– Раз уж мы заговорили об Аспене, зови меня просто Джон.

– Так что случилось, Джон? – вновь спросила я, назвав его по имени в надежде, что так ему будет спокойнее. – Какой бы страшной ни была правда, мне нужно ее узнать.

Доктора Кука – Джона – мои слова не особо убедили.

Я кивнула, показывая, что вынесу истину.

– Сначала я решил, что он пришел, чтобы подбодрить меня.

Доктор осмотрел книжную полку и достал оттуда тонкую красную книгу. Он полистал ее и передал мне, указывая на статью под названием «Конец аномалий», где он выступал как один из авторов.

– На тот момент мы с моим руководителем только опубликовали эту работу.

Я просмотрела статью, но понимала не больше, чем если бы передо мной появились древние руны.

– Сам он прийти на конференцию не смог, поэтому я поехал один. Я впервые выступал с лекцией в одиночку, и, боже мой, как же я нервничал.

Джон сказал, что его волнение было очень заметно: трясущиеся руки и срывающийся голос грозили подорвать результат его скрупулезных исследований.

«Добрый день, – начал Джон, настраивая микрофон и осматривая немногочисленную аудиторию. – Сегодня я бы хотел поделиться с вами последними достижениями по видоизменению функционального действия квантового поля».

Его сердце норовило выпрыгнуть из груди. Расслабься, напомнил он себе.

Расслабься.

– И тут я увидел Билли.

Если задуматься, какая разница: в зале Билли или нет? Он изучал землетрясения, а их опасность более-менее понимал каждый человек, тогда как Джон выступал с речью по теории струн, области физики элементарных частиц, в которой мало кто по-настоящему разбирался, и еще меньше людей в нее верили. Но чрезмерно взволнованный Джон был просто не в состоянии думать рационально. Он продолжил описывать 496 измерений калибровочной группы, будто бы персонально для Билли, будто они снова сидели в комнате в общежитии, а не в полупустом лекционном зале. Он улыбался, когда их взгляды пересекались, вот только в задумчивых глазах Билли не мелькало ни намека на улыбку. В его красных глазах Джон увидел мерцание смерти.

Он затараторил и продолжил объяснять, как нетривиальные линейные расслоения конфигурационного пространства подверглись упрощению, сильно переживая, что произошло нечто страшное. Джон решил, что дело касалось его – неспроста же Билли пришел на конференцию.

Джон печально покачал головой.

– Как я сразу не понял? Как я сразу не понял, что это касалось Эвелин?

– Эвелин?

– Она всегда была единственным, кем Билли действительно дорожил. – Он сделал ударение на слове «всегда», словно пообещав мне что-то.

– В каком смысле «всегда»?

– Бедолага. С младших классов он был безответно влюблен в нее.

Джон сказал, что в детстве Билли жил в пределах четырех стен своей комнаты. Он часто приглашал Джона к себе, и вместе они настраивали игрушечную железную дорогу, чтобы вагоны ехали быстрее, или смотрели, как змея – питомец Билли – глотает мышку целиком. Они часами сидели в его темной комнате и наблюдали, как змея сворачивается в клубок и распрямляется, издеваясь над пойманной жертвой.

Джон засмеялся.

– Он назвал эту змею Клеопатрой. Никогда этого не забуду. Я вечно шутил, что это единственная девчонка, которую ему удалось затащить к себе в спальню.

– А Эвелин? Она когда-нибудь видела Клеопатру?

– Билли, конечно, не очень в этом разбирался, но даже он понимал, что не стоит показывать понравившейся девочке домашнюю змею. Нет, Эвелин обычно гуляла во дворе, играла в стикбол с твоей мамой, как и все нормальные дети.

Иногда они слышали треск или писк, раздающиеся с улицы, кажущиеся и Билли, и Джону неестественными. Билли часто раздвигал шторы и смотрел, как Эвелин играет внизу, как ее светлые волосы развеваются на ветру.

«Когда-нибудь я на ней женюсь», – говорил он Джону.

Но это было равносильно тому, как если бы он сказал, что женится на Мэрилин Монро или станет первым человеком на Луне.

«Что ж, удачи», – отвечал Джон.

– Но Билли был непоколебим. Он не переставал в это верить.

Когда Билли и Джон перешли в выпускной класс, Эвелин уже слыла самой популярной девочкой в старшей школе. Высокая и стройная – мечта любого парня, королева выпускного бала и самая младшая в команде чирлидеров. Она ходила на дополнительные занятия с углубленным изучением предметов и всегда здоровалась с Джоном, когда пересекалась с ним в коридоре, даже если была в окружении своих подружек, красоток, которые в жизни бы не обратили на него внимания. Когда Эвелин говорила «Привет!», Джон безмолвно смотрел на нее, и остальные девочки, включая Сьюзи, начинали смеяться.

– Твоя мама, – объяснил Джон, как будто я не знала, кто такая Сьюзи. Уже на тот момент она стала кем-то: юная, популярная, красивая, она стала кем-то, с кем я не имела ничего общего. – Эвелин с твоей мамой были той еще парочкой. Насколько Эвелин все умилялись, настолько боялись твою маму.

– Мою маму? Мы точно про одного и того же человека думаем?

Джон кивнул.

– Она огрызалась на всех, кто слишком долго смотрел на нее, даже на учителей.

Джон сказал, что они со Сьюзи ходили в один джаз-клуб. Джон со своим контрабасом стоял позади. Сьюзи же пела в самом центре, покачивая бедрами в такт, отчего он забывался и путался.

– Я не попадал в ноты, и она смотрела на меня так, словно я только об одном и мог думать. Аж страшно.

Он вздрогнул. Я почувствовала такое знакомое тепло в груди. Я обожала эти истории о Сьюзи. Меня охватывала ностальгия по той маме, которую я никогда не знала.

– Так как Билли и Эвелин начали встречаться? – спросила я.

– Дело в том, что она проводила все время у них дома.

Джон сказал, что отец Эвелин редко находился рядом, а мама просто ничего не знала – Джон не мог вспомнить почему. Пока комната Билли продолжала пополняться моделями самолетов и плакатами Эйнштейна и Ньютона, в его жизни кое-что изменилось без его ведома: он вымахал на целую голову, его тело обросло мускулами, стало крепче, однако девчонки этого не замечали. Ну, кроме тех случаев, когда он врезался в них в коридоре, увлеченный чтением учебника. В остальное время Билли казался невидимкой. И, тем не менее, Эвелин проводила у них дома каждый день.

– Он решил воспользоваться тем, что она не разбирается в естественных науках.

Эвелин сидела одна в столовой, склонив голову над учебником по биологии. Сьюзи то ли задерживалась после уроков, то ли была в джаз-клубе. Эвелин часто приходила к ним после школы, где читала книги, дожидаясь свою подругу. Билли стоял в дверном проеме, наблюдая, как она недоуменно качает головой.

«Тебе помочь?» – спросил он.

Эвелин схватилась рукой за сердце.

«Ты меня напугал!»

«Прости. – Он осмелился зайти в комнату. – Если ты не в курсе, я неплохо ориентируюсь в биологии».

«В курсе», – язвительно ответила она, чтобы его подразнить, но Билли удивился, что она вообще заговорила с ним.

Он сел рядом, настолько близко, что почувствовал ромашковый запах ее шампуня. Джон спросил тогда: «Откуда ты вообще знаешь, как пахнет ромашка?» Их плечи слегка соприкоснулись, когда он наклонился прочитать главу из учебника. Эвелин изучала митохондрии. Он взял из ее рук карандаш и нарисовал на клочке бумаги овал, обозначив внутреннюю и внешнюю мембраны, матрикс.

С тех пор каждый раз, когда ей нужна была помощь, она стучалась в дверь Билли, и он целый день объяснял ей фотосинтез и репликации ДНК, наплевав на свои обязанности. «Ты гений», – как-то раз сказала она, и Билли тут же повторил эти слова Джону. «Гений. Она назвала меня гением, веришь?» Но Джон так и не осмелился сказать ему, что, возможно, девчонка просто подлизывалась к несчастному болвану, чтобы тот помогал ей с домашней работой.

– Похоже, дураком в этой ситуации оказался я, – усмехнулся доктор Кук. – Но кто мог поверить, что такая девушка, как Эвелин, влюбится в парня из нашего школьного кружка по химии?

Даже в парня, который выглядит, как Билли.

Все началось за ужином. Эвелин была чем-то обеспокоена. С озадаченным выражением лица она казалась еще прекраснее.

«Он говорит, что поставит два, если я не выполню задание, – рассказала она родителям Сьюзи и Билли. – Но я не смогу этого сделать! – продолжила Эвелин. – Вы ведь в курсе, что лягушек еще живыми кладут нам на стол? Это же бесчеловечно!»

«Предлагаю устроить забастовку», – предложила Сьюзи.

«Послушай-ка, Сьюзан, – заговорил ее отец, – не думаю, что тебе стоит вмешиваться. Ты и без того постоянно влипаешь в неприятности».

Билли засмеялся, прикрыв рукой лицо, на что Сьюзи кинула в него булочку.

«Ты пробовала объяснить учителю, что тебе неприятно?» – спросила миссис Силвер.

«Он черствый сухарь. Говорит, что смерть – это часть биологии, что ученые должны смириться с круговоротом жизни. Но я не хочу быть биологом. Не хочу привыкать к смерти».

Она спрятала лицо в ладонях, что Билли описал как искреннее и глубокое отчаяние.

– И Билли решил: время действовать. – Джон активно жестикулировал, размахивая руками, как волшебник. – Он пообещал себе придумать такой способ завоевать ее, что парням из бейсбольной и баскетбольной команд и не снилось.

Билли не сомкнул глаз в выходные. Заперевшись у себя в комнате, он разложил на полу пластмассовые детальки игрушечных самолетов, кружку с зеленой краской и чертежи со схемами. Времени на детальное воссоздание внутренней анатомии у него не было, поэтому он нарисовал органы и всю кровеносную систему на чертежной бумаге и приклеил их внутрь самодельной трехмерной лягушки.

В понедельник, перед звонком на первый урок, он поджидал Эвелин возле кабинета биологии, сутулясь и перекачиваясь с ноги на ногу от волнения. Вдруг на горизонте появилась Эвелин со своей свитой. К счастью, Сьюзи среди них не оказалось. Билли сказал Джону, что будь там его сестра, он бы вряд ли отважился подойти.

Подружки Эвелин разошлись по разным кабинетам, и она осталась одна. Заметив Билли, она помахала ему рукой.

«Пришел пожелать мне удачи перед казнью? – спросила Эвелин. – Понятия не имею, как это пережить».

«Тебе не придется мучиться».

Билли протянул ей лягушку.

«Это ты сделал?»

Положив лягушку в левую ладонь, Эвелин открыла крышку, сконструированную Билли на пластмассовом животе.

«Здесь и легкие есть, и остальные органы».

«Да. Тебе не придется привыкать к смерти, чтобы стать ученым».

– К слову, Эвелин все равно получила двойку, но этот момент – лучшее, что могло приключиться с Билли.

– Не могу представить, чтобы кто-либо из моих учеников оказался таким же заботливым, – сказала я. Да что там, я не могла представить, чтобы мой молодой человек решился на подобный романтичный поступок.

– Твой дядя был тем еще джентльменом. – Джон печально покачал головой, и я подумала о Билли-джентльмене, Билли – безнадежном романтике, Билли-вдовце.

– Получается, Билли пришел на вашу конференцию, чтобы сказать, что Эвелин умерла?

– К тому моменту мы довольно долго не общались, но я был рядом с ним, когда он впервые потерял Эвелин. Поэтому я мог представить его чувства.

– В каком смысле «впервые потерял Эвелин»?

– Билли так драматизировал, будто его единственного во всем мире бросила девушка. По крайней мере, она у него была! Я вообще в первый раз сходил на свидание на последнем курсе университета.

Джон объяснил, что Эвелин с Билли встречались, пока Эвелин училась в старшей школе. До Калтеха ехать меньше часа, поэтому Эвелин часто приезжала к нему. Билли гулял с ней по кампусу, указывая на апельсиновые деревья без плодов, кирпичи и разбросанные банки краски, оставленные после очередных розыгрышей. Для двадцатилетнего Джона они являлись образцом вечной любви.

– Первая любовь всегда такая, – улыбнулся Джон. – Она слишком сильна. И также ужасны ее последствия.

Но в случае с Билли последствия были еще хуже.

Эвелин поступила в университет Вассар в Нью-Йорке и обещала приезжать каждый семестр, обещала проводить лето в Лос-Анджелесе. Что значат четыре года разлуки, если они будут вместе всю дальнейшую жизнь? Поначалу они созванивались раз в неделю. Затем пришло время зимних каникул, и все соседки Эвелин собрались на лыжный курорт в Вермонт. Эвелин никогда не каталась на лыжах, поэтому она решила провести это время на Восточном побережье, но пообещала приехать весной. Потом Нью-Йорк и Вашингтон охватили протесты, затем была работа на все лето, пока в какой-то момент она не перестала искать оправдания, точно так же, как и звонить Билли. Ничьей вины здесь не было, говорила она. Просто их дороги разошлись.

В то лето, когда Эвелин и Билли расстались, умер отец Джона. Джон вернулся на последний курс университета сломленным и подавленным, едва ли в состоянии сконцентрироваться на учебе. Он не мог выбросить из головы воспоминания о последних вздохах своего отца. Он надеялся, что университет поможет ему отвлечься, ведь там его учили, что жизнь состоит из набора частиц, соответствующих математическим формулам из уравнений, в результате которых он мучается от горя и тоски. Джону всегда нравилась бесчувственность физики, но после смерти отца он слабо верил в эти рациональные законы.

Джону хватило одного взгляда, чтобы понять, что с Билли тоже случилась какая-то катастрофа. Он тяжело передвигался, словно каждый шаг давался ему непосильным трудом, словно все его тело принадлежало не ему. Зная, насколько сильны чувства друга к Эвелин, Джон решил, что она умерла. Оказалось же, что они всего лишь расстались.

– Конечно, потеря первой любви видится концом света. Но учитывая то, что я тогда переживал, я был просто не в состоянии оказать ту помощь, на которую рассчитывал Билли.

Основную часть времени Билли проводил за закрытой дверью своей комнаты. Иногда он отвечал на стук. Но чаще всего нет.

– Наверное, мне стоило проявить терпение, но твой дядя всегда думал только о себе. Прости, я не хотел тебя задеть.

Я жестом показала, что все в порядке, борясь с желанием вступиться за Билли.

– Возможно, он не знал, как начать разговор о моем отце. Но в конечном счете я просто устал от этой односторонней поддержки. Закончить наше общение оказалось довольно легко. Билли учился на факультете геологии. Я изучал физику. Затем я поступил в аспирантуру в другом городе, а Билли остался здесь. Мы периодически выходили на связь друг с другом, но возможность увидеться выдавалась редко. По правде говоря, мне кажется, что в тот день, когда я выступал с лекцией, я увидел его впервые после выпуска.

– Он пришел, чтобы рассказать об Эвелин? – спросила я, переводя тему разговора опять к ее смерти.

Джон кивнул и продолжил. Он сказал, что даже не помнит конец своей речи. Он не помнил, как пожимал руки своих коллег, подошедших поздравить его. Все его внимание занимал Билли и тревожные догадки: что же такое ужасное он хотел ему рассказать.

Когда толпа разошлась, Джон подошел к Билли.

«Что случилось?»

«Мы можем где-нибудь поговорить?» – спросил Билли.

«Билли, ты меня пугаешь».

«Эвелин».

Билли расплакался, и в этот раз Джон понял, что Эвелин действительно умерла. Джон вспомнил фотографии, которые они отправляли ему каждый год на Рождество. Билли и Эвелин на пляже. Билли и Эвелин в лыжных ботинках у подножия горы Биг-Бэр.

«Мне нужна твоя помощь», – признался Билли.

Они дошли до Мэйн-стрит и сели на веранде кафе, расположенном в розовом викторианском домике. Билли протянул Джону листок бумаги, исписанный вычислениями.

«Мне нужно твое экспертное мнение. Если не брать в расчет образование черных дыр, у частиц может быть только ограниченное количество вариантов возможного расположения. Значит, комбинации могут повторяться».

«Верно», – кивнул Джон, не понимая, к чему ведет его старый друг.

– Эти вычисления – его расчеты расстояния до параллельных вселенных. На тот момент теории о множестве вселенных уже были на слуху, – объяснил мне Джон. – Но я не очень понимал, зачем Билли показывает их мне. На самом деле я удивился, насколько примитивными оказались его вычисления. Любой старшеклассник, если у него хороший учитель физики, смог бы правильно все рассчитать.

Джон сделал глоток кофе и приготовился к объяснению довольно посредственных исчислений своего друга.

«Предположим, что комбинации частиц рандомно распределены по вселенным. Нет причин думать, что двойники нашей вселенной встречаются чаще, чем двойники любой другой. – Билли указал на первое вычисление на смятой странице. – В пределах этого расстояния теоретически можно найти частичку вселенной, абсолютно идентичной нашей, где жизнь разворачивается точно таким же образом, как в нашем мире. – Билли указал на другое число. – Здесь можно найти копию нашей вселенной, но не идентичного двойника. – Он подвинул палец. – А здесь существует вселенная, чей мир похож на наш, но ее частицы сложились в другие сценарии, в другие судьбы».

Билли остановился на этом числе.

«Да, Билли, в теории это так, – согласился Джон. – Но параллельные вселенные – лишь гипотеза. Они уходят за пределы нашего космического горизонта. Никаких объективных доказательств не существует».

Билли не убирал палец с последнего вычисления.

«Мир, такой же, как наш, где возможны другие варианты развития событий!»

Джон смотрел на кончик его пальца, крепко прижатый к бумаге, и казалось, что он вот-вот проткнет ее.

«Математика работает и в рамках инфляционной модели».

Губы Билли растянулись в улыбке. Джон хотел встать и уйти, накричать на друга за то, что тот оборвал величайший день в его подающей надежды карьере какими-то дурацкими теориями, которые никогда не воплотятся в жизнь. Он напомнил себе, что у Билли траур. Напомнил, что нужно быть терпимее.

«Билли, погоди минуту. Я не очень понимаю, чего ты ждешь от меня».

«Где-то внутри нашей мультивселенной она все еще жива».

«Билли, – мягко проговорил Джон, – невозможно узнать, что находится за космическим горизонтом. Ты же в курсе. Даже если существуют другие миры, похожие на наш, где мертвые все еще живы, мы этого никогда не узнаем. Наша вселенная – единственный известный нам дом».

«Да, – согласился Билли. Джон сложил лист с расчетами и аккуратно положил его в нагрудный карман друга. – Просто мне легче от мысли о том, что, возможно, в каком-то из миров мы все еще счастливы».

Джон не знал, что сказать. Он хотел спросить Билли о том, что случилось с Эвелин, но вдруг понял, что уже и так знает самое главное: Эвелин умерла, и Билли пытался найти способ вернуть ее. Он надеялся, что Джон подправит его вычисления, поможет ему рассчитать все вариации инфляционных моделей. Билли обратился к Джону по старой дружбе, ведь они всегда разговаривали друг с другом научными терминами, и в этих безумных расчетах заключалось настоящее горе, которое он не мог выразить напрямую. Джон оставил на столе несколько долларов и положил руку на его плечо.

«Пойдем, – сказал он. – Куплю тебе выпить».

– Не пей с человеком в трауре, – посоветовал мне доктор Кук. – В итоге ему станет только хуже, а ты так напьешься, как никогда в жизни.

Словно Виктор Франкенштейн, Билли использовал науку, дабы справиться с горем. У Виктора Франкенштейна был друг детства, Анри Клерваль, который мог бы предостеречь его от вмешательства в круговорот жизни. У Билли же был Джон Кук, напоминающий ему о непостижимости науки. Математические расчеты не оживила бы Эвелин, а даже если бы смогли, все мы знаем историю зловещего монстра и Виктора Франкенштейна, ученого с благими намерениями.

– Мы продолжали периодически общаться по профессиональным вопросам, но с того дня я его не видел.

Взяв с письменного стола несколько книг и яблоко, Джон положил их в свою сумку.

– Я очень соболезную по поводу твоего дяди.

Он перекинул сумку через плечо.

Мы вместе вышли в коридор и прошли до главного входа.

– А зачем он приехал на конференцию? Зачем нужно было выискивать вас?

– Незадолго до этого в университетском журнале написали большую статью обо мне. Скорее всего, он ее увидел. И скорее всего, он узнал, что я читаю лекции, и решил, что я найду способ помочь.

Мы прошли через стеклянные двери к затененному проходу.

– Как вы думаете, встреча с вами помогла Билли справиться с горем?

– Печаль похожа на лабиринт. Ты путаешься и выбираешь неправильные повороты, но в конечном итоге находишь выход.

Уже на улице я показала Джону, где припарковала машину. Ему же предстояло пойти в противоложную сторону.

– Спасибо, что столько рассказали о моем дяде, – воскликнула я и пожала ему руку.

– Билли был хорошим человеком, но жил всегда внутри своей головы.

Джон помахал на прощание, и мы разошлись.

Сев в машину, я перечитала новую загадку.



«Что бы ни случилось, я знала, что выживу. Более того, я знала, что продолжу работать. Выживать – значит, перерождаться вновь и вновь. Это нелегко, к тому же это всегда больно. Но или так, или смерть».



Я постаралась представить, как эти слова произносит Билли, но вместо этого слышала другой голос, тоже очень знакомый. «Я выжила. Это было нелегко. Другого выбора нет». Слова идеально ложились под мамин нежный, спокойный тембр. Я еще раз взглянула на листовку. 17 и 20 февраля 1986 года, спустя несколько месяцев после моего рождения. Вероятно, Эвелин умерла где-то в промежутке между 1984 годом, когда открылись «Книги Просперо», и конференцией доктора Кука. Наверное, я была еще совсем маленькой, а мама никак не могла справиться с ее смертью. Со временем она научилась скрывать свою боль, и все же, почему она никогда не говорила со мной об Эвелин? Почему ее фотография никогда не стояла на книжной полке в гостиной, рядом с фотографиями других покойных, но не забытых родственников – маминых родителей, папиного брата.

Почему же мы не вспоминали и об Эвелин?

Глава 9

Сколько я себя помню, каждое воскресенье мои родители мариновали мясо, разжигали гриль и завершали выходные очередным выпуском «Пикника с семьей Брукс». Неважно: дождь ли на улице или палящее солнце. Хорошо ли мы себя чувствуем или нет. Дома ли я или на другом конце страны. Каждое воскресенье они следовали своей традиции.

Я ждала маму во дворике. По всему участку цвели мамины розы. Десятки оттенков красного захватили лужайку. На дереве авокадо, как это всегда бывало в конце июня, появлялись плоды – маленькие шарики размером с оливку.

Мама подошла ко мне с двумя бокалами вина. Ее кудрявые волосы, достающие до плеч, красиво развевались на ветру. Она была в старой папиной футболке поло и шортах цвета хаки – ее обычная одежда для работы в саду. Я пыталась представить прежнюю маму: Сьюзи, с ее гладкими, выпрямленными волосами, вокалистку Lady Loves, которая очаровала папу своей строптивостью и сбивала Джона Кука с ритма. Сьюзи, одно только присутствие которой в коридоре рядом с классом биологии могло напугать Билли и заставить спрятать в карман собственноручно сделанную лягушку для Эвелин. Но когда она, встряхнув кудряшками, подошла ко мне с бокалами розового вина, я увидела свою маму со спутанными от панамки мягкими локонами и покрасневшими от палящего солнца щеками.

– Шефердия красиво цветет в этом году, – сказала я и взяла бокал. Дерево покачивало забор, а перед ним красовались кусты роз. На траве виднелись опавшие разноцветные лепестки.

– Не знала, что ты разбираешься в ботанике, – ответила мама.

– Я уже столько лет твоя дочь, что вполне могу отличить это дерево от чайно-гибридных роз.

Она вздрогнула, и я почувствовала, что атмосфера между нами слишком напряженная для саркастических шуточек. Я хотела, чтобы она заботливо убрала мне за ухо прядь, упавшую на лицо, но она держалась очень отстраненно.

Палящее солнце раннего вечера никак не унималось. Я нашла убежище в тени веранды, и мы уселись за стол на крыльце.

– Как там у Джоани? – спросила мама.

– Я переехала в квартиру Билли. Домик Джоани тесноват для гостей.

– Странно, наверное, жить там?

– Немного, – призналась я.

– Ты же помнишь, что всегда можешь вернуться домой?

– Помню.

Мы смотрели на безоблачное небо, попивая вино и избегая зрительного контакта. Я все еще думала о рассказе доктора Кука, как он вздрагивал от одного воспоминания о маме. Будучи подростками, Джон и Билли боялись ее. Я помню запуганный взгляд Билли, когда она накричала на него в мой двенадцатый день рождения. Он и во взрослом возрасте не мог с ней сладить. Но я никогда ее не боялась. Я и сейчас ее не боялась.

– Как так получилось, что ты никогда не упоминала об Эвелин?

Мама разглядывала плескавшееся в бокале вино, мерцающее на солнце рубиновым цветом.

– Не нашлось повода.

– Но она была твоей лучшей подругой!

– Была.

– И женой Билли?

– И женой Билли.

– И тебе не кажется странным, что я никогда о ней не слышала?

Мама сделала небольшой глоток, задумавшись.

– Возможно, – в конце концов, призналась она, а потом посмотрела на свои наручные часы и поднялась. – Что ты хочешь от меня услышать? Я не могу говорить об этом. Мне нужно было жить дальше, вот и все.

Она с нахмуренным выражением лица скрылась за дверью, но я прошла следом за ней на кухню.

– Каким был Билли после ее смерти? Насколько я помню, от него всегда немного веяло грустью.

– Тебе он казался каким-то волшебным. – Мама открыла духовку и положила на верхнюю подставку стеклянное блюдо с картофелем.

– Это из-за Эвелин он был таким печальным?

– Он вообще был тем, кем был, только из-за Эвелин.

Ее лицо скрывалось за дверцей духовки, и мне оставалось лишь догадываться, с какими чувствами она это произносила. Закрыв духовку, мама поднялась на ноги и настроила таймер на сорок минут.

– Хочу принять ванну перед ужином. Скажешь папе, чтобы он поставил мясо минут через десять? – Она указала взглядом на гараж, откуда доносилось жужжание шлифовального станка.

Я пошла за ней к лестнице.

– Почему ты не хочешь поговорить со мной?

Мама остановилась и посмотрела на меня с высоты нескольких ступенек.

– Родная, я весь день возилась в саду. Можно я искупаюсь перед ужином?

– Но ведь здесь все свои. Ты можешь хоть с перепачканным лицом сидеть. Можешь не снимать свою рабочую одежду. Да и вообще прийти голой. Можем стать семьей нудистов!

В обычное время мои слова бы ее рассмешили, но в этот раз она только холодно ответила:

– Мне нужно немного побыть одной.

Она быстро поднялась по ступенькам и исчезла за дверью своей спальни. Со стены донеслось журчание воды в трубах. Я представила, как мама большим пальцем ноги проверяет температуру перед тем, как зайти в ванну. Интересно, думала ли она обо мне или Эвелин? Она, возможно, и пережила ее смерть, но явно не смирилась с ней.

– Пап! – закричала я, постучав в дверь гаража. – Папа!

Рев шлифовального станка не прекращался. Я открыла дверь. Папа стоял у дальней стены и обрабатывал книжную полку. Я ему помахала рукой, чтобы он меня заметил, и, выключив машинку, он снял защитные очки.

– Мама хочет, чтобы ты приготовил мясо. Она принимает ванну.

Папа с упреком вскинул брови. Впрочем, даже я почувствовала раздражительность в своем голосе на последней фразе.

– Я ни в чем не виновата! – выпалила я, не желая признавать ошибку.

– Дело не в том, кто здесь виноват.

Папа вытащил из розетки провод и оставил шлифовальную машинку на верстаке. Я прошла за ним через кухню и гостиную к заднему крыльцу.

– Ты слишком неделикатно ведешь себя.

– Потому что хочу поговорить с ней? Хочу, чтобы она впустила меня в свою жизнь?

– Порой лучше оставить прошлое в покое.

Папа включил разжигатель для гриля, и я пощелкала им, пока не зажгла конфорки.

– Ты-то сам в это веришь?

Значительная часть наших отношений с отцом крутилась вокруг истории. Первая книга, подаренная мне папой, оказалась иллюстрированной историей президентов. Каждую ночь, когда он укладывал меня в постель, мы перечитывали хроники из жизни какого-нибудь президента, от Вашингтона – его любимчика – до Буша-старшего, кто находился у власти в то время.

– Принесешь мясо, пожалуйста?

Папа мотнул головой в сторону кухни.

Я принесла тарелку со стейками, предварительно оставленными в маринаде на кухонном островке. Когда я отдала ее папе, он сказал:

– Тебе повезло, что твои родители живы и все еще вместе. У большинства людей этого нет.

Папа редко говорил о своих родителях, но я знала, что он так и не справился с болью утраты.

– Вряд ли Билли оставил тебе магазин, чтобы насолить маме. – Папа вонзил в кусок мяса огромную вилку и приподнял его с тарелки. Он подождал, пока со стейка стечет маринад, и положил на гриль. Мясо приятно зашипело. – Но Билли никогда не заботился о чувствах других людей. Он всегда думал только о себе.

– Не только о себе. Еще об Эвелин.

– Это всего лишь еще одна форма эгоизма, но по сути та же забота о себе.

– Почему вы с мамой всегда видели в нем только плохое?

– Потому что мы хорошо его знали.

Папа закрыл крышку гриля и сел за стол напротив меня. В воздухе запахло сладким – из мяса выпаривался соевый соус.

– Ты ведь была еще совсем ребенком.

– Я понимаю, что Билли оказался вовсе не таким надежным, каким виделось мне. Я целый день работаю с детьми, и они замечают куда больше, чем ты думаешь. В Билли действительно всегда было что-то тяжелое. Я только сейчас осознала, что причина крылась в Эвелин. – Мы с папой смотрели друг на друга, как адвокат и прокурор в зале суда. – Когда я впервые завела этот разговор, ты сказал, что она умерла от приступа.

Папа закашлялся, стараясь скрыть свое удивление.

– Я так сказал?

– Мамина с Билли ссора как-то связана с ее смертью? – Папа вглядывался в гостиную через стеклянные вставки наших французских дверей, откуда вот-вот должна была выйти мама. – Пап, пожалуйста! Помоги мне понять, почему мама не хочет говорить со мной об этом.

– Из-за Эвелин между ними вечно царило какое-то… напряжение, – признался он.

– Эвелин и Билли встречались в школе?

Если бы папа спросил, откуда я об этом узнала, я бы рассказала ему о Джоне Куке, о последнем квесте Билли, об уликах, которые я уже обнаружила, об истории, которую я пыталась собрать по кусочкам. Я бы все ему объяснила!

– Я тогда не был с ними знаком.

– Но мама же рассказывала тебе эту историю?

– Рассказывала. Она с самого начала считала это плохой идеей, но ни Билли, ни Эвелин не хотели ее слушать.

– Нельзя вмешиваться в чужую жизнь.

Я ожидала услышать: «Перестань, Мими» папиным укорительным тоном, но он вдруг согласился со мной.

– Ты права, это не ее дело.

– Как Билли и Эвелин сошлись снова?

Я вновь приготовилась, что папа спросит, откуда я знаю и об их расставании. Вновь приготовилась поделиться с ним всем, стоило ему только спросить.

– Благодаря твоей маме, – внезапно ответил он. Папа подошел к грилю и проверил стейки. Они пока не прожарились, поэтому он закрыл крышку.

– Она не специально, конечно. Эвелин с твоей мамой возобновили общение, когда мы переехали в Лос-Анджелес.

– Когда?

– В семьдесят пятом году, наверное, или в семьдесят шестом. Эвелин пришла на одну из моих корпоративных вечеринок. Твоя мама ненавидела эти вечеринки. Да и я, честно говоря, тоже.

Папа сказал, что мама хотела вернуться домой, как только они приехали.

«Последняя бутылка – и мы уходим, – прошептала она ему, пока он стоял в очереди за имбирным элем. – Серьезно. Я хочу домой».

Папа согласился, и мама убежала искать туалет. Попивая свою газировку, папа разглядывал других обитателей гостиной. Большинство приглашенных заказывали уже третий мартини. Голоса юристов становились громче. Их жены постепенно избавлялись от каблуков. И именно в этот момент появился Джерри Холдсбрук.

– Он вообразил себя Джорджем Хэмилтоном. – Папа откинулся на спинку кресла, скрестив руки за головой.

Мой отец слыл прирожденным рассказчиком, делал паузы в нужных местах и приукрашивал скучные детали. Ему нравилось предаваться воспоминаниям, особенно если они касались мамы, а я благодарила небеса за его любовь к различным историям из прошлого, так как он напрочь забывал, что рассказывал мне о тайнах, которые мама всячески пыталась скрыть.

Как же я радовалась, что мама не спешила выходить из ванной, ведь если бы она внезапно спустилась к нам, папе пришлось бы закончить рассказ на полпути.

– Этот искусственный загар, эти белоснежные зубы… – тем временем продолжал отец. Приходить в разгаре вечеринки, когда юристы со своими женами уже заканчивали третий бокал, а вымученные разговоры перетекали в веселую, пьяную болтовню – стиль Джерри Холдсбрука. Также в стиле Джерри Холдсбрука – приходить в обнимку с женщиной неземной красоты, слишком прекрасной для него. Эта высокая блондинка в комбинезоне заметно выделялась на фоне остальных женщин в темных коктейльных платьях.

Папа следил за Эвелин, пока она плавной, почти плывущей походкой не ушла из комнаты. Невольно он поймал взгляд Джерри. Тот поднял бокал, и папа поднял свою газировку в ответ.

«Вот же засранец», – подумал он.

Настало время уходить. Папа обошел всю террасу в поисках мамы. Не найдя ее во дворике, он проверил столовую и кухню. Он уже собрался подняться в спальню, но по дороге услышал чуть приглушенный женский щебет.

Мама и Эвелин одновременно обернулись.

«Дорогой, это Эвелин, моя одноклассница», – сказала мама, держа Эвелин за руку.

– С тех пор они с Эвелин вновь возобновили дружбу.

Спустя несколько дней после вечеринки Эвелин пригласила их на творческий вечер в книжном магазине в Пасадене, где она работала. В ту субботу они собирались пойти на свидание – очередной вечер, проведенный сначала в ресторане, а потом в кино, – но мама предложила хотя бы раз сходить на какое-нибудь культурное мероприятие, и папа уступил, хотя он несколько недель ждал, когда в прокат выйдет «Вся президентская рать».

Эвелин всегда находилась в центре внимания – гости вились вокруг нее: высокой белокурой девушки в красном платье с декольте.

«Я так рада, что вы пришли!» – распела Эвелин, обнимая их обоих. Она взяла их за руки и повела к приглашенному писателю.

Посетители толпились вокруг него и слушали лекцию о повлиявших на его творчество личностях – Томасе Пинчоне, Джеймсе Джойсе, Бертольте Брехте и некоторых других теоретиках, о которых папа ничего не слышал. Закончилась одна лекция, началась другая, с новыми авторами, но на ту же тему вдохновителей. Писатели обсуждали недавно вышедшие романы и делили их на две группы: одни были незаслуженно оставлены без внимания, другие же – слишком переоценены. Папа пил имбирный эль и думал: ненавидит ли он вечеринки в целом или только те, которые устраивают его коллеги?

На следующее утро мама, поцеловав папу перед выходом, собралась на встречу с Эвелин.

«Теперь так всегда будет? Придется делить тебя с Эвелин?» – пошутил папа. Но мама не засмеялась. Папа копался в кипе бумаг, лежащей у него на коленях, чем, собственно, занимался каждое воскресенье – плавал в документах, разбросанных по гостиной.

И что же ей оставалось делать? Сидеть рядом, пока он работал? Приносить ему кофе?

«Передавай Эвелин привет», – улыбнулся папа, чмокнув маму в ответ.

– Но Эвелин тебе не нравилась, верно? – спросила я.

– Ее невозможно было не любить. Она таскала нас на различные литературные мероприятия, на ужины с писателями, но казалась единственным человеком, который говорил обо всем и всех, но только не о себе.

Папа снова подошел к грилю. Убедившись, что стейк покрылся корочкой, он перевернул его на другую сторону.

– Если уж совсем честно, то я ревновал. Мне казалось, что твоя мама предпочитала компанию Эвелин мне.

Конечно, он понимал, что это неправда. Более того, он понимал, что не имеет права мешать их отношениям.

– Выходит, Эвелин с Билли действительно начали вновь общаться из-за мамы?

– Вроде того, хотя мама до последнего была уверена, что им не стоит видеться.

Однажды, когда они поехали на ужин в дом бабушки и дедушки, мама села напротив Билли и разговорилась с ним об «Интервью с вампиром», «Обыкновенных людях» или «Песни песней Соломона» – в общем, разговорилась о книгах, которые недавно прочитала. Но она ни разу не упомянула имя человека, который ей их посоветовал и который подарил ей скидку в маленькой книжный магазинчик в Пасадене.

«Может, стоит сказать ему, что вы общаетесь?» – спросил тогда папа маму по дороге домой.

«Ты не в курсе всего. Ты не поймешь», – ответила мама.

«Но он же все равно рано или поздно узнает правду».

«Ему будет больно, а я не хочу, чтобы он опять переживал».

«Поверь, ему лучше узнать об этом от тебя».

– И без гадалки было ясно, что произойдет дальше, – вздохнул отец возвращаясь в позу рассказчика: задрал локти и откинулся на спинку стула.

У мамы намечался концерт недалеко от бульвара Сансет – ее первое выступление за те полтора года, что они жили в Лос-Анджелесе. До этого она проходила миллион прослушиваний в различные группы, после которых возвращалась иногда с оптимистичным настроем, а иногда – совершенно подавленной. Как так случилось, что в Лос-Анджелесе куда сложнее пробиться, чем в Нью-Йорке? С другой стороны, и время уже было другое – не ранние семидесятые. Вкусы изменились, людям не нравились ее звучание, ее стиль одежды, что бы они под этим ни подразумевали. В конце концов, стиль можно поменять, а хороший голос, так или иначе, остается хорошим голосом.

Разумеется, во всех группах – свое виденье бренда. И вот однажды, совершенно внезапно, ей позвонили. Одна из бэк-вокалисток отравилась, и солистка, а по совместительству и менеджер группы, предложила ей выступить вечером того же дня.

Мама сразу же рассказала об этом своим родителям и Эвелин, но не потому, что хотела, чтобы они пришли, а потому, что была счастлива наконец-то заняться любимым делом. Эвелин обязалась прийти. Родители, конечно же, нет. По их словам, они обрадовались, что ей вновь выпал шанс проявить себя, но в то же время в их голосах чувствовалась неуверенность, которую мама распознала, как разочарование оттого, что даже после брака с успешным мужчиной она не выросла из детских грез.

Мама встала в дальний угол маленькой сцены, рядом с другой бэк-вокалисткой, гораздо выше и старше ее. Она провела с ней весь день, заучивая припевы их песен, и старалась не падать духом от этой безвкусной, банальной музыки. Но концерт есть концерт. Никогда не знаешь, кто окажется среди публики, даже в таком клубе. Мама даже не догадывалась, что родители могли рассказать Билли о ее выступлении и что он, возможно, искал какое-нибудь местечко, куда можно сходить с девушкой.

После концерта они все ждали маму на улице. Билли светился от счастья, разговаривая с Эвелин, а папа сочувствующе глядел на его девушку, которая стояла рядом и наблюдала за их диалогом.

Через некоторое время из клуба вышла мама, и она резко насторожилась, заметив их всех на тротуаре.

«Сьюз», – улыбнулась Эвелин, махнув рукой. Она подбежала к подруге и крепко обняла ее. Пока Эвелин стояла к нему спиной, Билли приобнял свою девушку и поцеловал в щеку. Папа заметил, что, как только Эвелин отпустила маму и обернулась, Билли быстро убрал руку с ее талии.

«Великолепный концерт, согласны?» – спросила Эвелин у всей компании.

«Микрофон закрепили слишком низко. Меня было плохо слышно», – пожаловалась мама.