— Я думаю, она слишком молода и не хочет, чтобы ее доставали внуки, — просто объяснял Джо.

Анне казалось, что это все происходит в других мирах. В Пиннере внуки становились центром вселенной, каким до них были дети на протяжении четверти века. Анна снова вздохнула, когда вспомнила о празднике, который ожидал ее, а также о том, через что ей придется пройти одной.

Сидеть в магазине и с грустью думать, что Джо, в отличие от других мужчин, не стремился поддержать или помочь, не имело смысла. В конце концов, она с первого вечера знала, что он именно такой.

Сейчас ей нужно было подумать, как организовать празднование серебряной свадьбы в октябре, чтобы при этом никто не тронулся умом. Хелен ничем не поможет, это точно. Она пришлет красивую открытку, которую подпишут все сестры, пригласит маму с папой на праздничную мессу, возьмет один выходной и приедет в Пиннер в своем сером вытянутом свитере и юбке, с безжизненными волосами, убранными в хвост, и с большим крестом на шее, который постоянно будет теребить в руках. Хелен не была похожа на монахиню. Скорее она просто выглядела глуповато и одевалась безвкусно. Она обязательно приедет, если все подготовят за нее, а потом соберет в свою большую сумку остатки еды, потому что одна монахиня любит имбирный пряник, а другая обожает лососину.

Анна с отчаянием представляла себе будущее своей младшей сестры Хелен, как, живя в своем религиозном сообществе на юге Лондона, она собирает объедки в какую-нибудь железную консервную банку. Но она хотя бы будет там. А приедет ли Брендон? Вот это действительно беспокоило Анну, хотя она и старалась не думать об этом. Если Брендон Дойл не купит билет на поезд, потом на пароход, потом снова на поезд, не приедет на двадцать пятую годовщину свадьбы родителей, тогда можно ничего не начинать. Его неблагодарность вызовет если не презрение, то обиду.

И на стене будет фото неполной семьи.

Они, наверное, придумают что-нибудь, скажут, что он не смог выбраться с фермы в Ирландии: урожай, проблемы стрижки овец или что-нибудь еще, чем занимаются фермеры в октябре. Но Анна со щемящим чувством понимала, что это будет липовая отговорка. Свидетели будут знать о холодности в отношениях, а с ними и соседи, и священник.

И тогда серебро померкнет.

Как заставить его приехать — вот в чем проблема. Или проблема в другом? Ради чего ему приезжать? Возможно, эта проблема была куда серьезнее.

Школьником Брендон был паинькой. Кто бы мог подумать, что он так сильно хотел уехать из семьи. Анна была в шоке, когда он сказал им. Он заявил это прямо, не думая о том, как семья отнесется к его решению.

— Я не вернусь учиться в сентябре, и уговаривать меня нет смысла. Я никогда не сдам никаких экзаменов, да и смысла в них нет. Я уезжаю к Винсенту в Ирландию так скоро, как только смогу.

Они и просили его, и умоляли, но все было без толку. Он принял окончательное решение.

— Зачем ты так с нами поступаешь? — плакала мама.

— Я делаю это не из-за вас, — мягко сказал Брендон. — Я делаю это из-за себя. Вы не будете платить за меня. Это ферма, где вырос папа, и я думал, что вы обрадуетесь.

— Не думай, что он завещает тебе ферму, — еле выговорил от злости отец. — Этот старый отшельник может с тем же успехом оставить все церкви, а ты останешься с носом.

— Папа, я не думаю о наследствах и завещаниях. Я думаю о том, как я бы хотел прожить жизнь. Мне там было хорошо, а Винсенту пригодилась бы лишняя пара рук.

— Если так, тогда что же он не женился, чтобы обеспечить себе пару рук, а не просить посторонних о помощи.

— Не совсем посторонних, — сказал Брендон. — Я его плоть и кровь, я же сын его брата.

Это был настоящий кошмар. С тех пор общение между ними практически прекратилось и ограничилось только поздравительными открытками на Рождество и дни рождения. Возможно, еще на юбилеи. Но Анна не помнила точно. Юбилеи. Как же ей удастся собрать их вместе в этот раз?



Подружкой невесты была Морин Бэрри — самая близкая мамина подруга с детства. Морин никогда не была замужем. Ей столько же, сколько и маме, — сорок шесть, хотя выглядела она моложе. У нее два магазина одежды в Дублине, она отказывалась называть их бутиками. Возможно, Анна смогла бы поговорить с Морин и решить, как сделать получше. Но тут она вспомнила, что мама никогда не хотела, чтобы проблемы ее семьи выносили за пределы дома. У нее и от Морин были секреты. Например, когда папа потерял работу, об этом никому не рассказывали, или когда Хелен сбежала из дома в четырнадцать лет. Мама говорила, что все можно решить самим, а соседям и друзьям вовсе не обязательно знать, что происходит в семье Дойл. И казалось, она была права.



Вы подумаете, что самым правильным способом было бы позвонить Морин Бэрри, лучшей маминой подруге, и спросить, как можно вернуть Брендона, а также посоветоваться о празднике в целом. Но мама не перенесет, если узнает, что хоть кто-то в ее семье стал выносить сор из избы. Натянутые отношения с Брендоном тоже были секретом.

В семье не было никого, кто мог бы помочь.

Ну и что же за вечеринку ей надо сделать? Это будет суббота, можно приготовить праздничный обед. В Пиннере было достаточно ресторанов и гостиниц, которые занимались такими мероприятиями. Да, наверное, гостиница будет лучшим вариантом.

Праздник будет немного формальным. Менеджер расскажет, какие будут закуски, десерты и фотографии. Зато не надо тратить недели на то, чтобы отполировать дом и привести в порядок сад.

Но жизнь научила Анну, что гостиница была не лучшим вариантом. О них плохо отзывались в прошлом, а еще делали язвительные замечания в адрес семей, которые не могут устроить праздник у себя дома или с радостью пригласят вас на нейтральную территорию в гостиницу, но порог собственного дома переступить не позволят. Нет уж, спасибо.

Праздник должен пройти дома. В приглашениях серебряными буквами будет написано, что гостей ждут по адресу «Солтхилл», Пиннер, Розмери-Драйв, 26. Солтхилл был курортом в западной части Ирландии, куда мама и Морин Бэрри любили ездить в молодости, и, по их словам, там было прекрасно. Папа никогда там не был. Он говорил, что для длительных путешествий всей семьей времени не хватало, да и возможностей тоже.

Скрепя сердце, Анна составила список. Если включить ирландскую родню, он будет одним, а если нет, то совсем другим. Если блюда будут подаваться за столом, он будет одним, а если они организуют шведский стол, то совсем другим. Напитки с закусками или полноценный ужин?

И кстати, кто будет за все это платить?

Часто это делают дети, и она это знала.

Но Хелен отказалась от материальных благ и не имела ничего. Брендон, даже если он и приедет, что было маловероятно, работал за зарплату сельскохозяйственного работника. У Анны денег на такой праздник было очень мало.

У нее и впрямь было очень мало денег. Путем строгой экономии, лишив себя обеда, передвигаясь почти всегда пешком, она смогла накопить сто тридцать два фунта. Мечтой было накопить двести фунтов, и, когда у Джо тоже появится столько же, они смогут поехать в Грецию отдохнуть. Но пока у Джо было только одиннадцать фунтов. Но он был уверен, что очень скоро получит роль. Его агент уверял, что он сможет получить работу в любой момент.

Анна надеялась, что так и произойдет. Она, правда, надеялась на это. Если он получит что-нибудь стоящее, что-нибудь, где он раскроется по-настоящему, тогда все встанет на круги своя. Не только планы с Грецией, но и все остальное тоже. Он сможет устроить своих сыновей, давать денег Дженет, чтобы она почувствовала себя независимой, и начать процесс развода. Тогда Анна рискнула бы уволиться из «Народного книжного» и пойти в магазин побольше, где она легко добьется повышения. В больших магазинах человеку с дипломом и опытом всегда проще продвигаться.

В мечтах время летит быстро. В двери повернулся ключ, и в магазин зашли. Магазин открыли для посетителей. Конец мечтам. Снова.



За обедом Анна решила, что вечером поедет в Пиннер и просто спросит родителей, как они хотят отметить свой юбилей. Праздничного настроения станет чуть меньше, если рассказать им заранее, но это лучше, чем сделать что-то плохо. Поэтому она спросит напрямую.

Она позвонила, чтобы предупредить, что приедет. Мама была рада.

— Как хорошо, Анна, мы не видели тебя так давно. Я только что сказала папе, что у тебя все хорошо и ничего плохого не случилось.

— А почему должно было случиться что-то плохое?

— Но мы не виделись с тобой и ничего о тебе не знаем.

— Мама, прошла неделя, я была у вас на прошлых выходных.

— Да, но мы же не знаем, как у тебя дела.

— Я звоню вам каждый день. Вы знаете, что я встаю, спускаюсь в метро, еду на работу, как миллионы людей в Лондоне… — Она злилась на маму.

Но ответ был поразительно мягок:

— Анна, дорогая, почему ты кричишь на меня? Я всего лишь сказала, что буду рада, если ты приедешь вечером, папа тоже будет очень рад. Что приготовить: жареное мясо или грибы? Так мы отпразднуем твой визит. Я схожу в магазин и все куплю. Как прекрасно, что ты приедешь! Не могу удержаться, позвоню отцу…

— Не надо, мама… Я же просто…

— Ну конечно, надо, надо, чтобы он ждал чего-то хорошего.

Анна повесила трубку и какое-то время стояла около телефона. Она вспомнила, как привела однажды Джо на ужин домой. Она пригласила его как друга и всю дорогу к родителям просила его, во-первых, не говорить, что они живут вместе, и, во-вторых, что он женат.

— О чем из этих двух вещей не стоит говорить ни за что? — спросил Джо, хихикнув.

— Ни о чем, — сказала она так серьезно, что он нагнулся и поцеловал ее в нос, прямо на глазах у всех пассажиров поезда.

Визит тогда удался. Мама с папой осторожно расспрашивали Джо про его актерскую карьеру и про то, знал ли он известных актеров. А на кухне мама спросила Анну, не является ли Джо случайно ее парнем.

— Нет, только другом, — повторила Анна.

По пути домой Анна спросила, что Джо думает о них.

— Они были очень милы, но напряжены, — ответил Джо.

Напряжены? Мама с папой? Она никогда не думала, что о них так можно сказать, но в какой-то степени это было правдой.

И Джо не знал, какими они бывают, когда в доме нет посторонних. Например, когда мама беспокоится, почему Хелен не подходила к телефону дважды на той неделе, когда они звонили ей. Или когда папа ходил по саду, состригая головки цветов и говоря, что сын был такой неугомонный бездельник, что единственное, что ему оставалось, — это найти идиотскую работу на ферме и собирать солому. Что нужно было умудриться вернуться в деревню, чтобы остаться там с человеком, который позорил род Дойлов, а все для того, чтобы получить в наследство ферму.

Джо ничего этого не видел, но он и без того назвал их напряженными. Почему? Как это проявлялось? Но Джо не хотелось вступать в дискуссию.

— Просто, знаешь, — начал он, стараясь не обидеть ее словами, — некоторые люди постоянно думают: это сказать можно, а это нельзя, об этом можно поговорить, а об этом — нет. Это словно игра, постановка… Меня не волнует, если люди хотят жить так, просто это не для меня. Это не для меня, но есть люди, которые придумывают себе правила и живут по ним…

— Но мы не такие! — воскликнула Анна.

— Я не критикую тебя, милая. Я просто говорю тебе то, что вижу… Я вижу танцующих «Хари Кришну», как они бреют головы и звонят в колокола, но я не позволю им обвести себя вокруг пальца. И твоим старикам не позволю тоже. — Он усмехнулся и взглянул на нее.

Она откинулась на сиденье. Внутри была пустота. Анна решила больше не говорить о семье.



День подошел к концу. В магазине был один приятный молодой человек, который пригласил ее выпить.

— Я еду в далекий Пиннер, — сказала Анна. — Думаю, мне лучше выехать сейчас.

— Мне как раз в ту сторону. Почему бы нам не выпить по дороге?

— Никто не едет в сторону Пиннера, — рассмеялась Анна.

— Откуда ты знаешь? Может, у меня там любовница? Или я надеюсь ее там завести?

— Мы о таких вещах не говорим.

— Давай же, машина стоит на парковке, — смеясь, ответил он.

Его звали Кен Грин. Она много общалась с ним в магазине. Они начали работать в один день: он в своей компании, она — в своем магазине. Это связывало их. Он планировал перейти в более крупную компанию, она думала о том же, но никто из них не делал ничего.

— Ты полагаешь, мы просто трусы? — спросила она, пока они стояли в пробке.

— Нет, всегда есть причины. Что тебя, такую пай-девочку, удерживает здесь?

— С чего ты взял, что я пай-девочка? — удивилась Анна.

— Ты только что мне сказала, что про любовниц у тебя дома говорить нельзя, — ответил Кен.

— Да уж, это правда, они очень расстроятся, если узнают, что я сама из их числа.

— Да и я тоже, — сказал Кен серьезно.

— Ой, да ладно тебе, — рассмеялась она. — Расточать комплименты кому-то, у кого уже есть отношения, всегда проще, это безопаснее. Если бы я сказала тебе, что свободна, что нахожусь в поисках, ты бы не пригласил меня выпить, ты бы был уже за сотни километров отсюда.

— А вот и нет. Я пришел в твой магазин в последнюю очередь, потому что весь день думал, как здорово будет увидеть тебя. Ты же не думаешь, что я слишком сентиментален?

Она похлопала его по колену.

— Нет, я ошиблась в тебе. — Анна глубоко вздохнула. С Кеном говорить было очень просто, не надо было следить за каждым словом, как при общении с родителями или с Джо.

— Ты вздохнула от облегчения? — спросил Кен.

Будь она с Джо, мамой или папой, то сказала бы, что да.

— От усталости. Я устала врать, очень устала.

— Но ты же взрослая девочка, тебе не надо врать сейчас про свою жизнь.

Анна грустно кивнула.

— Но я вру.

— Так, может, тебе это только кажется?

— Нет, на самом деле. Вот, например, как с телефоном. Я сказала им, что у меня отключили телефон, чтобы они мне не звонили. А все потому, что на автоответчике запись: «Это номер Джо Эша». Ему нужен телефон, он же актер, он не может быть недоступен.

— Конечно, — сказал Кен.

— Естественно, я не хочу, чтобы мама звонила мне и слышала на автоответчике мужской голос. И я не хочу, чтобы папа спрашивал, что этот мужчина делает в моей квартире.

— Конечно, а еще он может спросить, почему у него нет собственного автоответчика и собственного номера, — сказал Кен.

— Поэтому мне нужно всегда быть внимательной, чтобы случайно не упомянуть такие вещи, как счет за телефон. Мне нужно всегда помнить, что у меня как будто нет телефона. И это только один пример…

— Но если посмотреть на это с другой стороны, то все нормально. Я хочу сказать, что ты же не врешь этому парню, этому актеру? — Казалось, Кену было просто необходимо услышать ответ на свой вопрос.

— Вру? Нет, конечно нет. Да и о чем я должна бы врать ему?

— Не знаю, ты же сказала, что тебе приходится врать повсюду. Я подумал, что он ревнивый парень и тебе не придется врать ему, что ты пошла вечером с другим мужчиной. Это в том случае, если мы найдем где провести вечер — Кен внимательно смотрел на вывески.

— Да нет же, ты не понимаешь. Джо будет рад, если узнает, что я пошла выпить с другом. Просто… — Она запнулась. Просто — что? Просто была эта бесконечная необходимость притворяться. Притворяться, что ей очень весело в том странном клубе, куда они направляются. Притворяться, что она понимает эти свободные отношения с его мамой, детьми и женой. Притворяться, что ей нравится его камерный театр, где он играет маленькие роли. Притворяться, что ей нравится заниматься любовью с ним каждый раз. Притворяться, что ее не волнует эта огромная семейная обуза, которая ждет ее. — Я не вру Джо, — сказала она как будто самой себе. — Я всего лишь немного играю роль.

В машине воцарилась тишина.

— Полагаю, что актер он, — сказал Кен, пытаясь возобновить разговор.

Это было не так. Актер совсем не играл. Он никогда не притворялся, чтобы ублажить кого-то. А вот его подружка играла вовсю. Странно, что она никогда не задумывалась об этом раньше.

Когда они наконец-то нашли бар и уселись там, разговор пошел совсем легко.

— Ты не хочешь позвонить домой и предупредить, что ты опаздываешь? — предложил Кен.

Анна посмотрела на него удивленно. Она не ждала, что он будет таким заботливым.

— Ну, если они купили продукты и все такое… — начал он.

Мама была тронута.

— Это было очень мило, дорогая. Папа уже начал волноваться. Он сказал, что пойдет пешком на вокзал.

— Нет, меня подвезут.

— Джо? Джо Эш, актер?

— Нет, мама, это Кен Грин, друг с работы.

— Не думаю, что у меня достаточно еды…

— Он не останется на ужин, он просто подбросит меня до дому.

— Но ты же пригласишь его, не так ли? Мы с радостью познакомимся с твоими друзьями. Нам хотелось бы, чтобы ты почаще приглашала своих друзей.

Ее голос звучал в стороне, наверное, она смотрела на стену с фотографиями.

— Тогда я попрошу зайти его на минутку, — сказала Анна. — Ты уверен, что выдержишь это? — спросила она Кена.

— С удовольствием. Я могу быть подставным.

— Кем?

— Ох, ты что, не читаешь ваши женские журналы? Там все время пишут про подставного, который должен отвлекать тебя от твоей настоящей любви. Если твои родители увидят такого клевого парня, как я, они не будут беспокоиться, что твой телефон отвечает голосом какого-то актера.

— Заткнись, — сказала она, смеясь.

Потом они пропустили еще по стаканчику. Она рассказала Кену Грину про юбилей. Вкратце она поведала ему о сестре-монахине, о брате, уехавшем из дома на ферму старшего брата отца Винсента на западном побережье. Она уже чувствовала себя легко и непринужденно. Впервые за долгое время она собиралась спросить у родителей, что они хотят, а также сообщить им о возникающих проблемах.

— Не слишком увлекайся проблемами. Если они действительно такие, как ты их описываешь, расскажи им побольше про сам праздник, — посоветовал он.

— У твоих родителей была серебряная свадьба?

— Два года назад, — ответил Кен.

— Было здорово? — спросила она.

— Не слишком.

— Гм.

— Когда я узнаю тебя получше, я расскажу тебе про это, — сказал он.

— Я думала, мы и так неплохо знаем друг друга, — расстроенно сказала Анна.

— Нет, мне нужно провести с человеком больше времени, чем один вечер, чтобы рассказывать про свою жизнь.

Анне стало обидно, что она-то рассказала ему все про Джо Эша и про то, как ему надо держать язык за зубами дома за ужином.

— Вероятно, я слишком много болтаю, — сказала она.

— Нет, ты замечательная, просто я немного замкнут, — сказал Кен. — Давай допивай и поедем в твой Солтмайн или куда там тебе надо.

— Куда?

— А где, ты сказала, находится твой дом?

Анна рассмеялась и ударила его сумкой. Снова он заставил ее почувствовать себя комфортно, как много лет назад, когда быть частью своей семьи было здорово, а не как сейчас, когда это напоминало прогулку по минному полю.



Мама ждала ее на крыльце.

— Я вышла, чтобы помочь, если у вас будут проблемы с парковкой, — объяснила она.

— Спасибо, но я думаю, мы справимся, — непринужденно сказал Кен.

— Мы о вас слышали, рады познакомиться. — Ее глаза блестели.

— И я тоже. Я не очень хорошо знаком с Анной, мы просто общаемся, когда я прихожу в магазин. Я пригласил ее пропустить по стаканчику, а мне все равно надо было в Пиннер, так что у нас появилась неплохая возможность поболтать в пути.

Кен Грин был продавцом, это Анна помнила наверняка. Он зарабатывал на хлеб тем, что продавал книги, порой заставляя заказчика брать больше, чем тот планировал. Естественно, он знал, как этого достичь, выставляя книги на витрину или красиво раскладывая их на полке.

Отцу Анны он понравился.

Кену удавалось задавать только правильные вопросы. Например, он поинтересовался, чем занимается мистер Дойл. И сразу обычно хмурое выражение лица отца исчезло, а голос зазвучал приветливо. Так случалось всегда, когда он говорил о работе.

Многие просто вежливо улыбались и сочувственно переглядывались, когда Десмонд Дойл начинал говорить про то, как раньше все шло хорошо, пока не стали рационализировать труд, и многие лишились своих мест. Работа самого Десмонда Дойла тоже изменилась. Изменилась разительно. Теперь в бизнесе уже были совсем не те люди, рассказывал он Кену.



Анне стало не по себе. Папина версия истории была всегда одной и той же. На самом деле папу уволили из-за того, что мама называет межличностным конфликтом. Но это был секрет. Большой секрет, о котором не положено знать. В школе она об этом не говорила. Сейчас она стала думать, что уже тогда ей было предопределено жить в обстановке секретности. Спустя год папа снова устроился на работу. И это тоже никогда не обсуждалось.



Кен Грин не проронил ни слова ни про устройство мира, ни про особенности современных бизнесменов.

— И как вам удалось выжить в период рационализации? Вы занимали какую-нибудь важную должность? — спросил он.

Анна непроизвольно прикрыла рот рукой. Еще никто в этом доме не был так прямолинеен. Мать Анны переводила взгляд с одного лица на другое. Воцарилась небольшая пауза.

— Мне выжить не удалось, скажем так. Я был вне игры в течение года. Но потом меня вернули, когда произошли некоторые кадровые перестановки и разногласия были улажены.

Анна так и не убрала руку от лица. Впервые в жизни ее отец признал вслух, что был без работы год. Ей было даже страшно посмотреть на маму.

Кен кивнул:

— Так случается часто. Это все равно что забросить все детали в один мешок, затем начать сильно его трясти и случайно выронить несколько предметов на пол. Хотя не всегда детали ставят на нужное место, не правда ли? — Кен улыбнулся.

Анна посмотрела на Кена Грина так, словно никогда раньше не видела его. Что он себе позволял: сидел в этой комнате и расспрашивал ее родителей о вещах, которые всегда были запрещенными темами. А если родители подумают, что она с ним обсуждала семейные дела?

К счастью, папа отнесся ко всему легко. Он был увлечен своим рассказом. Например, он сам возглавлял специальные проекты, хотя в действительности должен был быть исполнительным директором. Возглавлять специальные проекты — это название, которое не значило ничего или очень мало. Это была псевдоработа.

— В конце концов, решать вам, что вы сделаете с этой псевдоработой. Такая и у меня, и у Анны, и мы каждый по-своему стараемся извлечь из нее как можно больше прибыли.

— У меня не псевдоработа! — воскликнула Анна.

— Но она могла бы так называться, не так ли? На ней нет возможности продвинуться по карьерной лестнице. Просто для тебя это хорошая работа, потому что ты делаешь ее хорошей. Ты читаешь каталоги, интересуешься издательским делом, понимаешь, откуда книги берутся и зачем их покупают. А могла бы стоять и красить ногти, как твоя коллега с фиолетовыми волосами.

Мама Анны хмыкнула.

— Ну конечно, Кен, когда ты молод, ты можешь работать кем угодно, извлекать пользу из всего, это правильно, но когда ты становишься старше…

— Значит, вы все делаете правильно. — Кен не унимался.

Доктор. У меня интерес чисто научный.

Клайнман. Да, конечно.

Доктор. Есть возможность исследовать его душевную болезнь. Узнать, почему он стал таким. Что толкает человека на подобные антиобщественные поступки. Нет ли у него каких-нибудь других странностей. Подчас те же импульсы, что побуждают маньяка к убийству, рождают в нем высокие творческие устремления. Это весьма сложное явление. К тому же мне интересно, сумасшедший ли он от рождения, ведь это может быть и результатом болезни, несчастного случая или враждебного окружения. Надо выяснить множество обстоятельств. К примеру: почему средством самовыражения для него является убийство? Делает ли он это по своей воле или слышит чьи-то голоса? Когда-то ведь считалось, что сумасшедших вдохновляют божественные силы. Словом, все это заслуживает самого тщательного изучения.

Клайнман. Конечно, но прежде его надо поймать.

Доктор. Да, Клайнман, и если я добьюсь своего, то сам детально исследую это существо, разрежу его всего до последней хромосомы. Я изучу каждую его клеточку под микроскопом. Разберусь, из чего он состоит. Разложу его соки. Исследую кровь, препарирую мозг, пока он не будет предо мною весь как на ладони.

Клайнман. А можно ли познать человека? Понимаете, не просто узнать о нем что-то, а познать его, то есть познать до конца, когда дальше уже познавать нечего, я имею в виду полное познание, вы понимаете, что я подразумеваю под познанием? Понять. Постигнуть. Уяснить. Уразуметь.

Доктор. Клайнман, вы идиот.

Клайнман. Вы понимаете, о чем я говорю?

Доктор. Делайте свое дело, а я буду делать свое.

Клайнман. Я не знаю, что мне делать.

Доктор. Тогда не надо критиковать.

Клайнман. Никто и не критикует. (Раздается чей-то вопль. Оба вздрагивают.) Что это было?

Доктор. Слышите шаги за спиной?

Клайнман. Я их с восьмилетнего возраста слышу.



Снова вопль.



Доктор. Кто-то идет.

Клайнман. Может, ему не понравилось, что его мозг собираются препарировать?

Доктор. Клайнман, шли бы вы лучше отсюда. Клайнман. С превеликим удовольствием.

Доктор. Сюда! Быстро!



Приближаются чьи-то тяжелые шаги.



Клайнман. Там тупик.

Доктор. Я знаю, что делаю.

Клайнман. Да, но нас поймают и зарежут.

Доктор. Бы что, со мной спорить будете? Кто из нас доктор?

Клайнман. Но я знаю этот переулок — здесь тупик. Отсюда не выбраться!

Доктор. До свидания, Клайнман. Делайте что хотите! (Убегает в сторону тупика).

Клайнман (зовет Доктора). Подождите! Я извиняюсь! (Слышно, как кто-то приближается.) Надо успокоиться! Так что делать — бежать или прятаться? Побегу и спрячусь. (Бежит и сталкивается с молодой, женщиной.) Ох!

Джина. Ах!

Клайнман. Кто вы?

Джина. А вы кто?

Клайнман. Клайнман. Вы слышали крики?

Джина. Конечно. Я так перепугалась. Не знаю даже, откуда они доносились.

Клайнман. Это не важно. Главное, что кто-то кричал, а это не сулит ничего хорошего.

Джина. Я боюсь.

Клайнман. Надо отсюда убираться.

Джина. Я не могу уходить слишком далеко. У меня задание.

Клайнман. Вы тоже участвуете в плане?

Джина. А вы разве нет?

Клайнман. Пока нет. Все никак не могу выяснить, что мне делать. Может, вы что-нибудь про меня слышали?

Джина. Вы Клайнман…

Клайнман. Так точно.

Джина. О Клайнмане я что-то слышала, а вот что именно — не помню.

Клайнман. Вы знаете, где Хэкер?

Джина. Хэкера убили.

Клайнман. Что?!

Джина. Кажется, это был Хэкер.

Клайнман. Хэкер убит?

Джина. Я толком не поняла, про Хэкера они говорили или нет.

Клайнман. Никто ничего толком не знает! Никто понятия не имеет, что происходит. Это тоже входит в план? Нас всех перебьют как мух.

Джина. Может, это и не Хэкер был.

Клайнман. Пойдемте отсюда. Я удалился от того места, где мне предписано находиться. Возможно, меня уже ищут. Если план провалится, они еще, чего доброго, меня обвинят — я свое счастье знаю!

Джина. Не могу никак вспомнить, кого убили — то ли Хэкера, то ли Максвелла.

Клайнман. Скажу вам откровенно, патрулирование — дело нелегкое. Нечего такой молодой женщине делать на улице. Это мужская работа.

Джина. Мне не привыкать.

Клайнман. В самом деле?

Джина. Понимаете, я проститутка.

Клайнман. Что, серьезно?!! Вот это да! Я раньше никогда не встречался с… Я думал, они выше ростом.

Джина. Ничего, что я вам сказала?

Клайнман. Вообще-то я очень старомоден.

Джина. Неужели?

Клайнман. Я… Я, например, в такое время всегда сплю. Понимаете, всегда. Сейчас же глубокая ночь. Конечно, когда я болен или что-нибудь такое… но если у меня нет сильной рвоты, я сплю как дитя.

Джина. Во всяком случае, ночь сегодня ясная.

Клайнман. Да.

Джина. Все небо в звездах.

Клайнман. Честно говоря, я очень нервничаю. Лучше было бы сейчас находиться дома в постели. Ночью все так странно. Магазины закрыты. Не видно машин. Можно переходить улицу где хочешь… Никто не остановит…

Джина. Так ведь это здорово!

Клайнман. Знаете, у меня такое забавное чувство. Никаких следов цивилизации… Я мог бы снять брюки и носиться нагишом по главной улице.

Джина. Красота!

Клайнман. Я, конечно, не буду. Но мог бы.

Джина. А мне ночной город кажется таким холодным и темным, таким пустым. Точь-в-точь, наверное, как в космосе.

Клайнман. Я никогда не думал о космосе.

Джина. Но ведь мы в космосе. Мы плаваем в пространстве на этом огромном круглом шаре… вы даже не можете определить, где верх.

Клайнман. И это, по-вашему, хорошо? Я люблю точно знать, где верх, где низ и где моя ванна.

Джина. А как вы думаете, есть там жизнь, хотя бы на одной из миллионов звезд?

Клайнман. Лично я не знаю. Вообще-то я слыхал, что на Марсе, может, и есть жизнь, но мне это рассказывал парень, который торгует трикотажем.

Джина. И все это пребудет вечно.

Клайнман. Как это вечно? Рано или поздно должен наступить конец. Верно? Я хочу сказать, что должен же быть когда-нибудь конец, за которым… ну, какая-нибудь там стена или что-то такое… надо быть логичным.

Джина. Вы хотите сказать, что Вселенная конечна?

Клайнман. Я ничего не хочу сказать. Я не собираюсь ни во что вмешиваться. Я хочу только знать, что я должен делать.

Джина (показывает). Посмотрите… Близнецы… два брата. А вон охотник Орион.

Клайнман. Где вы увидели Близнецов? Они совсем не похожи.

Джина. Посмотрите на ту крошечную звездочку… такую одинокую. Она едва видна.

Клайнман. Вы знаете, сколько до нее? Даже говорить не хочется.

Джина. Свет, который мы видим, покинул эту звезду миллионы лет назад. И только сейчас долетел до нас.

Клайнман. Я вас понимаю.

Джина. Вы понимаете, что свет летит со скоростью триста тысяч километров в секунду?

Клайнман. Если вы меня спросите, я скажу, что это очень быстро. Никакого удовольствия. Где теперь вообще найдешь комфорт?

Джина. Известно, что эта звезда исчезла миллионы лет назад и свету, который летит со скоростью триста тысяч километров в секунду, понадобились миллионы лет, чтобы достичь Земли.

Клайнман. Вы хотите сказать, что этой звезды там, возможно, и нет?

Джина. Совершенно верно.

Клайнман. Хотя я вижу ее собственными глазами?

Джина. Совершенно верно.

Клайнман. Но ведь это ужасно, потому что когда я вижу нечто своими глазами, то хотелось бы думать, что так оно и есть. А если вы правы, получается, что и остальные звезды могут быть такими вот потухшими, а мы, значит, просто узнаём об этом последними…

Джина. Клайнман, кто знает, что есть реальность?

Клайнман. Реальность — то, что вы можете потрогать руками.

Джина. Ах! (Клайнман целует Джину. Она страстно отвечает ему.) С вас шесть долларов.

Клайнман. За что?

Джина. Как? Вы же чуть-чуть пошалили…

Клайнман. Ну да… чуть-чуть…

Джина. А я, между прочим, на работе.

Клайнман. Я понимаю, однако шесть долларов за короткий поцелуй… За шесть долларов я могу купить кашне…

Джина. Ладно, давайте пять.

Клайнман. А просто так вы никогда не целуетесь?

Джина. Клайнман, это бизнес. А для удовольствия я целуюсь с женщинами.