— Мне следовало быть осторожнее. — Сердце у Джеймса Хоудена так и колотилось; слова вылетали из горла вместе с прерывистым дыханием. — Все, наверно, из-за вашего замечания насчет личных дел.

Он, как и все, знал, что президент всю жизнь заботился о своем физическом состоянии, а также состоянии тех, кто его окружал. Помощники в Белом доме — в том числе вялые генералы и адмиралы — сменяли друг друга, измученные ежедневными состязаниями с президентом в мяч, теннис или бадминтон. Из уст президента часто раздавались жалобы на то, что «у этого поколения животы, как у Будды, а плечи — как уши у английских гончих». Этот президент возродил также любимое времяпрепровождение Теодора Рузвельта — прогулки по сельской местности напрямик, сквозь деревья, амбары и копны сена, а не обходя их. Президент пытался даже осуществить это в Вашингтоне, и, вспомнив об этом, Хоуден спросил:

— А как у вас обстоит дело с пробежками по местности — от А до Б?

Они продолжали не спеша подниматься по лестнице, и президент сдавленно рассмеялся.

— Пришлось в конце концов от этого отказаться — возникло несколько проблем. Мы не могли перелезать здесь через здания, поэтому начали проходить через них по прямой. При этом попадали в странные места, в том числе в туалет в Пентагоне — вошли в дверь и вышли в окно. — Он хмыкнул, вспоминая. — А однажды мы с братом оказались в кухне отеля «Штатлер» — зашли в холодильник, а выйти из него можно было лишь взорвав стену.

Хоуден рассмеялся.

— Пожалуй, надо попытаться проделать такое в Оттаве. Есть некоторые оппозиционеры, которых я бы рад отправить куда-нибудь по прямой — особенно если они будут идти не останавливаясь.

— Наши оппозиционеры существуют для того, чтобы досаждать нам, Джим.

— Я так и полагал, — сказал Хоуден. — Но одни больше стараются, чем другие. Кстати, я привез несколько новых образцов камней для вашей коллекции. Наши люди из Разработок и Естественных богатств сказали мне, что они уникальны.

— Что ж, спасибо, — произнес президент. — Я действительно очень признателен. И пожалуйста, поблагодарите ваших людей.

Из тени Южного портика они вошли в прохладу Белого дома, затем прошли через холл и по коридорам к кабинету президента в юго-восточном крыле здания. Президент открыл белую одностворчатую дверь и пропустил вперед Хоудена.

Премьер-министр уже не раз бывал тут и, как всегда, поражался простоте этой комнаты. Она была овальная, со стенами, до середины выложенными панелями, и простым серым ковром на полу; главным в ней был широкий стол, стоявший в центре, мягкое крутящееся кресло за ним, а за креслом — два флага с золотой бахромой: звездно-полосатый и президентский. Напротив окон от пола до потолка и стеклянных дверей, выходящих на террасу, справа от стола стоял обитый атласом диван. Сейчас на диване сидели Артур Лексингтон и адмирал Левин Рапопорт, маленький сухопарый мужчина в аккуратном коричневом костюме, с хищным лицом и непомерно крупной головой, отчего он казался карликом. Оба мужчины встали при появлении президента и премьер-министра.

— Доброе утро, Артур, — тепло поздоровался с Лексингтоном президент и протянул руку. — Джим, вы, конечно, знаете Левина.

— Да, — сказал Хоуден, — мы знакомы. Как поживаете, адмирал?

— Доброе утро.

Адмирал коротко, холодно кивнул. Он редко позволял себе нечто большее, давая понять, что не любит пустой болтовни, как и светских ритуалов. Адмирал — чрезвычайный помощник президента — демонстративно отсутствовал на официальном банкете накануне вечером.

Четверо мужчин уселись, и слуга-филиппинец тотчас вкатил столик с напитками. Артур Лексингтон выбрал виски с водой, президент — херес. Адмирал Рапопорт отказался, покачав головой, а перед Джеймсом Хоуденом слуга с улыбкой поставил стакан виноградного сока со льдом.

Пока слуга возился с напитками, Хоуден исподтишка наблюдал за адмиралом, вспомнив, что он слышал (некоторые говорили), будто этот человек обладает теперь не меньшей властью, чем президент.

Четырьмя годами ранее капитан американского флота Левин Рапопорт был обычным военно-морским офицером на грани принудительной отставки — принудительной потому, что начальники-адмиралы дважды не давали ему повышения, несмотря на блестящую широко разрекламированную карьеру пионера подводной стрельбы межконтинентальными ракетами. Беда была в том, что почти никто не любил Левина Рапопорта и поразительное количество влиятельных начальников и вовсе активно ненавидело. Последнее главным образом объяснялось давно устоявшейся привычкой Рапопорта быть всегда абсолютно уверенным в своей правоте во всех основных вопросах военно-морской обороны — он никогда не упускал случая сказать: «Я ведь говорил», — и назвать по имени того, кто был с ним не согласен.

Добавьте к этому огромное тщеславие (вполне оправданное, но тем не менее неприятное), плохие манеры, нетерпимое отношение к «каналам» и бюрократии и нескрываемое презрение к тем, кого капитан Рапопорт считал интеллектуально ниже себя, а таких было большинство.

Однако высшее морское начальство, решив отправить в отставку своего несговорчивого гения, не предполагало, какой поднимется крик — в конгрессе и в народе — о потере для страны, если мозг Рапопорта не будет активно участвовать в ее делах. Как кратко высказался один конгрессмен: «Черт побери, да нам же нужен этот мерзавец!»

Соответственно флот, основательно подталкиваемый сенатом и Белым домом, сошел со своей позиции и дал капитану Рапопорту чин вице-адмирала, не отправив его таким образом в отставку. Двумя годами позже и двумя рангами выше, после серии новых блистательных свершений президент извлек Рапопорта (теперь уже полного адмирала и ставшего еще более нетерпимым) из военно-морского флота и сделал главой своего президентского аппарата. Всего через две-три недели благодаря усердию, быстроте принятия решений и способностям новоназначенный уже обладал куда большей властью, чем его предшественники — Гарри Гопкинс, Шерман Адамс или Тед Соренсон.

С тех пор список его непосредственных достижений, известных и неизвестных, внушительно вырос; программа взаимопомощи зарубежным странам, хотя и запоздалая, приносила Америке уважение вместо презрения; в стране политика в области сельского хозяйства, против которой отчаянно боролись фермеры, утверждая, что она не сработает, приносила успех (как с самого начала и утверждал Рапопорт); усиление работы в науке и долгосрочная перестройка научного образования и исследований, а в правовой сфере — удар по промышленному мошенничеству с одной стороны, а с другой — чистка профсоюзов и отправка в тюрьму Люфто, главного гангстера в рабочем движении.

Кто-то (вспомнил, как Джеймс Хоуден) в интимном разговоре спросил президента: «Если Рапопорт так хорош, почему он не сидит на вашем месте?»

Президент (судя по рассказам) благожелательно улыбнулся и ответил: «Просто потому, что меня выбирают. А Левин не получил бы и шести голосов, положенных ловцу собак».

Тем временем, хотя президента и хвалили за умение подыскивать таланты, адмирал Рапопорт продолжал наживать врагов и вызывать ненависть, как и прежде.

Интересно, подумал Хоуден, как этот суровый и нетерпимый человек повлияет на судьбу Канады.

— Прежде чем приступить к делу, — сказал президент, — я хотел бы знать, как вы устроены в Блейр-Хаусе.

Артур Лексингтон с улыбкой ответил:

— Нас по-доброму балуют.

— Ну, я рад это слышать. — Президент устроился поудобнее за своим большим столом. — Иногда у нас там бывают неприятности — арабы, например, воскурили благовония и подожгли заодно часть здания. Я, правда, думаю, вы не станете отдирать панели, как это сделали русские в поисках скрытых микрофонов.

— Обещаем этого не делать, — сказал Хоуден, — если вы сообщите нам, где они находятся.

Президент хрипло хмыкнул.

— Запросите лучше телеграммой Кремль. Во всяком случае, я бы не удивился, если бы они поставили собственный передатчик, когда этим занимались.

— Это было бы не так уж и плохо, — поспешил парировать Хоуден. — По крайней мере мы бы связались с ними. Другими путями, похоже, ничего у нас не получается.

— Да, — спокойно согласился президент, — боюсь, что нет.

Внезапно наступило молчание. Из приоткрытого окна доносился приглушенный гул транспорта на Б-стрит и крики детей с детской площадки перед Белым домом. Откуда-то поблизости сквозь стены скорее чувствовался, чем слышался стук пишущей машинки. Хоуден понял, что атмосфера из легкой стала крайне серьезной, и спросил:

— Откровенно, Тайлер, вы по-прежнему считаете, что открытое столкновение неизбежно в кратчайший срок?

— От всей души и от всего сердца, — ответил президент, — хотел бы сказать «нет», но могу сказать лишь «да».

— И мы к этому не готовы, верно? — произнес Артур Лексингтон. Его лицо херувима было задумчиво.

Президент пригнулся к столу. За его спиной легкий ветерок шевелил занавески и флаги.

— Нет, джентльмены, — тихо произнес он, — мы не готовы и не будем готовы, пока Соединенные Штаты и Канада, действуя во имя свободы и в надежде на построение лучшего мира, какого все мы хотим, не укрепят сообща людьми нашу общую границу и нашу общую крепость.

«Ну вот, — подумал Хоуден, — мы быстро подошли к главному». Глаза всех были устремлены на него, и он сухо произнес:

— Я внимательно рассмотрел ваше предложение об Акте о союзе, Тайлер.

На лице президента мелькнула улыбка.

— Да, Джим, я так и предполагал.

— Имеется много возражений, — сказал Хоуден.

— Когда речь идет о чем-то столь весомом, — раздался спокойный голос из-за стола, — было бы удивительно, если бы их не было.

— С другой стороны, — объявил Хоуден, — могу вам сказать, что и мои старшие коллеги, и я сам сознаем наличие значительных преимуществ в вашем предложении, но при учете определенных соображений и получении специфических гарантий.

— Вы говорите об определенных соображениях и гарантиях, — впервые заговорил адмирал Рапопорт, вытянув голову. Его голос звучал напряженно и решительно. — И вы сами, и ваши коллеги, на которых вы сослались, несомненно, учли, что любые гарантии, откуда бы они ни исходили, будут никому не нужны, если нас не будет в живых.

— Да, — сказал Артур Лексингтон, — мы об этом думали.

— Я бы хотел, чтобы мы держали в уме, Джим, — быстро вмешался президент, — и вы также, Артур, — что время играет против нас. По этой причине я хочу, чтобы мы действовали быстро. И по этой же причине мы должны говорить четко, даже если при этом кое-кого погладим против шерсти.

Хоуден мрачно улыбнулся:

— Если у кого-то шерсть и встанет дыбом, так у вашего орла. С чего вы предлагаете начать?

— Я б хотел пройтись по всему кругу вопросов, Джим, — вот чего я хотел бы. Пройтись по тому, о чем мы говорили на прошлой неделе по телефону. Надо удостовериться, что мы понимаем друг друга. А тогда посмотрим, в какую сторону покажет компас.

Премьер-министр взглянул на Лексингтона — тот еле заметно кивнул.

— Отлично, — сказал Хоуден. — Я с этим согласен. Вы начнете?

— Да.

Президент устроил поудобнее свое широкоплечее тело во вращающемся кресле и, отвернувшись от остальных, повернулся к солнцу. Затем вернулся в прежнее положение и встретился взглядом с Хоуденом.

— Я говорил о времени, — медленно начал президент. — О времени подготовиться к нападению, которое, как мы знаем, неизбежно предстоит.

Артур Лексингтон спокойно спросил:

— Сколько времени, выдумаете, у нас есть?

— Времени уже нет, — ответил президент. — Мы подсчитали, учли все соображения, применили логику. И если у нас еще есть время, то это только если Бог пошлет. — И тихо спросил: — Вы верите в доброту Господа, Артур?

— Ну, это нечто весьма туманное, — с улыбкой произнес Лексингтон.

— Но это существует, поверьте. — Над столом появилась рука, похожая на лапу, с вытянутыми, словно для благословения, пальцами. — Она спасла однажды британцев, когда они были одни, может спасти и нас. Я молюсь, чтобы это случилось, и молюсь, чтобы нам был дан год. Больше не получится.

— Я надеялся для себя на триста дней, — вставил Хоуден.

Президент кивнул:

— Если нам будет это дано, то от Господа. И что бы мы ни получили, завтра будет на один день меньше, а через час — на час меньше. — Голос с интонацией Среднего Запада зазвучал быстрее. — Так что давайте посмотрим картину, как мы видим ее из Вашингтона.

И штрих за штрихом стал ложиться со свойственной мастеру любовью к порядку и краткости. Сначала факторы, которые Хоуден обрисовал своему Комитету по обороне: защита районов США, производящих продукты питания, что крайне важно для выживания после атомной атаки; появление ракетных баз на границе США и Канады; необходимость перехвата ракет над канадской территорией; Канада — поле битвы, беззащитная, уничтоженная взрывом и ядерными осадками; ее районы производства продуктов питания отравлены.

Затем альтернатива: ракетные базы на севере, усиление ударной мощи США, более ранний перехват и сокращение выпадения ядерных осадков над обеими странами, отсутствие поля битвы и шанс на выживание. Отчаянная необходимость ускорить все и предоставление полномочий Америке на быстроту действий… Принятие предложенного Акта о союзе; предоставление Соединенным Штатам заботы об обороне Канады и совместное ведение внешней политики; роспуск всех канадских вооруженных сил и немедленный новый набор под совместной присягой в верности; уничтожение пограничных ограничений; таможенный союз сроком на двадцать пять лет; гарантия канадской независимости во всех не упомянутых выше областях…

Президент объявил:

— Перед лицом грозящей нам общей опасности, не считающейся с границами и не уважающей суверенитеты, мы по-дружески, с почтением и уважением предлагаем вам Акт о союзе.

Наступила пауза — взгляд маленького крепыша, сидевшего за письменным столом, вопросительно блуждал по троим мужчинам. Рука поднялась и отбросила знакомую седеющую прядь. Мудрые глаза смотрели настороженно, но в глубине их таилась несомненная грусть — пожалуй, грусть человека, которому так мало удалось сделать для осуществления своей мечты.

И тут Артур Лексингтон спокойно произнес:

— Каковы бы ни были мотивы, господин президент, не так просто вдруг отказаться от независимости и изменить ход истории.

— Тем не менее, — заметил президент, — курс истории изменится, будем мы его направлять или нет. Границы не замурованы, Артур, они никогда в истории человечества не были замурованы. Все известные нам границы со временем изменятся или исчезнут, как и наша граница, и канадская, независимо от того, будем мы ускорять этот процесс или нет. Государства могут просуществовать век или два и даже больше, но в конечном счете не вечно.

— Я тут с вами согласен. — Лексингтон слабо улыбнулся и поставил на стол стакан, который держал. — Но согласятся ли все остальные?

— Нет, не все. — Президент отрицательно покачал головой. — Патриоты — по крайней мере горячие патриоты — мыслят сиюминутно. А остальные — если все им разжевать — учтут факты, когда придет время.

— Возможно, со временем, — сказал Хоуден. — Но как вы сами отметили, Тайлер — и тут я с вами согласен, — времени-то у нас как раз и не хватает.

— В таком случае, Джим, я хотел бы услышать, что вы предлагаете.

Момент настал. Подошло время, подумал Хоуден, для жесткого прямого разговора. Настал решающий момент для определения будущего Канады… если оно существует. Правда, даже если сейчас будет достигнуто в общих чертах соглашение, за этим последуют дополнительные переговоры и уточнения — много уточнений и бесконечных деталей будет привнесено экспертами с обеих сторон. Но все это будет потом. Крупные же вопросы, основные уступки — если какие-то удастся выжать — будут решаться здесь и сейчас, между президентом и им.

В Овальном кабинете стояла тишина. Снаружи больше не доносился шум транспорта и детские крики — возможно, изменился ветер, — да и стука пишущей машинки не было слышно. Артур Лексингтон передвинулся на диване; находившийся с ним рядом адмирал Рапопорт продолжал сидеть неподвижно, словно пришибленный. Кресло президента скрипнуло, когда он слегка повернулся, обеспокоенно и вопросительно глядя через стол на задумчивое орлиное лицо премьер-министра. А Хоуден думал: «Мы всего лишь четверо мужчин — обычные смертные, которые скоро умрут и будут забыты… и, однако же, то, что мы решим сегодня, повлияет на состояние мира на века».

Наступила тишина, и Хоуден на минуту растерялся. Теперь, когда реально встал вопрос, его — как и раньше — стали одолевать сомнения. Приверженность истории боролась со здравой оценкой известных фактов. Является ли его присутствие здесь по самой своей природе предательством по отношению к своей стране? Были ли практические соображения, приведшие его в Вашингтон, позором, а не достижением? Все эти вопросы перед ним уже вставали, эти страхи он утихомиривал. А сейчас они возникли снова, свежие и спорные.

Затем он рассудил — как и в минувшие дни, — что ход истории человечества показал, каким наихудшим врагом людей является несгибаемая национальная гордость, и рядовые люди платят за нее страданием. Государства рушились из-за тщеславия, тогда как умеренность могла бы их сделать цивилизованными и спасти. Хоуден был преисполнен решимости не допустить, чтобы Канада рухнула.

— Если это делать, — сказал Хоуден, — то мне надо получить мандат от наших избирателей. Это означает, что я должен пойти на выборы и победить.

— Я этого ожидал, — сказал президент. — А выборы скоро?

— Приблизительно, я бы сказал, — в начале июня.

Президент кивнул.

— Я не вижу, как вы могли бы провести их раньше.

— Предвыборная кампания будет короткая, — заметил Хоуден, — и у нас будет серьезная оппозиция. Поэтому я должен предложить что-то определенное.

Артур Лексингтон вставил:

— Я уверен, господин президент, что вы, будучи политиком-практиком, понимаете, насколько это необходимо.

Президент широко улыбнулся:

— Я чуть ли не боюсь согласиться из страха, как бы вы не потребовали с меня выкупа. Так что позвольте мне сказать: да, я уверен, что оппозиция задаст вам жару, но, в конце концов, это не новость для нас тут. А вы все-таки одержите победу, Джим, я в этом уверен. Что же до другого — да, я понимаю.

— Есть целый ряд моментов, — сказал Хоуден.

Президент откинулся в своем крутящемся кресле.

— Выкладывайте!

— После принятия Акта о союзе канадская промышленность и рабочая сила должны быть сохранены. — Голос Хоудена звучал ясно, он говорил с нажимом. Он не выступал просителем, а постарался, чтобы это была ясная и равноправная дискуссия. — Инвестиции Соединенных Штатов в канадское производство должны продолжаться и расширяться. Мы не хотим, чтобы компания «Дженерал моторс» ушла от нас из-за того, что таможенный союз консолидируется с Детройтом или «Форд» с Дирборном. То же происходит и с легкой промышленностью.

— Согласен, — сказал президент, играя карандашом по столу. — Слабость промышленности будет никому не выгодна. Что-то можно будет придумать, и я бы сказал, что у вас появится больше промышленных предприятий, а не меньше.

— Особая гарантия?

Президент кивнул:

— Особая гарантия. Наш департамент по торговле и ваши люди из Торговли и Финансов могут разработать прогрессивный налог.

И адмирал Рапопорт, и Артур Лексингтон записывали все в блокнотах.

Хоуден поднялся с кресла напротив президента, пошел было прочь, потом вернулся.

— Полезные ископаемые, — сказал он. — Канада будет контролировать разрешения на разработки, и мы хотим получить гарантию против воровства. Американцы ничего не получат на откуп — мы не позволим им забирать у нас сырье, чтобы обрабатывать его в других местах.

Адмирал Рапопорт резко произнес:

— Вы были готовы в прошлом продавать ваше сырье… если цена была достаточно высокой.

— Это было в прошлом, — выпалил Хоуден. — А мы говорим о будущем.

Он начинал понимать, почему так широко распространена неприязнь к помощнику президента.

— Не будем об этом, — вмешался президент. — Нужно, чтоб было больше дополнительной обработки на местах — это ко благу обеих стран. Дальше!

— Контракты для оборонки и участие в помощи иностранным государствам, — сказал Хоуден. — Канада захочет производить серьезные вещи — самолеты и ракеты, а не только винты и болты.

Президент вздохнул:

— Придется пройти через ад, который устроят наши лоббисты. Но как-нибудь мы это сдюжим.

Карандаши снова зацарапали по бумаге.

— Я хотел бы, чтобы один из моих министров сидел здесь, в Белом доме, — сказал Хоуден и снова сел. — Чтобы этот человек был близок к вам и мог разъяснять точки зрения нас обоих.

— Я сам собирался предложить вам нечто подобное, — заметил президент. — Что у вас еще?

— Пшеница! — объявил премьер-министр. — Ваши экспортеры и скупщики захватили то, что было когда-то нашими рынками. А кроме того, Канада не в состоянии конкурировать с продукцией, субсидируемой по вашим меркам.

Президент взглянул на адмирала Рапопорта — тот подумал и заявил:

— Я полагаю, мы могли бы дать гарантию невмешательства в канадские коммерческие сделки, с тем чтобы канадские излишки — те, что будут выше прошлогодних цифр, — были проданы в первую очередь.

— Ну и?.. — Президент, приподняв бровь, вопросительно посмотрел на Хоудена.

Премьер-министр ответил не сразу. Через некоторое время он осторожно произнес:

— Я предпочел бы принять первую часть вашего предложения и отложить вторую для переговоров. Если ваше производство возрастет, также должно возрасти и наше при соответствующих гарантиях.

С некоторой холодностью президент спросил:

— Не слишком ли вы нажимаете, Джим?

— Не думаю.

Хоуден встретился взглядом с президентом. Пока что он не собирался уступать. К тому же самое крупное его требование было впереди.

Помолчали, затем президент кивнул:

— Хорошо, пусть будут переговоры.

Они продолжали говорить — о торговле, промышленности, занятости, отношениях с внешним миром, консульской деятельности, курсе валют, внутренней экономике, подвластности американских военных канадским гражданским судам… И всякий раз уступки, которые хотел получить премьер-министр, предоставлялись — иногда после дискуссии, но в большинстве случаев сразу. В этом нет ничего удивительного, подумал Хоуден. Явно они ожидали услышать большинство из того, о чем он просил, и президент вступил в переговоры, готовый к быстрым и действенным решениям.

В обычные времена — а времена в истории по большей части являются обычными, рассуждал Джеймс Хоуден, — полученные им уступки сняли бы препятствия для развития Канады, чего предшествующие правительства добивались на протяжении поколений. Но — вынужден был он напомнить себе — времена нынче были не обычные и будущее не было определенным.

Время для ленча пришло и миновало. Поглощенные делами, они поели с подносов в кабинете президента холодного мяса, салата и выпили кофе.

В качестве десерта президент погрыз шоколадку, которую сунул в карман в Блейр-Хаусе. Она была из запаса, присланного накануне канадским послом, поскольку близкие люди и друзья знали о его пристрастии к сладкому.

А после ленча наступил момент, которого так ждал Джеймс Хоуден.

Он попросил принести карту Северной Америки, и пока они завтракали, ее повесили перед президентским столом. Это была крупномасштабная политическая карта, на которой территория Канады была окрашена розовым цветом, Соединенные Штаты — сепией и Мексика — зеленым. Граница между США и Канадой шла длинной черной линией по центру. Рядом с картой к стене была приставлена указка.

Теперь Джеймс Хоуден уже обратился прямо к президенту:

— Как вы заметили, Тайлер, час или два назад, границы не являются чем-то неизменным. Мы в Канаде — если Акт о союзе принят в качестве закона в обеих наших странах — готовы будем согласиться на фактическое изменение границы. Вопрос в том, готовы ли к этому вы.

Президент, сдвинув брови, пригнулся к столу:

— Я не уверен, что понимаю вас, Джим.

На лице адмирала Рапопорта не отразилось ничего.

— Когда начнется ядерный обстрел, — осторожно заговорил премьер-министр, — всякое может произойти. Мы можем одержать своего рода победу или можем быть разбиты наголову и оккупированы — в таком случае нынешний план нам не поможет. Или же в короткое время можем оказаться в тупиковом положении — при том, что противник будет столь же ослаблен и беспомощен, как и мы.

Президент вздохнул:

— Все наши так называемые эксперты говорят мне, что мы в течение нескольких дней практически уничтожим друг друга. Одному Богу известно, как много или мало они знают, но мы должны из чего-то исходить в наших планах.

Внезапно мелькнувшая мысль вызвала у Хоудена улыбку.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, говоря об экспертах. У моего брадобрея есть теория, что после ядерной войны земля расколется пополам и разлетится на куски. Я иногда думаю, не следует ли мне посадить его в наш департамент обороны.

— Нас останавливает лишь то, — добавил Артур Лексингтон, — что он чертовски хороший брадобрей.

Президент рассмеялся. Лицо адмирала Рапопорта слегка сморщилось — возможно, в улыбке.

А премьер-министр, став снова серьезным, продолжил:

— Для сегодняшнего разговора, я считаю, мы должны исходить из того, что в послевоенной ситуации не потерпим поражения.

Президент кивнул:

— Я согласен.

— В таком случае, — сказал Хоуден, — существуют две возможности. Первая: оба наших правительства — Канады и США— могут перестать функционировать, так что правопорядок нарушится. Тогда ничто из того, что мы сейчас здесь говорим или делаем, не годится, да и в любом случае никого из находящихся сейчас в этой комнате уже не будет.

«Как легко мы об этом говорим, — подумал он, — о жизни и смерти; о выживании и уничтожении; свеча горит — свеча погасла. И однако же, в глубине души мы не верим, что это произойдет. Мы всегда считаем, что нечто каким-то образом помешает наступить концу».

Президент молча встал из-за стола. Повернувшись спиной к остальным, он отдернул занавеску и стал смотреть на лужайку перед Белым домом. Солнце, заметил Хоуден, скрылось — серое облако затянуло небо. Не поворачиваясь, президент сказал:

— Вы упомянули о двух возможностях, Джим.

— Да, — подтвердил Хоуден. — Вторая возможность представляется мне более вероятной.

Президент отошел от окна и вернулся в свое кресло. Лицо у него, подумал Хоуден, стало еще более усталым, чем прежде.

Адмирал Рапопорт спросил:

— Так какая же это вторая ваша возможность? — Тон у него был: «Да выкладывайте же!»

— Возможность эта состоит в том, — ровным тоном произнес Хоуден, — что оба наших правительства в какой-то мере выживут, но Канада из-за нашей близости к противнику пострадает сильнее.

— Джим, — мягко сказал президент, — клянусь Богом, мы сделаем все возможное… и до и после.

— Я знаю, — сказал Хоуден, — и меня волнует сейчас «после». Если есть будущее для Канады, вы должны дать нам ключ.

— Ключ?

— Аляску, — спокойно произнес Джеймс Хоуден. — Ключом является Аляска.

Он чувствовал ритм своего дыхания, слышал доносившийся снаружи менуэт сливающихся звуков: приглушенный далекий автомобильный гудок; стук первых капель дождя; легкое чириканье птицы. Артур Лексингтон, не к месту подумал он, мог бы определить, что это за птица… Артур Лексингтон ведь орнитолог… Достопочтенный Артур Эдвард Лексингтон, член Тайного совета, магистр гуманитарных наук, госсекретарь по внешним сношениям — его приказ стоит на каждом канадском паспорте: «От имени ее величества королевы… разрешено свободно проходить, без задержек… получать помощь и защиту». Артур Лексингтон… который сидит сейчас с жестким лицом, бросая вместе с ним, Джеймсом Хоуденом, вызов мощи и единству Соединенных Штатов.

«Вы должны дать нам Аляску, — мысленно повторял про себя Хоуден. — Аляска — это ключ».

Тишина. Все застыли.

Адмирал Рапопорт сидит неподвижно на диване рядом с Лексингтоном. Изборожденное морщинами пергаментное лицо без тепла, без отклика; чрезмерно большая голова. Глаза холодные как сталь. «Поспеши… подойди к сути дела… не трать мое время… да как ты смеешь?!»

Как он посмел… Как смеет он сидеть через стол, обрамленный флагами, перед нынешним хозяином самого могущественного в мире кабинета — он, глава маленького и слабого государства, внешне спокойный, а внутри напряженный, как стрела, после своего уже высказанного нелепого, противоречащего здравому смыслу требования?!

Он вспомнил свой разговор с Артуром Лексингтоном одиннадцать дней назад — за день до заседания комиссии кабинета министров. «Американцы никогда, никогда не согласятся», — сказал тогда Лексингтон. А он произнес в ответ: «Если они в безнадежном положении, то, думаю, пожалуй, могут и согласиться».

«Аляска. Аляска — это ключ».

Президент смотрел в одну точку. В глазах его было изумление.

И в кабинете по-прежнему царила тишина.

После показавшегося бесконечно долгим времени президент повернулся вместе с креслом и ровным тоном произнес:

— Если я правильно вас понял, то не могу поверить, что вы это серьезно.

— За всю свою жизнь в политике, — сказал Джеймс Хоуден, — я никогда не был более серьезен. — И, поднявшись, весомо и ясно заговорил: — Это вы, Тайлер, говорили сегодня о нашей «общей крепости»; это вы заявили, что в нашей политике мы должны думать о «как», а не о «если»; вы утверждали, что надо спешить, что нет времени. Так вот я скажу вам теперь — и скажу от имени правительства Канады, — что мы согласны со всем, о чем вы говорили. Но я скажу вам также, что для того, чтобы мы выжили — и это наше твердое решение, если Акт о союзе будет принят, — Аляска должна стать канадской.

Президент произнес взволнованно, с мольбой в голосе:

— Джим, такого никогда не будет, поверьте.

— Вы рехнулись! — покраснев, заявил адмирал Рапопорт.

— Это может произойти! — прокричал через всю комнату Хоуден. — И я вовсе не рехнулся, а в здравом уме. Достаточно здравом, чтобы думать о выживании моей страны; достаточно здравом, чтобы бороться за это… и, Бог даст, буду бороться за это!

— Но не таким путем!..

— Да вы послушайте! — Хоуден быстро подошел к карте и взял в руку указку. Кончиком ее он провел полукруг с востока на запад по 49-й параллели. — Между этими параллелями, — и он провел вторую линию по 60-й параллели, — по словам ваших и наших экспертов, все будет уничтожено и выпадут ядерные осадки — возможно, если нам повезет, это произойдет на небольших участках, а если не повезет, то везде. Следовательно, наш единственный шанс на восстановление, наша единственная надежда объединить то, что останется от Канады, — это сфокусировать все в одной точке, создать новый национальный центр вдали от разрухи и на то время, пока мы сможем произвести перегруппировку и вернуться на свое место, если это когда-либо будет возможно.

Премьер-министр умолк и мрачно оглядел присутствующих. Глаза президента были прикованы к карте. Адмирал Рапопорт открыл было рот, словно хотел еще что-то сказать, и снова его закрыл. Артур Лексингтон исподтишка наблюдал за профилем адмирала.

— Территория перегруппирования Канады, — продолжил Хоуден, — должна отвечать трем требованиям. Она должна быть к югу от верхней границы и предполярной зоны — в противном случае мы не сможем наладить коммуникации и поддерживать жизнь. Во-вторых, эта территория должна быть западнее нашей совместной северной линии установки ракет, и в-третьих, это должно быть такое место, где не будет выпадения ядерных осадков или их будет немного. К северу от сорок девятой параллели лишь одно-единственное место отвечает этим требованиям — Аляска.

Президент тихо спросил:

— А вы можете быть уверены насчет выпадения ядерных осадков?

Хоуден поставил указку к стене.

— Если бы мне сейчас надо было выбрать самое безопасное место в Северном полушарии во время ядерной войны, — сказал он, — это была бы Аляска. Она укреплена против вторжения. Владивосток — ближайшая крупная цель — находится в трех тысячах миль оттуда. Выпадение осадков от советского нападения или от нашего собственного едва ли там произойдет. Насколько можно быть в чем-то уверенным, с Аляской ничего не случится.

— Да, — сказал президент, — я, пожалуй, соглашусь с вами… по крайней мере относительно последнего. — Он вздохнул. — Что же до остального… идея весьма оригинальная, и должен по-честному признать, что многое в ней разумно. Но вы наверняка понимаете, что ни я, ни конгресс не продадим наше государство.

— В таком случае, — холодно возразил Джеймс Хоуден, — у моего правительства еще меньше оснований продавать нашу страну.

Адмирал Рапопорт злобно фыркнул:

— В Акте о союзе ни о какой продаже нет речи.

— Это едва ли выглядит правдиво, — резко вставил Артур Лексингтон. — Канада заплатит немалую цену.

— Нет! — Голос адмирала зазвучал раздраженно, резко. — Какая же это плата, когда это акт поразительной щедрости по отношению к алчной, нерешительной стране, которая только и делает, что стесняется, строит заборы и занимается ханжеством? Вы говорите о восстановлении Канады. Но зачем вам об этом беспокоиться? Америка однажды вам это уже устроила — по всей вероятности, мы и снова это проделаем.

Джеймс Хоуден вернулся в свое кресло. Покраснев от гнева, он вскочил и ледяным тоном заявил:

— Ушам своим не верю, Тайлер; что я такое слышу?

— Нет, Джим, я не думаю, что вы должны такое слушать, — спокойно произнес президент, — просто мы договорились разговаривать в открытую и порой лучше что-то высказать напрямик.

Напрягшись от злости, Хоуден возмутился:

— Следует ли понимать, что вы подписываетесь под этой порочной клеветой?

— Что ж, я согласен, Джим, что все это можно было выразить более тактично, но так уж привык говорить Левин, хотя, если вас это устроит, я извинюсь за выбор слов. — Голос президента легко достигал премьер-министра, продолжавшего стоять по другую сторону стола. — Но я должен также сказать, что он прав, говоря, что Канада вечно хочет получить больше. Даже и сейчас — при том, сколько мы вам предлагаем по Акту о союзе, — вы требуете еще большего.

Артур Лексингтон одновременно с Хоуденом тоже встал со своего места. Теперь он подошел к окну и, повернувшись, впился взглядом в адмирала Рапопорта.

— Быть может, — заметил он, — это потому, что мы имеем право на большее.

— Нет! — Слово вылетело из уст адмирала, словно его укололи булавкой. — Я сказал, что вы алчная нация, — такой вы и являетесь. — Писклявый голос зазвучал громче. — Тридцать лет назад вы хотели иметь американский уровень жизни, но вы хотели иметь его на другой день. Вы предпочли проигнорировать то, что американский уровень жизни заработан столетним потом и подтягиванием поясов. Вы же открыли для всех свои природные богатства, тогда как могли бы умело их использовать, и дали американцам развивать то, что по праву принадлежало вам, рисковать и править бал. Вот каким путем вы получили свой уровень жизни, а потом стали глумиться над тем, что у нас есть общего.

— Левин!.. — запротестовал президент.

— Лицемерие, сказал я! — продолжал бушевать адмирал, словно и не слышал президента. — Вы продали свое неотъемлемое право, а потом отправились отыскивать его с помощью разговоров об особом канадизме. Что ж, когда-то канадизм существовал, но вы размякли и утратили его; и сколько бы вы ни создавали королевских комиссий, они его вам не найдут.

Джеймс Хоуден возненавидел этого человека и звенящим от гнева голосом произнес:

— Не всегда мы были размягченными. Остался список после двух войн, о которых вы, возможно, слышали: Сент-Элуа, Вими, Дьепп, Сицилия, Ортона, Нормандия, Кан, Фалез…

— Исключения всегда бывают! — отрезал адмирал. — Но я помню и другое: как американские морские пехотинцы умирали в Коралловом море, а в канадском парламенте шли дебаты, устанавливать ли воинскую повинность, которая так и не была установлена.

Хоуден возмущенно заявил:

— Были и другие факторы: Квебек, компромисс…

— Пойти на компромисс, усесться на заборе, стесняться… какая, к черту, разница? Не все ли равно, как нация проводит время? И вы так и будете сидеть на заборе в тот день, когда Соединенные Штаты станут защищать Канаду от ядерного оружия — оружия, которое вы рады, что мы имеем, но сами слишком большие ханжи, чтобы его использовать.

Адмирал встал и стоял теперь перед Хоуденом. Премьер-министр еле сдерживался, чтобы не сделать выпад, не осыпать ударами это лицо. Президент нарушил это насыщенное неприязнью молчание.

— Вот что я вам скажу, — предложил он. — Почему бы вам двоим не встретиться на заре у Потомака? Мы с Артуром будем секундантами, а Смитсоновский институт одолжит нам пистолеты и шпаги.

Лексингтон холодно спросил:

— Какое оружие вы бы рекомендовали?

— О-о, будь я Джимом, я бы взял пистолеты, — сказал президент. — На единственном корабле, которым командовал Левин, не было ничего стреляющего.

— У нас было плохо с амуницией, — заметил адмирал. На его пергаментном лице впервые появилась тень улыбки. — Не были ли вы тогда министром флота?

— Я выступал в столь многих ролях, — сказал президент. — Трудно припомнить.

Хотя напряжение ослабло, Хоуденом все еще владело возмущение. Ему хотелось ответить; сказать что-то такое же, в том же духе, в каком было сказано ему; атаковать, а он ведь мог бы сказать: «Кому бы обвинять нас в алчности, но не стране, раздобревшей и разбогатевшей на богатствах… Уж во всяком случае, не Соединенным Штатам говорить о застенчивости, державшимся эгоистического изоляционизма, пока их под дулом ружей не заставили от него отказаться… Даже шатания Канады лучше неуклюжей, наивной в своей неумелости американской дипломатии с ее верой в силу доллара в качестве решения всех проблем… Америка с этим своим немыслимо праведным видом, что она всегда права, с ее отказом верить, что другое миропонимание, противоположные системы правления могут иногда иметь свои достоинства, с ее упорной поддержкой марионеточных дискредитированных режимов за границей… А у себя дома — милые разглагольствования о свободе тех, кто смешивал с грязью диссидентов… и еще многое, многое другое…»

Джеймс Хоуден уже готов был все это высказать — горячо, резко… и сдержался.

Порой, подумал он, государственному деятелю стоит помолчать. Перечень ошибок никогда не бывает односторонним, и многое из того, что сказал адмирал Рапопорт, к сожалению, было правдой.

К тому же кем бы ни считать Рапопорта, а дураком он не был. Постепенно у премьер-министра возникла мысль, что это был спектакль с его участием. Было ли преднамеренно задумано, спрашивал он себя, чтобы адмирал ловким маневром вывел его из равновесия? Возможно, да, а возможно и нет, но скандал ничего не даст. И он решил не упускать из виду исконный вопрос.

Не обращая внимания на остальных, он повернулся к президенту.

— Я хочу, чтобы было совершенно ясно, Тайлер, — ровным тоном объявил он. — Если не будет уступки по Аляске, никакого соглашения между нашими правительствами быть не может.

— Джим, вы же должны понимать, что это невозможная ситуация. — Президент казался спокойным, держал себя в руках и был, по обыкновению, непреклонен. Однако пальцы его правой руки, как заметил Хоуден, напряженно барабанили по столу. И он продолжил: — Не вернуться ли нам назад? Давайте поговорим о других условиях. Может, есть иные вопросы, которые мы можем обсудить, выявить то, что будет на благо Канады.

— Нет. — Хоуден решительно потряс головой. — Во-первых, я не вижу, чтобы ситуация была безвыходной, и во-вторых, мы будем говорить об Аляске или ни о чем.

Теперь уже он был убежден, что была попытка заставить его потерять контроль над собой. Правда, даже если бы это удалось, другая сторона могла ничего не выиграть. Однако он мог дать понять, до чего готов дойти в смысле компромисса, если его принудят. Президент — закаленный, хитрый переговорщик, который никогда не пропустит намека.

Премьер-министр осторожно потер кончик своего длинного носа.

— Я хотел бы сообщить вам об условиях, какие мы надумали, — сказал он. — Во-первых, в Аляске будут проведены свободные выборы под совместным наблюдением, и голоса разделятся.

Президент сказал:

— Вы никогда их не выиграете.

Но глухой голос звучал менее догматично, чем прежде. Хоуден почувствовал, что потихоньку, каким-то непонятным путем главенство в переговорах перешло к нему. Он вспомнил то, что сказал Артур Лексингтон утром: «Грубо говоря, я бы сказал, что мы с вами на рынке, где спрос превышает предложение. Уступки, которые мы готовы предложить, нужны Соединенным Штатам — и крайне нужны».

— Откровенно говоря, я считаю, что мы выиграем, — сказал Хоуден, — и мы начнем эту кампанию с таким намерением. На Аляске всегда было немало проканадских настроений, а в последнее время они еще усилились. Более того: известно вам или нет, со статуса штата слетела позолота. Вы не сделали для них столько, сколько они ожидали, и они чувствуют себя там одинокими. А если Аляска перейдет к нам, мы создадим там дубликат правительственного центра. Мы превратим Джуно — или Анкоридж — во вторую столицу Канады. Позаботимся о развитии Аляски больше, чем о других наших провинциях. Дадим почувствовать обитателям Аляски, что они — часть нас.

— Извините, — категорически заявил президент. — Я не могу на это согласиться.

Хоуден понял, что настал момент выложить козырную карту.

— Возможно, вы скорее мне поверите, — спокойно объявил он, — если я скажу, что это предложение исходит не от Канады, а от самой Аляски.

Президент поднялся. Глаза его впились в Хоудена, и он резко произнес:

— Прошу объясниться.

— Два месяца назад, — объявил премьер-министр, — со мной связался втайне представитель группы влиятельных жителей Аляски. Предложение, с которым я выступил сегодня перед вами, было сделано мне тогда.

Президент вышел из-за стола и приблизился к Хоудену.

— Фамилии, — сказал он. В голосе его звучало недоверие. — Я должен знать фамилии.

Артур Лексингтон достал лист бумаги. Премьер-министр взял его и передал президенту.

— Вот они, эти фамилии.

Пробегая глазами по списку, президент, казалось, все меньше верил тому, что видел. Дочитав до конца, он передал список адмиралу Рапопорту.

— Не стану и пытаться… — Впервые слова произносились с запинкой. — Не стану пытаться скрыть от вас, что эти фамилии и ваша информация явились для меня немалым шоком.

Хоуден молча ждал.

— Предположим, — медленно произнес президент, — что будет проведен плебисцит и вы проиграете.

— Как я уже говорил, мы этого не ожидаем. Мы сделаем условия привлекательными, как вы сделали привлекательным Акт о союзе. И вы сами поддержите голосование «за» во имя единства и обороны Северной Америки.

— Вот как? — Брови президента полезли вверх.

— Да, Тайлер, — решительно заявил Хоуден, — это войдет в наше соглашение.

— Но даже и при этом вы можете проиграть, — настаивал президент. — Результатом голосования может быть «нет».

— Если такое произойдет, мы, конечно, смиримся с этим решением. Канадцы тоже верят в самоопределение.

— В таком случае что будет с Актом о союзе?

— Это не повлияет на него, — сказал Джеймс Хоуден. — Если у меня будет обещание Аляски — или по крайней мере обещание провести плебисцит, — я могу выиграть на выборах в Канаде и получить мандат на заключение Акта о союзе. Плебисцит произойдет потом, и каковы бы ни были его результаты, уже нельзя будет изменить сделанное.

— Что ж… — Президент посмотрел на Рапопорта, но по лицу адмирала ничего нельзя было прочесть. Затем он произнес: — Это означает, что в штате придется проводить совещание о структуре… Если я поставлю этот вопрос перед конгрессом, то полагаю, ваши условия могут вызвать дискуссию…

— Могу я напомнить вам ваши собственные слова о поддержке со стороны конгресса? По-моему, вы сказали так: «Нет такого закона, какой я хотел бы провести и не смог».

Президент ударил кулаком по ладони.

— Черт побери, Джим! Как вы здорово поворачиваете против человека его собственные слова!

— Должен предупредить вас, господин президент, — с готовностью произнес Артур Лексингтон, — что у джентльмена мозг работает как магнитофон, запоминая слова. У себя дома нас порой это приводит в замешательство.

— Господи, представляю себе! Джим, разрешите задать вам вопрос.

— Пожалуйста.

— Почему вы считаете, что можете предлагать это? Ведь Акт о союзе нужен вам.

— Да, — сказал Джеймс Хоуден, — думаю, что нужен. Но откровенно говоря, я считаю, что он нужен вам больше, а, как вы сами сказали, времени у нас нет.

В небольшой комнате наступила тишина. Президент глубоко вздохнул. Адмирал Рапопорт пожал плечами и отвернулся.

— Предположим, только предположим, — тихо произнес президент, — что я соглашусь на ваши условия, подлежащие, конечно, утверждению конгрессом, — как вы собираетесь сообщить об этом?

— Сообщение об этом будет сделано в палате общин через одиннадцать дней после сегодняшнего дня.

Снова молчание.

— Вы, конечно, понимаете… Я говорю это в виде предположения… — Слова с трудом слетали с языка. — Но если это произойдет, я должен буду сделать аналогичное заявление перед объединенной сессией конгресса. Вы отдаете себе отчет, что эти наши заявления должны совпадать во всем?

— Да, — сказал Хоуден.

Он понимал, что преуспел. Хоуден ощущал победу.

3