесса, останавливаясь в проходе. – Твой кадр?

– О нет, – отвечает Марыся Любиёва, – я его переводчица, только и всего. Он в поездке.

– Ну да, конечно, просто переводчица. Слушай, я хочу его спросить, ты переведешь?

– Ой, Петвурт, послушайте, как мило, вас приглашают, – говорит Марыся через минуту. – Моя подруга говорит, что командир экипажа – ее любовник, а сегодня его день рождения, и онахочет быть с ним. Они устроили празднике кабине, и она хочет пригласить вас, потому что вы здесь гость и такой славный человек.

– В кабину? – переспрашивает Петворт.

– Да, у них там праздник, – говорит Марыся.

– Но ведь самолет – советский, а я – с Запада. Уверен, это запрещено.

– Зато праздник, – говорит длинноногая стюардесса. – Все любят праздники.

– Стоит ли? – мнется Петворт.

– Ну, он не может выйти из кабины, вам бы это не понравилось, – говорит Марыся. – Думаю, что нам надо к нему пойти.

– Вы говорили, нельзя даже фотографировать паровозы, – бормочет Петворт, но соседки уже выпихивают его в проход, а Марыся Любиёва приоткрыла зеленую занавеску.

В сопровождении двух стюардесс Марыся и Петворт идут через весь самолет. Пассажиры, мужчины в шляпах, женщины в платках, сидят плотными рядами, в точности как Петворт, когда летел из Лондона, – теперь кажется, что это было давным-давно. Они с умеренным любопытством поднимают головы и смотрят, как три человека проходят в кабину.

Кабина маленькая и битком набита техникой; впереди, за стеклом, огромная черная тьма. Однако внутри очень уютно и весело. Первый пилот сидит в своем кресле, второй – рядом, оба держат по пластиковому стаканчику с персиковым коньяком. Бортинженер для экономии места сажает вторую стюардессу себе на колени. Тесно, но первый пилот вежливо поднимается, чтобы пожать Петворту руку; потом тот обменивается рукопожатиями со вторым пилотом и бортинженером.

– Говорит, это новый самолет из Союза, – переводит Любиёва. – Говорит, что хочет показать вам, как им управляют.

Впереди, в лунном свете, встает громада гор; пилот дергает разные рычаги и поворачивает ручки, демонстрируя Петворту их работу. Тот вежливо кивает.

– Спрашивает, хотите ли вы сесть на его место и повести самолет, – переводит Любиёва.

– Очень легко, – добавляет длинноногая стюардесса.

– Думаю, лучше не стоит, – отвечает Петворт, глядя на горы внизу.

– Хотите ротьвутту? – спрашивает стюардесса.

– О да, – говорит Петворт. Трудно передавать стаканчики в тесной кабине, но когда длинноногая стюардесса усаживается на колени первому пилоту, а Марыся Любиёва – второму, все кое-как помещаются. Горы внизу озаряет вспышка молнии, командир экипажа поднимает стакан и говорит Петворту по-английски:

– Мир, дружба, согласие.

– Конечно, – отвечает Петворт.

– Еще дружба и «Боинг», дружба и «Ту», – добавляет второй пилот.

В кабине царит веселье, все хохочут.

– Теперь мы споем песню про день рождения, – объясняет Марыся Любиёва. – Думаю, у вас в стране такой нет.

Однако всё хорошее когда-нибудь кончается: впереди видны огни.

– Слака, мой друг. – Пилот трогает Петворта за плечо и указывает вперед. Петворт узнает зазубренную чашу гор и ядовито-оранжевые дымы на горизонте. Пилот берется за рычаги, в крыле что-то лязгает.

– Спрашивает, не хотите ли вы посадить самолет? – под общий смех переводит Марыся Любиёва.

– В следующий раз, – так же со смехом отвечает Петворт, глядя в темную ночь.

Мир впереди похож на черную дыру. В ней было бы невозможно определить направление, если бы не огни. Они растут, становятся такими большими, что кажется, сейчас самолет в них врежется. Однако он продолжает лететь тем же курсом, из темноты возникает ярко освещенная белая полоса, самолет подпрыгивает и катится. Петворт тоже подпрыгивает и проливает коньяк на те приборы, до которых не доплеснуло из других стаканов. Ему страшно, и он знает, что страх никуда не уйдет, потому что «Ил» поворачивает и медленно едет по аэродрому, где даже во тьме можно различить немало вооруженных людей – возле других самолетов и на площадке, путь к которой указывает «Илу» вынырнувший из темноты автомобиль с надписью «ХИН MI». Регулировщик машет флуоресцентными флажками, самолет останавливается, от слабоосвещенного здания аэропорта приближается синий автобус, подходят вооруженные люди. Моторы стихают, подъезжает трап.

– Говорит, он надеется, что вам понравилось, – переводит Марыся Любиёва, вставая с колен второго пилота. – Говорит, ему было очень приятно с вами познакомиться.

Через окно видно, как пассажиры выходят, садятся в синий автобус и едут к двери с надписью «УНВАТ». В сопровождении длинноногой стюардессы Марыся и Петворт, бортинженер и его подружка идут через опустевший салон советского «Ила».

У основания трапа, по которому спускаются всклокоченный Петворт и его спутники, стоят четыре вооруженных человека. Ему не следует здесь быть, это неправильно. Он ждет немедленного, может быть, даже заслуженного, ареста. Однако стоящий у трапа офицер берет под козырек, бортинженер кивает, и все направляются не к зданию аэропорта и двери с надписью «УНВАТ», а совсем к другому входу, за которым оказывается уютное помещение. Зеленые стюардессы тоже здесь, с чемоданами на колесиках, в аккуратных шейных платочках, снова разливают персиковый коньяк. Петворт обнимается с надушенными девушками, все выходят на улицу, где расхаживают синие милиционеры, Марыся берет оранжевое такси, и вскоре они уже несутся по шоссе к Слаке.

– Ой, Перверт! – восклицает космоплотовская девица с залакированными волосами в гостинице «Слака». – Пассипотти.

– Ну, дарлинг, – говорит Марыся Любиёва.

– Знаю, знаю, он ему нужен, – отвечает девица. – Ладно, завтра, сейчас уже поздно. Я дам вам тот же номер.

И впрямь уже поздно, когда Петворт поднимается на лифте и проходит по коридору мимо горничной в огромный номер, где на потолке резвятся купидоны, а сквозь шторы вспыхивают трамвайные огни. Он смотрит через окно в темноту, где растворилась в своей неведомой жизни Марыся Любиёва, потом поворачивается к огромной, застеленной одеялом кровати.

9 – НАЦКУДЬТ

I

Оставшись без дел в Слаке, Петворт, лектор, чьи лекции больше никому не нужны, турист, у которого нет других дел, кроме как осматривать достопримечательности, бродит по столице – этой идиллии севера и юга, запада и туретчины, с ее каменными особняками и великолепием барочной застройки. Его тревожат события политического мира, в воздухе чувствуется тревога, но внешне в Слаке все тихо. Просыпаясь по утрам в чересчур знакомом огромном номере, он спускается вниз и по дороге к завтраку покупает в киоске «ЛУТТУ», партийную газету под красной шапкой «Пъртыуу Популятууу» в надежде отыскать факт-другой. «Унтенсъууактивуу» и «массууф умануфесту» – гласят заголовки, которые Петворт просматривает за свинской отбивной и бродячими молоками. Однако, хотя он лингвист, хотя прожил в этой стране десять дней и обещал выучить язык, чтобы прочесть книгу Кати Принцип, по-прежнему лежащую в чемодане, слова под заголовками всё никак не складываются во что-то осмысленное. Когда Марыся Любиёва в сером пальто встречает его после завтрака у регистрационной стойки, такая же официальная, как в первый день их знакомства, Петворт пытается выяснить, что происходит.

– Ой, Петворт, надеюсь, вы себя не волнуете, – успокаивает она, садясь в красное пластиковое кресло под папоротниками. – Просто очень маленькие неразберихи в нескольких университетах, поэтому мы не просим вас давать там лекции. Но это хорошо, вы успеете посмотреть Слаку и посетить магазин «Вищвок». Замок снова открыт, и вы еще не были в Национальной галерее. Конечно, вы, наверное, можете поменять билет и улететь домой, но это не просто, здесь все такие бюрок-ратчики. И потом, вы же не хотите пропустить наш День национальной культуры! Смотрите, я купила красивый путеводитель на английском, мы найдем вам интересные занятия.

И Петворт находит себе интересные занятия. Он посещает стеклодувную фабрику, оборудованную по последнему слову техники, и галерею, где неистовство постимпрессионизма, фовизма и национального художника-экспрессиониста Льва Прика растворяется в добротной повествовательности социалистического реализма. Едет в замок («на этот раз действительно в замок», – говорит Марыся Любиёва), построенный епископом Вламом по прозвищу Потаскун (1675 – 1753 гг., согласно путеводителю), наполненный старинным оружием, предметами обихода, огромными деревянными кроватями и ларями. «Здесь епископ совершал свои молитвы, – говорит Марыся, оглядывая огромную, украшенную лепниной спальню. – Думаю, он хотел переспать со всеми девушками в городе. Видите, как Бог некоторым помогает». Заходит в магазины «Вищвок», где глядит на шотландские тартаны и твиды, и «Сувениры», где покупает чудесную ручную вышивку, резные деревянные вещицы и керамику. Гуляет по паркам, где сидят старики, а дети играют группами под присмотром толстых воспитательниц в длинных пышных юбках. Заглядывает в главный универмаг «МУГ», куда люди ходят полюбоваться товарами народного потребления, и на часть оставшихся влосок приобретает большой, очень красивый стеклянный графин. Посещает кукольный театр и музей старых фортепьяно. Иногда Марыся с ним, иногда, занятая своей неведомой жизнью, нет. Петворт осваивает премудрости езды на трамваях, покупая билеты в киосках под вывеской «ЛУТТУ», и уже более или менее представляет расположение улиц, хотя, надо признать, когда рядом нет экскурсовода, чтобы рассказывать про историю каждого места, Слака мало чем отличается от остальных городов мира. Дребезжат машины, идут военные в форме и женщины в платках, угрюмая очередь стоит перед кинотеатром, чтобы посмотреть фильм под названием «Йупс». Если и есть беспорядки, глухая барабанная дробь перемен, то внешне жизнь течет своим чередом. Время от времени, заходя в кафетерии перекусить, Петворт пытается из тамошних замызганных автоматов дозвониться мистеру Сте-димену в посольство или домой, однако линии, судя по всему, не работают. Изредка, с большой осторожностью, он набирает номер, который дала ему Катя Принцип, но лишь долгие гудки сквозь хрип и скрежет отдаются в пустой, судя по звуку, комнате.

Однако на третий день, когда Петворт встает и спускается в вестибюль, чтобы по пути к завтраку купить газету под красной шапкой, у него возникает чувство, будто что-то переменилось. За завтраком становится ясно, в чем перемена: «Пъртыуу Популятууу» вновь стала «Пьртыіі Популятііі». Новые меню на столах сменились старыми, засаленными, со словами, которые Петворт учил в первые дни. Еда, правда, та же. Когда он заходит в номер подготовиться к грядущему торжеству, то видит, что рабочие снимают большую неоновую вывеску «ШЬВЕППУУ». Над площадью реют флаги, потому что сегодня День национальной культуры; Марыся Любиёва появляется в вестибюле взволнованная, с алой гвоздикой на лацкане.

– Ну, ваш последний день, наш день всенародного торжествования, – говорит она. – Вы готовы? Волнуете себя о параде? Надеюсь, вам найдут хорошее место.

Они выходят из гостиницы на людные оживленные улицы.

– Ой, такая толпа в наш особенный день, – говорит Марыся Любиёва. – Надеюсь, что не потеряю вас снова. Однако, думаю, вы уже знаете путь на Пляшкі Пъртыіі.

– Разве она не звалась раньше Пляшку Партыуу? – спрашивает Петворт.

– Ой, неужели? – говорит Марыся. – Не помню. Разумеется, наш язык чуточку трудный.

– Ну, может быть, это просто небольшая путаница, – замечает Петворт.

Огромная площадь запружена народом. Вездесущие вооруженные люди на каждом шагу.

– Толкайтесь, толкайтесь, – возбужденно говорит Марыся. – У нас, конечно, особенные места. Видите теперь, как мы любим наших учителей и писателей?

Очевидно, так оно и есть, потому что народ валит валом: солдаты и официанты, горожане и жители сельской местности, старики, женщины и школьники, туристы из первого мира, второго, третьего и сколько их там еще есть – все пришли и встали на площади.

Путь преграждает солдат в берете, с автоматом и рацией; Любиёва показывает пропуск, и они по деревянным ступеням поднимаются на трибуны.

– Видите, какие у нас хорошие места, – говорит Любиёва. – Вы – важный гость. Отсюда вы все увидите.

Петворт, непривычный к такому скоплению людей, смотрит на человеческую массу внизу. Накрапывает мелкий дождик, некоторые держат зонты, черные или прозрачные полиэтиленовые, так что площадь похожа на исполинский галечный пляж. Однако важнее зонтов флажки, которыми люди машут из стороны в сторону: алые, синие, зеленые, белые и коричневые.

– Ой, вам нравятся наши флаги? – спрашивает Любиёва. – Пожалуйста, не думайте про все те хорошенькие кофточки, которые можно было из них сшить. Мы так их любим на наших праздниках.

Над флажками в толпе хлопают на древках знамена, а над знаменами и транспарантами вздымаются огромные фотографии, реалистические образы сконструированной серьезности.

– Узнаете? – спрашивает Любиёва. – Товарищ Маркс, товарищ Ленин, товарищ Брежнев, товарищ Григорик, товарищ Вулкани.

– А что сталось с товарищем Ванко? – интересуется Петворт.

– Что-то я не помню никакого Ванко, – говорит Любиёва. – Конечно, вам трудно запоминать фамилии на другом языке.

– А кто такой Вулкани? – спрашивает Петворт.

– Ну, вот здесь вы его видите, – отвечает Любиёва. – На правительственной трибуне. Партийное руководство занимает свои места.

Петворт смотрит и видит знакомые лица: Феликс и Баджи Стедимены (она в зеленой соломенной шляпе с цветами) машут ему рукой. А посередине, в самом центре всего, улыбается Танкич в черной пластиковой шляпе.

– Ой, Танкич, где он стоит? – спрашивает Марыся, вытягивая шею. – Это мы и пришли посмотреть. Ой, как хорошо! Наверное, его сделали министром культуры! А это Вулкани рядом с ним и советский министр. Правда у нас красивый глава государства? Ну как, вы себя волнуете? Сейчас, когда они пришли, начнется парад.

Из-за угла, где стоит Дворец культуры, раздается военный марш; потом в коридор, образованный двумя рядами милиционеров, выезжает почему-то вереница ракетных установок и пара танков. За танками движется людская колонна.

– Сперва музыканты, – говорит Любиёва.

Впереди выступает военный оркестр, за ними музыканты иного рода – они несут скрипки и валторны, кларнеты и тарелки. Следом вышагивают дети в гимнастических трико, они несут букеты цветов и под музыку церемонно машут ими из стороны в сторону, сперва налево, потом направо. Впереди идут самые маленькие, потом все выше и выше, до взрослых.

– Они – любители революционной культуры, – объясняет Марыся Любиёва. – А теперь, глядите, академики, наши самые лучшие ученые.

За детьми на площадь выступает торжественная колонна маститых седовласых мужей. Среди них можно различить профессора Рома Рума, на плечи у него накинут плащ, на лацкане медаль, на груди – церемониальная лента. Сбоку милиционеры сдвигают ограждение, выбегает толпа детишек с букетами, они вручают цветы маститым мужам, профессор Рум целует одного в щечку.

– Надеюсь, вы так же обходитесь с вашими профессорами и учителями, – говорит Марыся Любиёва. – Это показывает, как мы их ценим. Ой, да, смотрите, пожалуйста, следом идут наши преподаватели. Полагаю, вы помните некоторых по вашим путешествиям.

Преподаватели, надо признать, маршируют кое-как, словно новобранцы-рекруты за элитным войском академиков. И выглядят они побледнее: лишь на некоторых церемониальные ленты, медалей всего одна или две, зато кое-кто держит над головой, словно победители международных чемпионатов, свои трофеи, сиречь книги. Между ними и впрямь можно различить знакомые лица, словно отголоски недавнего прошлого: в колонне шагают госпожа Гоко и ее низкорослые аспирантки, мисс Банкич и мисс Мамориан, а также высокий господин Пикнич, по-прежнему в черных очках и с фотоаппаратом. Профессор Влич, несмотря на трудности с самолетами, сумел как-то добраться с другого конца страны, и с ним все низенькие пухленькие профессорицы из ресторана «Нада», с огромными букетами цветов.

– А где люди, с которыми я не встретился? – спрашивает Петворт. – Из Ногода и Провда?

– Кажется, я их не вижу, – отвечает Марыся. – Там были маленькие неразберихи, и они не приехали. А вот, смотрите, ваш добрый старый друг, я думаю?

Петворт вглядывается и видит, что сбоку от основной колонны, словно сам по себе, выступает не кто иной, как доктор Плитплов. Он шагает в костюме и белой спортивной рубашке с эмблемой на кармане и держит низко над головой большой черный зонт. Заметный в своей попытке сделаться незаметным, он крадется под трибуной, с которой Вулкани приветствует интеллектуальные войска.

– А теперь писатели! – кричит Любиёва, когда из-за Дворца культуры появляется следующая колонна.

– Как много, – удивляется Петворт.

– Ну конечно, – отвечает Любиёва. – Вы знаете, мы – читающая нация. Разумеется, некоторые из них журналисты, а некоторые делают только переводы, но есть много поэтов и прозаиков. Вы впечатлили?

Писатели и писательницы шагают по площади: из-за ограждения выбегают дети и дарят им цветы. В толпе хлопают.

– Ой, а вот и ваша королевна, – говорит Марыся Любиёва. – Значит, она в Слаке.

И впрямь, в колонне шагает Катя Принцип. Вид у нее цветущий, выражение лица, которое Петворт силится разглядеть, – спокойное и светлое. Несмотря на дождь, на ней черные очки, сдвинутые на прическу, и знакомое батиковое платье. Вокруг идут писатели, и хотя за литераторами обычно такого не водится, несут маленькие флажки, слаженно помахивая ими из стороны в сторону – то влево, то вправо. Над ними реют флаги побольше, знамена на древках, алые, синие, зеленые, белые и коричневые. А еще выше, невероятно огромные по сравнению с лицами демонстрантов, плывут увеличенные лица – бородатые и чисто выбритые, усатые и безусые – Маркса и Ленина, Энгельса и Григорика, Брежнева и Вулкани, этих писателей истории, без которых сегодняшнее торжество не могло бы состояться. Писатели уходят в дальний конец площади, к мавзолею Григорика, батиковое платье пропадает в толпе.

– Ой, смотрите, вот наши художники, – говорит Марыся Любиёва, дергая Петворта за плечо.

ІІ

Это последний день Петворта в Слаке, завтра он уезжает, поэтому, когда народ расходится с Пляшкі Пъртыіі, есть смысл сказать Любиёвой, что остаток вечера ему бы хотелось провести одному. Он перекусывает в стоячем кафетерии, глядя на площадь перед гостиницей, где рабочие вешают новую вывеску «ШЬВЕППІІ», потом идет к замызганному телефонному аппарату, находит клочок бумаги с записанным номером и тщательно его набирает.

– Та? – произносит голос на другом конце провода.

– Катя Принцип? – спрашивает Петворт.

Наступает молчание, потом голос говорит:

– О, правда, это ты?

– Да, я, – отвечает Петворт.

– Хорошо съездил? – спрашивает голос. – Видел много мест в моей стране? Однако сейчас ты вернулся, кто-то мне сказал.

– Да, – говорит Петворт.

– И ты что-нибудь понял, надеюсь, да, ты был здесь не для забавы, – продолжает голос.

– Не знаю, – отвечает Петворт.

– А камень ты еще носишь? Или потерял?

– Ношу. Он на мне.

Снова пауза, затем голос говорит:

– А теперь ты хочешь узнать, чем кончилась история Дурака?

– Да, – отвечает Петворт.

– Подожди, я думаю. Мы не можем снова вернуться в то место, где лифт. Все теперь не совсем просто, я говорила, что так может быть. У тебя порядок?

– Да, – отвечает Петворт.

– Знаешь, я бы очень хотела тебя увидеть.

– А я – тебя.

– Конечно, мы в одной истории, – говорит голос. – Послушай, есть место, если ты сможешь найти. Знаешь, где собор Святого Вальдопина?

– Рядом с ТЭЦ? – спрашивает Петворт.

– Так вот, ты сможешь приехать туда, скажем, в три? У тебя есть часы? Зайди внутрь и стой возле алтаря, жди меня. Сумеешь найти это место, не потеряешься?

– Сумею, – отвечает Петворт.

– Я ждала здесь, – говорит Катя Принцип. – Знала, что ты будешь звонить. Конечно, я волшебница.

– Да, – соглашается Петворт.

– И я заколдую тебя снова. Езжай, жди меня там.

Петворт выходит на площадь, покупает билет в киоске с надписью «ЛИТТІ» и садится на розовый трамвай в сторону Випну. В вагоне тесно, едут дети с флажками и цветами после демонстрации, но все они постепенно выходят. Трамвай грохочет по мосту имени годовщины 15 мая и дальше к рабочим многоэтажкам. Петворт вместе с двумя последними пассажирами выходит на трамвайном кольце у ТЭЦ, на заболоченной низине у реки Ниыт. Вблизи собор не впечатляет, тем не менее Петворт идет к почерневшей каменной стене. Времени в запасе еще много, поэтому он находит вход в крипту, платит влоску и спускается в глубокий сводчатый подвал, где рядами висят иконы. Мрачные застывшие лики смотрят на Петворта из краски, позолоты и темперы, силясь выразить боль, веру и любовь, сокрытые в их житиях. Почти три, время искать ту, которую ему так хочется снова увидеть; Петворт выходит и поднимается на высокое каменное крыльцо, усыпанное конфетти после недавней свадьбы. Дальше глубокая торжественная темнота, потрескивают восковые свечи. Свет из центрального купола падает на фрески, на лепнину, золото и серебро огромного алтаря, глубоко вдающегося в неф, словно для того, чтобы надежнее сберечь сокрытые в нем тайны. Собор почти пуст: две-три старушки в платках стоят на коленях в боковых приделах, несколько туристов с фотоаппаратами бродят в полумраке, где-то в глубине бубнит священник.

Петворт идет к алтарю, высматривая ту, которую ничуть не позабыл, ту, что делает все лица похожими на свое. Возле алтаря – ниши, в одной из них поблескивает серебряная рака; от нее отделяется смутная фигура.

– О, вы здесь, мой добрый старый друг? – произносит знакомый голос.

Петворт в изумлении смотрит на доктора Плитплова, его пронзительные черные глаза, белую спортивную рубашку, элегантную мужскую сумочку.

– Так вы благополучно вернулись в Слаку, я очень рад. Вы совершили свою поездку в немного неловкие дни, но, я надеюсь, это нисколько ее не испортило.

– Ничуть, – отвечает Петворт.

– А теперь вы осматриваете собор, – продолжает Плитплов. – Вам нравится? Мне не очень. Я всегда помню, как попы отнимали у крестьян деньги, в эти прошлые времена. Конечно, иногда они делали из них что-то очень красивое. Надеюсь, вы заметили усыпальницу святого Вальдопина, он очень известный святой нас.

– Наш святой, – поправляет Петворт.

– Конечно, – говорит Плитплов. – Я всегда так себя волную, когда вижу моего доброго старого друга. Хотите пройтись? Или, может быть, вы с кем-то встречаетесь?

– Нет, – отвечает Петворт.

– Нет? – переспрашивает Плитплов. – А ваша переводчица не с вами? Очень необычно.

– Да, – говорит Петворт.

– Но есть некоторые дела, которые мы должны делать самостоятельно, – продолжает Плитплов. – Вы уверены, что никого не ждете? Например, даму. Вам всегда везет с дамами.