Она рывком поднялась на постели, разметав подушки.

Он сидел в одном из кресел. Она увидела, как он поворачивает к ней голову.

— Доброй ночи, госпожа Юбрек, — сказал он мягко. — Еще раз здравствуйте.

Она замотала головой и тревожно приложила палец к губам, обведя им комнату.

— Нет, — сказал он вежливо, и света было достаточно, чтобы видеть его неизменную улыбку. — Различные устройства наблюдения, которыми оборудована эта комната, не потревожат нас.

Ладненько, подумала она. Сигнализация, получается, тоже не сработает. Она почувствовала себя так, словно ее последняя линия обороны растаяла, как дым. Впрочем, нет, не последняя. Оставалась еще возможность переполошить всех криком. Но едва ли человека, который влез в работу коммуникаторов охраны, вызвал у доктора Сульбазги приступ головокружения и без каких-либо затруднений проник незамеченным в городской дворец Вепперса, можно рассчитывать привести в замешательство обычным криком. Ей снова сделалось немножко страшно.

Кресло, которое он занял, постепенно озарилось светом, позволившим ей увидеть, что он одет точно так же, как и раньше, на торжественном приеме в этот день.

— Пожалуйста, составьте мне компанию, — сказал он, указав на второе кресло.

Она накинула халат поверх ночнушки, стараясь не показывать, как сильно дрожат ее руки. Потом села рядом с ним. Теперь ей показалось, что он изменился: стал немного моложе, лицо уже не походило на ухмыляющийся череп. Он перестал сутулиться.

— Благодарю, что позволили встретиться с вами наедине, — учтиво произнес он.

— Полноте, — сказала она, подтянув колени к подбородку и охватив их скрещенными руками. — О чем будем говорить? Зачем вы все это затеяли?

— Мне нужен ваш образ. Изображение.

— Изображение?

Она почувствовала себя разочарованной. И это все? Вероятно, он говорит о снимке в полный рост и, уж конечно, в обнаженном виде. Значит, он и в самом деле просто старый извращенец. Вот уж забавно, как вещи, сперва поразившие воображение, показавшиеся романтическими и таинственными, выворачиваются грязной изнанкой наружу и сводятся к банальной похоти.

— Я хотел бы получить изображение всего вашего тела, не только изнутри и снаружи. Каждой клетки вашего тела, каждого атома. Фактически ваше тело предстанет на нем таким, каким выглядит из-за пределов трехмерного пространства, с которым вы привыкли иметь дело.

Она уставилась на него.

— В смысле, как будто из гиперпространства? — спросила она.

Ледедже старалась не пропускать лекций по естествознанию.

Лицо Химерансе расплылось в улыбке.

— Именно!

— Но зачем?

Он пожал плечами.

— Я их коллекционирую. Собираю образы, которые меня восхищают.

— Гм.

— Возможно, госпожа Юбрек, вам покажется существенным замечание, что цели мои не имеют ничего общего с сексуальным вожделением.

— Это хорошо.

Химерансе вздохнул.

— Вы — прекрасная работа, госпожа Юбрек, уникальная, если мне будет позволено сказать. Я отдаю себе отчет в том, что вы личность, индивид, человек очень умный, приятный в общении и привлекательный — для людей одного с вами рода, разумеется. Но я не смею утаить от вас истинную причину интереса, который вы у меня вызываете. Меня привлекли татуировки, от которых вам пришлось пострадать.

— Пострадать?

— Перенести? Я долго думал, какое слово выбрать.

— Нет, ваше первоначальное определение подойдет, — сказала она. — Я и в самом деле пострадала. У меня не было выбора.

— Да, я понимаю.

— Что вы делаете с этими образами?

— Я ими любуюсь. Для меня это произведения искусства.

— А у вас есть сейчас при себе образцы, которые вы могли бы мне показать?

Химерансе подался вперед.

— Вы действительно этого хотите? — Он разом оживился.

— А у нас есть время?

— Есть.

— Тогда покажите их.

В воздухе перед девушкой появилось яркое трехмерное изображение... чего? Ей трудно было догадаться. Безумный, головокружительно сложный вихрь черно-оранжевых линий, воссозданный в таких мельчайших подробностях, что отдельные завитки оканчивались в свернутых пространствах, недоступных ее зрению.

— Это, — объяснил Химерансе, — всего лишь примитивное трехмерное сечение того, что, пожалуй, уместно называть обитателем звездной магнитосферы. Горизонтальные пропорции слегка уменьшены, чтобы придать ему приблизительно сферическую форму. На самом же деле они выглядят так.

Картинка неожиданно растянулась по горизонтальной оси и сжалась по вертикальной, пока скопище черных линий, которое Ледедже рассматривала прежде, не слилось в одну-единственную, примерно метровой длины и менее чем миллиметровой ширины. Маленький символ в углу картинки, напоминавший микроскопическую коробку для обуви со скошенными краями, по-видимому, указывал на сравнительный масштаб изображения. Поскольку девушка представления не имела, что он на самом деле должен означать, проку от него не было решительно никакого. Тончайшая линия, протянутая через пылающую фоновую сердцевину солнца, вновь сделалась толще, приняв первоначальный вид.

Химерансе извиняющимся тоном заметил:

— К сожалению, практически невозможно воспроизвести эффект, какой производит это зрелище в четырехмерном пространстве. Однако я попробую.

Он что-то сделал, и Ледедже возблагодарила небеса, что сидит в кресле. Картинка, казалось, распалась на миллионы тонко нарезанных долек, пронесшихся мимо нее в мгновение ока, как вихрь сверкающих снежинок. Она моргнула и подалась назад, чувствуя себя как после приступа морской болезни.

— С вами все в порядке? — озабоченно поинтересовался гость. — Возможно, впечатление оказалось слишком сильным?

— Да нет, — выговорила Ледедже, — я в порядке. А что это было?

— Исключительно удачный образ представителя расы, чьей средой обитания, как правило, выступают магнитные поля в фотосферах звезд.

— Эта штука была живая?

— Я полагаю, она живет и поныне. Они очень долго живут.

Она посмотрела на старика. Изображение состоявшего преимущественно из тонких черных линий жителя звездных фотосфер отбрасывало призрачный свет на лицо Химерансе.

— Вы хотите сказать, что можете видеть эту картинку в четырехмерном пространстве?!

— Да.

Он повернулся в своем кресле и посмотрел на нее в ответ, то ли с затаенной гордостью, то ли с неожиданной застенчивостью. Лицо его раскраснелось. Сейчас из Химерансе ключом били такая энергия, такой энтузиазм, каких и от шестилетнего сорванца трудно было ожидать.

— Как? — спросила она пораженно.

— На самом деле, — ответил он, продолжая улыбаться, — я не мужчина и даже не человек. Я аватар корабля. Сейчас вы в действительности говорите с космическим кораблем, и это кораблю я обязан способностью показывать и записывать столь ценные четырехмерные изображения. Я так считаю, это я. Таково имя этого корабля — мое истинное имя. Когда-то я был частью флота Культуры, а теперь стал независимым кораблем, хотя и, как правило, согласовываю свои действия с теми, кого иногда относят к Затворникам. Я странник, исследователь, если угодно. Мне доставляет определенное удовольствие предлагать свои услуги культуропереводчика разным цивилизациям, то есть помогать в установлении контактов между разными видами и культурами. Такую помощь я оказываю всякому, кто о ней попросит. Есть у меня и еще одно хобби: собирать образы всего самого утонченного, изысканного и совершенного, что удается мне повидать в местах, куда забросила меня судьба.

— Вы способны получить такое изображение без ведома объекта?

— Технически это несложно. Если точнее, мне, пожалуй, ничто не было бы проще.

— Но вы предпочитаете заручиться согласием существ, которых... фотографируете.

— Не кажется ли вам, что в противном случае меня можно было бы считать бесчестным наглецом?

Некоторое время она просто смотрела на него.

— Наверное, вы правы, — медленно проговорила она. — А вы намерены с кем-то поделиться этим образом?

— Нет. Я вообще никогда раньше этого не делал. Вы первая, кому я продемонстрировал одно из имеющихся в моей коллекции изображений. У меня есть еще. Очень много.

— Не стоит, — улыбнулась она и махнула рукой, показывая, что изображение можно убрать. — Этого достаточно. — Картинка исчезла, на прощание озарив комнату яркой вспышкой.

— Вы можете быть уверены, что, в том маловероятном случае, если я решу с кем-то поделиться вашим образом, я предварительно посоветуюсь с вами на этот счет.

— Непременно?

— Непременно. Аналогичное условие распространяется на...

— А если я разрешу вам меня запечатлеть... скажите, я что-нибудь почувствую?

— Ничего.

— Гм.

Она все еще сидела, обхватив себя руками за укрытые подолом халата колени, но теперь, слегка склонив голову, высунула язык, лизнула тонкую мягкую ткань и, подумав немного, закусила ее зубами.

Выждав несколько мгновений, Химерансе осведомился:

— Ледедже, вы согласны?

Она вынула закушенный уголок халата изо рта и подняла голову.

— Я уже спрашивала: что мне за это будет?

— А что я могу вам предложить?

— Увезите меня. Заберите. Куда угодно. Помогите мне сбежать отсюда. Покончить со всей этой жизнью, на худой конец.

— Ледедже, мне очень жаль. Я не могу этого сделать.

Химерансе казался искренне огорченным.

— Но почему?

— Это будет иметь неприятные последствия.

Она бессильно уронила голову и впилась взглядом в расстелеленный под окнами коврик.

— Потому что Вепперс — самый богатый человек в мире?

— Во всем Сичультианском Установлении, если быть точным. И самый могущественный, — вздохнул Химерансе. — Есть пределы, которые я бессилен переступить. У вас, в этом мире, в Гегемонии, которую вы зовете Сичультианским Установлением, — свои законы, свой устав, свои правила, своя мораль. Все это справедливо и в вашем частном случае. Считается крайне невежливым вмешиваться в дела других рас, иначе как по очень веским причинам и в согласии с предварительно утвержденным стратегическим планом. Как бы мы того ни желали, мы не можем влезать в ваши дела просто потому, что нам вдруг приспичило посентиментальничать. Мне действительно очень жаль. Очень, очень жаль. То, о чем вы просите, я не могу вам дать.

— Значит, мне нечего у вас просить, — сказала она, зная, какая горечь прозвучит в ее голосе.

— Не сомневаюсь, что мне не составило бы труда открыть банковский счет на ваше имя с любой суммой, какую вам угодно...

— Да-да, а Вепперсу ничего бы не стоило отпустить меня на волю, — покачала головой Ледедже.

— Но я все же...

— Ладно, хватит. Просто сделайте это, — сказала она, стиснув колени еще крепче. — Мне встать или не надо?

— Нет, не нужно. Вы уверены, что...

— Просто сделайте это, — сказала она со свирепым нажимом.

— Но мне же нужно как-то вас отблагодарить, предоставить компенсацию...

— Да-да, конечно. Ну так подумайте, что бы такое мне подарить. Удивите меня, черт возьми.

— Удивить вас?

— Вы плохо меня расслышали?

— Вы уверены?

— Да, да, да, я уверена. Вы уже сняли образ? Если нет, так чего тянете?



— Ах-ха, — промурлыкала себе под нос Сенсия, медленно кивая своим мыслям. — Да. Очень похоже.

— Хотите сказать, что этот корабль поместил мне в голову нейросетевое кружево?

— Да. Собственно, не само кружево, а его зародыш, зернышко. Нейросети растут со временем.

— Я ни разу ничего не почувствовала.

— И не должны были почувствовать, — Сенсия смотрела в пустыню. — Да. Это был Я так считаю, это я, — сказала она затем, и у Ледедже возникло впечатление, что Сенсия говорит сейчас сама с собой. — ОНК класса «Хулиган», более тысячелетия числится самопровозглашенным Эксцентриком-Затворником. Несколько лет назад совсем пропал из виду. Вероятно, он где-то скрывается.

Ледедже тяжело вздохнула.

— Я попросила меня удивить. И он поймал меня на слове.

Внутри у нее, однако, нарастало удовлетворение. Тайну удалось разгадать, это почти наверняка, а сделка оказалась удачной. В каком-то смысле та давняя договоренность спасла ее от смерти.

Но что со мной теперь станет? — подумалось ей. Она украдкой взглянула на Сенсию, чей взор все еще был устремлен в разогретую солнцем пустынную даль, где танцевали пылевые дьяволы и плавали озерные или речные миражи.

Но что со мной теперь станет? — думала она. Стоит ли отдаться на милость этой добросердечной виртуальной женщины? Существует ли какое-то формально-юридическое соглашение между Культурой и Установлением? Не станет ли она просто еще чьей-то игрушкой или частью сделки?

Ей показалось, что уместно будет спросить об этом, и она немедленно поймала себя на том, что готовится заговорить голосом маленькой девочки, мягким, кротким, смирным, голосом, к которому она прибегала, желая подчеркнуть собственные уязвимость и беспомощность, сыграть на чьей-то симпатии, заставить кого-то если не выполнить то, чего она хотела сама, то по крайней мере проникнуться к ней сочувствием и отказаться от возможных враждебных намерений. Этот прием она испытывала бессчетное число раз, на всех подряд, от матери до Вепперса, и в большинстве случаев он срабатывал. Но она колебалась, не будучи уверена, что предпринять. Такие уловки едва ли могли считаться предметом особой гордости, и — кто знает? — вдруг правила изменились, может ли быть, что изменилось все? Решив, что настала пора начать с чистого листа, и внутренне гордясь собой, она начала ровным и недвусмысленным тоном, без неуместных предисловий, стараясь смотреть не на Сенсию, а на пески пустыни:

— Как со мной поступят?

— С вами? — старшая женщина обернулась и взглянула на нее. — Вы имеете в виду — что произойдет дальше? Куда вы отправитесь?

— Да, — кивнула она, все еще не осмеливаясь встретиться с собеседницей взглядом.

Какая странная, неслыханная, почти абсурдная ситуация, подумала она. Я в этой великолепной, самодостаточной в своей убедительности симуляции, моя судьба вверена божественному компьютеру, а жизнь начинается заново. Что может произойти дальше? Позволят ли мне уйти и построить какое-то подобие жизни в этом виртуальном мире или же вернут на Сичульт, к Вепперсу, в какой бы то ни было форме? Можно ли меня просто закрыть, как любую программу?

Несколько секунд ничего не происходило. Она застыла в ожидании. Следующая фраза Сенсии определит все. В этом нереальном, смоделированном виртуальном мире, где Сенсия господствует безраздельно, ее саму может ожидать что угодно: триумф, отчаяние или просто мгновенное окончательное уничтожение. Все, что ей довелось здесь испытать (хотя в глубине души она по-прежнему не была уверена, с кем говорит и где оказалась), представляло собою лишь преддверие следующего мгновения.

Сенсия надула щеки.

— Это зависит главным образом от вас, Ледедже. Создалась почти уникальная ситуация. Прецедентов не существует. Есть у вас при себе сопроводительные документы или нет — вы в любом случае выступаете здесь как полнофункциональная, жизнеспособная, способная к независимому существованию личностная копия. Без сомнения, вы — разумное существо, и как таковое наделяетесь всеми правами и обязанностями разумных существ.

— Что под всем этим подразумевается? — спросила Ледедже. Она догадывалась, каков будет ответ, но хотела получить подтверждение из первых уст.

Сенсия усмехнулась.

— Ничего плохого. Во-первых, вы можете в любой удобный вам момент ревоплотиться.

— То есть?..

— Это технический термин, означающий, что вам предоставят новое физическое тело в базовой Реальности.

Она помнила, что разговор происходит в симуляторе, и у нее на самом деле нет ни рта, ни сердца. Но ей показалось, что сердце прыгнуло в груди, а губы разом пересохли.

— А это возможно?!

— Это не только возможно, но и желательно. В подобных случаях именно такое решение выступает предпочтительным.

Сенсия издала сдавленный смешок и обвела рукой пустыню. И там, куда указывала ее рука, Ледедже почудились смутные силуэты того, что могло быть иными виртуальными мирами или же незнакомыми ей фрагментами того, в котором они сейчас находились. Она увидела величественные, бурлящие жизнью города, перечеркнутую сполохами света горную гряду в ночи, громадный корабль (или плавучий город), покачивавшийся на волнах кремово-белого моря под лазурным небосводом, бескрайние воздушные просторы, где не было ничего, кроме огромных деревьев с полосатой корой, переплетавшихся прихотливо изогнутыми сине-зелеными ветвями. Видела она и то, чему не могла найти названия, но что, как догадывалась, стало возможным в Виртуальной Реальности, хотя в месте, которое Сенсия жизнерадостно окрестила Реальностью базовой, такие структуры и пейзажи ни за что бы не могли возникнуть. Потом все это исчезло, и осталась только пустыня.

— Конечно, вы можете остаться здесь, — сказала Сенсия, — в любом окружении по вашему выбору, или же составить себе из различных виртуальных элементов уникальную среду обитания. Но мне кажется, что вы предпочтете воплотиться в физическом теле.

Ледедже кивнула, чувствуя, что во рту по-прежнему сухо. Как можно говорить об этом с такой беззаботностью?

— Думаю, мне этого хотелось бы, — ответила она.

— Это благоразумный выбор. Следующий шаг. Поверьте мне, милочка, в нашем распоряжении находится неисчислимое количество вариантов физического облика, который вы могли бы для себя выбрать. Но на вашем месте я бы предпочла принять форму, близкую к утраченной, во всяком случае на первых порах. Контекст определяет все остальное, и тот контекст, в котором мы обычно первым долгом и оказываемся, это наше собственное тело.

Она осмотрела Ледедже с головы до ног.

— Вы довольны своим нынешним обличьем?

Ледедже расстегнула синее платье-халат, в которое была одета, и поглядела на себя, потом застегнула одеяние. Полы его развевались на горячем ветру.

— Да. — Она помедлила. — Честно говоря, мне сложно решить, нужны ли мне какие-то татуировки.

— Их легко добавить позднее, хотя воспроизвести структуру инталий, закодированную на генетическом уровне, задача не из простых. Я правда не могу этого сделать. Такую информацию обычно не разглашают. — Сенсия пожала плечами, как бы извиняясь. — Давайте вот как сделаем: я загружу несколько спецификаций и сформирую для вас изображение тела, которое вы сможете подогнать под свои вкусы.

— Вы, что ли, вырастите его для меня?

— Мы активируем заготовку.

— Сколько времени это займет?

— Здесь — сколь угодно мало. В базовой Реальности пройдет около восьми дней. — Сенсия вновь передернула плечами. — К сожалению, в моем стандартном наборе тел-болванок нет выращенного по сичультианскому шаблону.

— А есть ли тело, которое я могла бы занять прямо сейчас?

Сенсия улыбнулась.

— Не хотите ждать?

Ледедже покачала головой, чувствуя, как кровь приливает к коже. На самом деле ей захотелось поскорее выяснить, не розыгрыш ли все это. Если все и вправду так, как уверяет собеседница, то дорог каждый миг. Нельзя дожидаться подходящего тела для возвращения в нем на Сичульт. Нужно хватать то, что лежит под рукой.

— На это все еще уйдет некоторое время — около дня, быть может, — сказала Сенсия. В воздухе перед ними немедленно возникла женская фигура сичультианского фенотипа. Кожа модели была грязновато-серого оттенка. В следующее мгновение она сделалась черной, как ночь, потом почти белой, затем переменила целый спектр различных цветов и оттенков. Одновременно менялись, то увеличиваясь, то уменьшаясь, обхват талии и рост фигуры. Не столь существенные расовые различия можно было заметить в форме черепа или чертах лица.

— Когда найдете время, можете поиграть с этими параметрами, — пояснила Сенсия.

Ледедже задумалась, припоминая оттенок кожи Вепперса.

— А сколько уйдет времени, чтобы тело стало выглядеть как сичультианское, но с кожей не черной, а красновато-золотой?

Глаза Сенсии едва заметно сузились.

— На несколько часов больше. На все про все — целый день. Вы будете выглядеть сичультианкой, но, естественно, лишь внешне, а не изнутри. Анализ крови, биопсия тканей, любое хирургическое вмешательство — и ваша тайна будет раскрыта.

— Пусть будет так. Думаю, мне понравится так выглядеть, — сказала Ледедже и посмотрела Сенсии в глаза. — У меня нет денег, чтобы заплатить за тело.

Ей рассказывали, будто Культура как-то умудряется обходиться без денег, но она не поверила ни единому слову.

— Но я не потребую с вас платы, — резонно возразила Сенсия.

— Вы изготовите мне новое тело просто так? Ну, за мою благодарность?

— В привычных вам терминах уместнее будет назвать это благотворительностью. Мне это доставит удовольствие.

— Спасибо, — сказала Ледедже и отвесила официальный поклон.

Сенсия улыбнулась.

— Но я хотела бы как-то отработать билет на Сичульт, — продолжала Ледедже.

Сенсия кивнула.

— Надеюсь, мы что-нибудь придумаем, хотя слово «отработать» в Культуре означает совсем не то, что в Установлении. — Пауза. — Могу я поинтересоваться, что вы намерены сделать по возвращении?

Убить гребаного ублюдка Джойлера Вепперса, свирепо подумала Ледедже, а потом...

Но ей порой приходили в голову мысли столь тайные и опасные, что она приучилась держать их в секрете даже от себя самой.

Она мило улыбнулась, одновременно размышляя, а не читает ли все-таки эта дружелюбная виртуальная старушка ее мысли прямо сейчас.

— Мне надо как следует об этом подумать, — мягко ответила она.

Сенсия кивнула. На лице женщины ничего не отразилось.

Они сидели бок о бок, глядя в пустыню.

ШЕСТЬ

Прин старался не обращать внимания на отбывающий летательный аппарат, а машина игнорировала его в ответ. Огромные крылья раскрылись на всю длину — стало видно, что на каждом из них повторяется один и тот же узор в виде ухмыляющейся мертвой головы, — и пришли в стремительное движение. Жук воспарил в воздух. Вихрь, поднятый дуновением его крыльев, закружил вокруг взбиравшегося по склону Прина кости и ошметки разлагающихся тел. Прин по-прежнему крепко удерживал маленькую перепуганную Чей передней конечностью, прижимая ее к массивной бочонкоподобной груди. Он пересек расчищенное для высадки туристов пространство и остановился перед дверью мельницы-на-крови.

Он распахнул дверь одним пинком, согнулся в три погибели и кое-как протиснулся в проем. Затем выпрямился и заревел. Пылевые и костяные вихри, поднятые улетавшим флайером, продолжали бешено кружиться вокруг зверя, чью личину он присвоил, но постепенно пыль осела на темные растрескавшиеся половицы, и он увидел перед собой все ту же группку ухмылявшихся демонов и перепуганных павулианцев. Туристы и демоны стояли перед высоким мерцающим порталом. От него исходило бледно-голубое сияние — в этом свете внутренняя отделка мельницы из тихо поскрипывающих и стонущих костей и жил узников выглядела особенно жуткой. Кто-то сказал: Три.

Дверь позади Прина захлопнулась, уловленная в двойной вихрь от крыльев жукофлайера. Мельница сотряслась до основания, и внутри стало наполовину темнее. Прин замолк — требовалось сберечь силы. Чей оставалась неподвижна. Он почти чувствовал ее дрожь, передававшуюся массивной груди зверя, и слышал, как она тихонько скулит от предельного ужаса. Демоны и павулианцы походили на персонажей стоп-кадра. Покатый пандус вел от пола мельницы к светившемуся голубым порталу перехода. Сам портал тоже, казалось, дрожал изнутри, точно был сделан из готового рассеяться тумана. Прину показалось, будто там внутри что-то движется, но он не был уверен. Перед ним стояла шестерка четвероногих демонов. Хотя они уступали Прину в размерах и физической силе по отдельности, но если бы накинулись на него все вместе, то, несомненно, могли бы одолеть и повалить. Двое из шестерки уже встречались ему прежде: они выбежали из мельницы встретить флайер и расчистить посадочную полосу. Оставшиеся четверо держали по маленькому павулианцу каждый — очевидно, они прилетели на жуке. Итак, осталось четверо павулианских туристов. Еще четверо, по всей видимости, миновали портал и вернулись обратно в Реальность.

— Зачем пожаловал? — спросил один из мельничных демонов. Другой сделал знак паре демонов, прибывших на флайере. Те отпустили своих павулианцев. Туристы приземлились на все четыре ноги и без единого звука юркнули в голубую мглу портала: от них не осталось и следа.

— Один, — подсчитал второй мельничный демон.

— Нет-нет-нет-нет, а-а-а-а-а! — завыл один из оставшихся павулианцев, пытаясь вырваться из железной хватки своего демона.

— Тс-с-с, — сказал демон, бесцеремонно тряхнув его за шкирку. — Может быть, ты и не останешься. Посмотрим...

Демон, говоривший с Прином, сделал шаг вперед.

— Ты чего, братишка? — обеспокоенно спросил он.

Прин ощутил слабое покалывание, когда один из шипов веревочного ожерелья вонзился в шею. Время исполнения контрабандного кода истекало. Он вспомнил, что ему говорили на инструкции перед миссией: четыре укола. Четыре укола — и он вернется к своему обычному здесь обличью искалеченного маленького закодированного павулианца, так же бессильного, как и дрожащая от страха Чей, которую он крепко прижимал к груди. Еще один шип... Четыре, три...

Он не стал реветь, надо было сберечь дыхание. Он просто молча накинулся на них. У стоявшего ближе всех мельничного демона на лице еще явственно читалось крайнее изумление, когда Прин поддел его мордой и плечом и отшвырнул с пути. Демон даже не успел поднять хоботы, чтобы как-то защититься, с грохотом врезался в доски пола и провалился на нижний уровень. Все происходило очень медленно, и Прин успел как следует поразмыслить над внезапно посетившим его привязчивым вопросом: неужели древние хищники базовой Реальности атаковали с такой же скоростью — и потому-то с такой легкостью загоняли добычу, — или же это дополнительное преимущество работает только для высших демонов Ада, обеспечивая им дополнительное превосходство над жертвами или позволяя насладиться этим моментом во всей полноте?.. Четверо демонов, прибывших на флайере, успели развернуться к нему. Павулианцы его не беспокоили: насколько он мог — находясь в шкуре хищника, начинаешь думать, как один из этих ублюдков! — судить, они смирились с любой уготованной участью. К тому времени, как они разберутся, что происходит, и попытаются принять чью-то сторону, все уже будет кончено, кто бы ни одержал верх. Один из уцелевших демонов передвигался явно проворнее остальных. Он оскалил клыки, зарычал и привстал на задних ногах, готовясь отбиваться передними.

Прин на миг отвлекся, оценивая состояние маленького жалкого комка дрожащей плоти, который прижимал к покрытой густым мехом груди. Чей. Если швырнуть ее отсюда в портал, долетит ли она до границы миров? Наверное, нет. Ему придется остановиться на миг, перехватить ее поудобнее, прицелиться, и этой заминки хватит, чтобы демон любой из передних ног сшиб ее с траектории полета или вообще схватил и сделал своей пленницей. А когда это произойдет, Прин будет ничуть не сильней, чем она сама сейчас: временная мощь растает, как дым, и ему не удастся одолеть даже одного-единственного демона, не говоря про четырех. Но легкое замешательство можно сделать преимуществом, сообразил он, сделав следующий танцующий шажок. Демон готов был встретить его, подсознательно нацелившись на столкновение с Прином в нескольких метрах впереди на его нынешней траектории перемещений. Прин перебросил Чей из одной передней конечности в другую и прижал как мог крепко к противоположной стороне груди. Этот жест стоил ему доли секунды, но позволил слегка дезориентировать демона и выгадать бесценное время для подготовки к стычке. Прин раскрыл пасть, третий шип вонзился в шею. Остался один укол. Четвертый приведет к его немедленной трансформации обратно в маленькое искалеченное тельце, пленником которого он был последние несколько месяцев.

Демон даже не успел удивиться. Прин сомкнул на нем свои мощные челюсти и почувствовал, как ядовитые клыки пронзают кожу, мясо, жилы, сухожилия и, наконец, кости. Он уже поворачивал голову, это была инстинктивная подготовка к укусу, но теперь и демона под весом нападавшего закрутило в том же направлении. Прин закончил движение, крепко стиснув челюсти и почувствовав, как трещат под его зубами кости демона, повернулся вместе с демоном вокруг общей оси, используя инерцию массы двух туш, и резко мотнул головой, целясь ногами своей жертвы во второго мельничного демона, выскочившего Прину наперерез. Прием сработал, демон с визгливым ворчанием отлетел прочь, как мячик. Прин разомкнул челюсти, насквозь прокушенный ими демон вылетел из пасти, как из пращи, и растянулся на полу, теряя на лету конечности и обдав фонтаном крови одну из оставшихся в строю тварей, которая все еще держала мертвой хваткой своего павулианца. Прин оказался в начале пандуса, ведущего в голубое сияние портала. Он сделал последнее усилие и прыгнул вперед, подбросив себя в воздух. В тот миг ему показалось, что задача выполнена, и они смогут пройти через портал. Проход повис впереди, и Прин, вращаясь, летел прямо в него, влекомый последним толчком могучих задних ног.

Один, подумал он внезапно. Когда два павулианца прошли в портал, демон сказал: Один. Не два, а один. А когда он врывался на мельницу, голос — тот же самый голос, понял он вдруг — сказал: Три.

Три — и двое маленьких павулианцев прошли через мерцающий голубым портал.

Один.



Обратный отсчет. Ну конечно же, портал умеет считать. Эта штука или ее оператор на этой стороне — впрочем, нет, куда вероятней, что на той стороне, в базовой Реальности, знает, сколько уже вернулось и сколько еще может воспользоваться переходом. Теперь портал пропустит в Реальность только одного.

Еще один отчаянный бросок — и он почти у цели, портал заполнил все пространство впереди, там клубилась голубая мгла, пронизанная неверными тенями. Он подумал, а не может ли дверь пропустить их обоих, если сейчас Чей так близко к нему. Но вряд ли портал удастся обмануть таким образом. Если это и случится, то скорей потому, что Чей сейчас в кататоническом состоянии, в беспамятстве. Да, пожалуй, это возможно. Он начал снижаться, инерция прыжка исчерпывалась, и теперь портал был на расстоянии павулианского роста под ним. Он переместил Чей поближе к центру грудины, сжал ее обеими передними конечностями и выставил вперед. Если и вправду только одно существо, только один кодированный эквивалент сознания будет возвращен обратно, пусть это будет она.

У Прина было достаточно времени прикинуть, что его тут ждет и какую кару он может понести.

Она вряд ли сможет, конечно, рассказать что-то путное. Возможно даже, что все воспоминания о случившемся и о причинах неудачи изгладятся из ее разума, может статься, она вообще не поверит, что это было на самом деле. Здесь она отрицала существование базовой Реальности. А как поведет себя там, вовне? Она так легко свыклась с устрашающим зрелищем вокруг себя. Что помешает ей при таком подходе отринуть воспоминания о немыслимых мытарствах в Аду и решить, что все это было просто кошмаром? Да, вполне вероятно, что, оказавшись в Реальности, она даже толком ничего и не вспомнит.

Но вдруг она так и останется кататоничкой? Или, что еще хуже, сойдет с ума, и обратный переход в Реальность ничего не сможет поправить?

Следует ли сейчас быть галантным до идиотизма или же заделаться трезвомыслящим эгоистом, озабоченным только спасением собственной шкуры? Он постарался выровнять туловище, кувыркаясь в воздухе перед стремительно приближавшимся голубым порталом, и ему это удалось.

Он решил пройти туда первым, держа Чей за собой.

Он бы ее никогда не бросил. Но что, если она его бросит?

В это мгновение прогон контрабандной программы завершился. Его тело немедленно претерпело обратную трансформацию.

А в следующую секунду два маленьких павулианца исчезли в крутящемся голубом тумане.

СЕМЬ

Гало VII катилось через туманную равнину, его величественное продвижение отмечали разрывы туманной пелены, по краям которых все еще змеились вихрастые белесые метелки. Казалось, что они цепляются за трубки и лонжероны Колеса, не желая уступать ему дорогу. Области прояснения тянулись за Колесом, точно кильватерная струя за огромным кораблем, и через прорехи на какое-то время открывался вид на леса и поля далеко внизу, но затем серая мгла смыкалась вновь. Вепперс плавал в бассейне, лениво разглядывая выныривавшие из тумана километрах в двадцати высокие холмы скругленных очертаний. Вода вокруг него подрагивала и билась о края бассейна, как беспокойное сердце: это противоударные подушки кабинки пытались нейтрализовать тряску, с которой Колесо перекатывалось по затянутой туманом местности.



Гало VII было Колесом, устройством, изготовленным специально для круизов по великим равнинам, холмам и мелководным внутренним морям Обреча, крупнейшего континента планеты Сичульт. Диаметр всей конструкции составлял сто двадцать пять метров, а ширина в обхвате — двадцать метров. Гало VII выглядело в точности как исполинское ярмарочное колесо, внезапно освободившееся от удерживающих его цепей и беспрепятственно покатившееся по равнине, откуда и происходило его обычное название.

Заводы, принадлежавшие Сичультианскому филиалу корпорации «Веприн», выпускали Колеса нескольких стандартных размеров и типов. Большая часть заказов поступала от передвижных гостиниц, оказывавших богачам круизные услуги. Гало VII было единственным Колесом, безраздельно принадлежавшим Вепперсу, и относилось к самому большому и величественному классу таких изделий. Диаметром оно не превосходило остальные Колеса этого класса, но гондол на нем имелось не тридцать две, как обычно, а тридцать три. В отдельных кабинках Гало VII располагались спальные комнаты, банкетные залы, комнаты для приемов, два комплекса раздельных бассейнов и бань, спортивные залы, усаженные цветами воздушные террасы, кухни, огороды, командный узел и контрольный пост, энергетические и вспомогательные установки, гаражи для разнообразных транспортных средств, ангары для флайеров, причалы для воздушных яхт, скоростных лодок и мини-субмарин, а также помещения для обслуги и команды. Гало VII было не просто транспортным средством, а настоящим передвижным поместьем.

Гондолы не были неподвижно закреплены на дисках Колеса, они могли менять расположение по прихоти Вепперса или в зависимости от топографической обстановки; например, когда Колесо попадало в места, где для него не было проложено готовых дорог, кабинки соскальзывали ближе к земле, чтобы нагрузка на верхнюю часть Колеса не стала слишком велика, и тем не только предохраняли все устройство от крушения, но и предоставляли сколь необычные и впечатляющие, столь же и пугающие углы обзора местности. В верхней точке Колеса была закреплена на карданной подвеске специальная наблюдательная гондола, откуда в таких случаях отдавал распоряжения сам Вепперс. Ему жутко нравилось без предупреждения перемещать гостевые кабинки по Колесу, слушая сдавленные охи и ахи временных пассажиров. Чтобы перебраться из одной гондолы в другую, иногда требовалось не больше времени и усилий, чем для пересадки из одного наземного автомобиля в другой. Временами же гостей вынуждали воспользоваться одним из курсировавших по окружности Колеса скоростных лифтов, закрепленных на колесе меньшего диаметра, которое, в свою очередь, было жестко зафиксировано внутри главного.

Вепперс смотрел вдаль, где в синей дымке терялись низкие холмы, и пытался припомнить, принадлежат они ему или нет.

— Мы еще не выехали за пределы поместья? — осведомился он.

Джаскен стоял рядом с кромкой бассейна, из вежливости неизменно оставаясь в поле зрения хозяина. Он просканировал туманный пейзаж своими окулинзами, зафиксировал нужный фрагмент картинки и увеличил ее, чтобы рассмотреть во всех подробностях, прослушал поступавшие с земли радиосигналы и снял сигнатуру источников теплового излучения.

— Сейчас выясню, — ответил он и едва слышно произнес что-то, одновременно прижав палец к серьгокоммуникатору в мочке уха.

— Да, господин, — сообщил он Вепперсу, — капитан Буссе сообщает, что мы все еще в пределах поместья, на расстоянии тридцати километров от его границы, если быть точным.

Джаскен пробежался по маленькой клавиатуре, закрепленной на тыльной стороне его левой кисти, и вызвал оригинал изображения, сформированного окулинзами. Уточненное значение составило тридцать кликов.

Командовала Гало VII женщина — капитан Буссе, нанятая управлять Колесом, как подозревал Джаскен, отнюдь не за высокий профессионализм, а за эффектную внешность, поэтому он не доверял ей и перепроверял, когда только мог, все предоставленные ею данные. Пока что ему не удалось поймать ее на достаточно серьезной ошибке, чтобы имело смысл завести с Вепперсом разговор о должностном несоответствии капитана, но Джаскен пока не терял надежды на успех.

— Угу, — пробормотал Вепперс, и его тут же перестало интересовать, владеет ли он дальними холмами или нет. Его правая рука словно помимо воли поднялась к лицу, а пальцы осторожно, очень осторожно, погладили фальшивый кончик носа, под которым медленно регенерировалась плоть и нарастали хрящики. Подделка была очень убедительной, особенно в сочетании с профессиональным актерским макияжем, но Вепперс не мог избавиться от неприятных ощущений. Он отменил несколько важных визитов и сдвинул сроки куда большего числа встреч за дни, миновавшие после ужасного происшествия в опере. Как же мерзко все вышло. Хуже того, расползались неуместные слухи, шило не удалось полностью утаить в мешке. Особенно подозрительной со стороны выглядела срочная отмена приема вечером того злосчастного дня, на которую он был вынужден пойти без всяких объяснений, потому что у него не осталось времени их придумать. Впоследствии доктор Сульбазги предложил легенду, по которой Джаскен якобы отсек хозяину кончик носа во время фехтовального поединка.

— Это хорошая версия, — согласился с его предложением Вепперс, лежа на больничной койке глубоко в подвалах городского дома в Убруатере всего через полчаса после того, как девка напала на него. Он с горечью осознал, что голос его сделался странным: носовым, приглушенным, точно его кто-то душил. Сульбазги наложил бандаж, обработал рану коагулянтом, антисептиком и стабилизирующим гелем. Пластического хирурга уже вызвали, тот был в пути. Тело девки увезли из театра и спрятали в холодильнике морга. Доктор Сульбазги пообещал заняться им позже.

Вепперса все еще трясло, хотя Сульбазги выписал ему сильнодействующие успокоительные. Он валялся на койке, как бревно, и думал о своем, пока врач суетился над ним. Он не мог дождаться возвращения Джаскена из оперы, куда тот отправился, чтобы проверить, все ли следы происшествия вычищены и согласуются ли между собой показания присутствовавших.

Девку не следовало убивать, это было дурацким, импульсивным, ненужным решением. В тех редких случаях, когда подобные действия необходимы, их всегда надлежит совершать руками подчиненных. Для этого он содержал ораву телохранителей, а также Джаскена и его бригаду особого назначения. Самому же следует оставаться на расстоянии, чтобы в случае чего все отрицать и предъявить следствию неоспоримое алиби. Но он в тот момент впал в раж, ослепленный близостью беглянки, осознанием того, что девку наконец удалось загнать в ловушку. Ее должны были изловить уже через несколько минут. Как же он мог удержаться от участия в завершающем акте этой облавы — нет, охотничьего спектакля?

Но все равно, все равно он не должен был убивать ее. В конце концов, в нее были вложены такие средства, такие усилия, она сама по себе представляла практически неоценимое сокровище, а теперь оказалось, что все это было зря, и он чувствовал крайнюю досаду от потери. Люди неминуемо обратят внимание, что девушка не показывается с ним в свете. Более-менее убедительная причина, на скорую руку состряпанная пиарщиками после того, как обнаружился ее побег по дороге в дом моды, сводилась к редкой болезни, от которой-де страдают только Инталии.

Он не мог просто объявить о ее смерти во всеуслышание. Это вызвало бы лавину проблем — с Гильдией Хирургов, страховыми компаниями и, может быть, даже адвокатами клиники, где ее татуировали при рождении. Немыслимо было и отговориться частично правдивой, но еще более вредной для его репутации историей о побеге. Он подумывал объявить, будто девушку похитили, или представить все так, словно она решила принять постриг, но оба варианта были плохо проработаны и влекли за собой дополнительные осложнения.

По крайней мере, ему удалось вернуть ножи. Сейчас они все еще были заткнуты за пояс его клетчатых брюк. Он погладил рукоятки. Придурок Джаскен предлагал избавиться от них, подумать только. Нет нужды избавляться от столь ценных орудий убийства, если можно вместо этого бесследно уничтожить тело. Эта сучка посмела украсть их! В конце концов она оказалась просто неблагодарной маленькой воровкой! И она его покусала, дрянь эдакая! Она даже попыталась перегрызть ему горло и убить его. Как у нее вообще духу хватило такое задумать и провернуть? Немыслимо! Как она вообще посмела на него напасть!

Теперь он был даже рад, что убил ее. И это впервые, как ему вдруг стало ясно: он впервые убил сам, своими руками. Это оставалось одним из очень немногих поступков, которые ему прежде не доводилось совершать. И когда все раны затянутся, когда вырастет новый нос и все придет в норму, это прекрасное ощущение останется ему как награда.

Он вспомнил еще, что, пока он в первый раз не овладел ею против ее воли (лет десять назад), он никогда никого не насиловал. У него попросту не возникало такой потребности. Таким образом, девка подарила ему два новых ощущения. Если бы ему сейчас вздумалось повеликодушничать, он бы неохотно признал, что их можно рассматривать как определенную плату за боль и неуверенность, которые он из-за нее испытывал. Ему понравилось пронзить живое тело ножом и следить, как жертва умирает. Это было восхитительно. Каким бы сильным он ни считал себя, это незнакомое ощущение основательно встряхнуло его. Он все еще смотрел сучке в глаза, когда она умерла.

Вошел Джаскен, на ходу снимая окулинзы и командуя двоим из Зей охранять дверь больничной палаты.

— Тебе тоже нужно придумать какую-нибудь травму, Джаскен, — без предисловий обратился к нему Вепперс, глядя на своего начальника СБ так, словно тот и вправду был причиной всех бед. Отчасти это было правдой, как он сейчас сообразил. Ведь именно на Джаскена возлагались обязанности держать строптивую девчонку под контролем и следить, чтоб та никуда не рыпалась. — Можно навешать всем лапшу на уши, будто ты ранил меня в тренировочном поединке, но нельзя все обставить так, словно тебе это ничего не стоило. Выколоть тебе глаз, что ли?

Лицо Джаскена, и без того не слишком румяное, побледнело.

— Но, господин...

— Или сломать руку. Что-то серьезное.

Доктор Сульбазги кивнул.

— Думаю, сломанной руки будет достаточно.

Он окинул взглядом предплечья Джаскена, как бы ожидая команды хозяина.

— Но, господин, пожалуйста... — взмолился Джаскен, покосившись на доктора.

— Ты можешь устроить чистый перелом, так ведь, мой дорогой Сульбазги? — спросил Вепперс. — Чтобы он быстро поправился?

— Легко, — ответил Сульбазги и доброжелательно улыбнулся Джаскену.

— Господин, — сказал Джаскен, с видимым трудом овладев собой, — если остальные охранники будут выведены из строя, а я останусь единственной преградой между вами и врагом, то с таким переломом возможности оказать им действенное сопротивление у меня не будет.

— Я уже подумал об этом, — сообщил ему Вепперс, — но нам все-таки нужно что-то придумать.

Он задумался, морща лоб.

— А как насчет шрама? Полученного в том же учебном поединке или на дуэли. На щеке, чтобы всем было видно.

— Такой шрам должен быть очень большим и очень глубоким, — заметил Сульбазги. — Велика вероятность того, что он останется на всю жизнь.

Джаскен снова покосился на доктора.

— Ведь нам нужно, чтобы травмы были одинаково тяжелыми, — сказал доктор возмущенно, передернув плечами.

Джаскен похлопал себя по левой руке.

— А может, мне просто поносить фальшивую лангетку несколько недель? — предложил он. — История про сломанную руку получит визуальное подтверждение, а моя боеспособность не пострадает.

Он язвительно улыбнулся доктору.

— Можно даже спрятать внутри шины какое-нибудь оружие и при необходимости обороняться с его помощью.

Вепперсу понравилось предложение Джаскена.

— Пусть будет так, — кивнул он. — За работу.

Плавая в бассейне на верхнем уровне Колеса Гало VII, Вепперс осторожно ощупывал фальшивый кончик носа, от которого исходило странное тепло, и улыбался своим мыслям. Возмущение Джаскена было понятно и простительно, а Вепперс получил искреннее удовольствие, так редко приходившее к нему в этот злополучный вечер, следя за выражением лица начальника СБ в минуту, когда тот и впрямь подумал, будто ему собираются выколоть глаз или сломать руку.

Он снова посмотрел вдаль, на горы. Он всегда совершал утренний заплыв в этой гондоле, которую приказал поместить на самый верх Колеса.

Он обернулся и посмотрел туда, где спала на лежаке одна из девушек его Гарем-труппы. На ней был только тоненький халатик.

Вепперс не без гордости признавался, что в его распоряжении находится лучшая Гарем-труппа из десяти девушек во всем Установлении. Но даже среди этих живых сокровищ Плёр он выделял особо. Плёр была Импрессионисткой, то есть обладала способностью имитировать облик и личность почти любой женщины, достаточно часто появлявшейся на публике и доступной внимательному изучению. Разумеется, у него и так было предостаточно связей с киношными суперзвездами, певичками, танцовщицами, телеведущими, спортсменками и даже отдельными похотливыми политиками женского пола, но на это уходила прорва драгоценного времени, потому что такие женщины, даже если не были ничем особенным заняты, предпочитали, чтобы их добивались, ухаживали за ними, услаждали слух комплиментами их непревзойденным красоте и талантам. Коротко говоря, строили целок и не делали исключения даже для самого богатого и могущественного человека во всем Сичультианском Установлении. Не так с Импрессионисткой: ты ей просто приказываешь превратиться в кого хочешь — или пройти курс пластической хирургии, если преобразование силами самого организма занимало слишком много времени. И вот уже совершенная копия женщины-мечты всецело твоя. Нельзя сказать, что Вепперс увивался за всеми вышеперечисленными знаменитостями ради их интеллекта, так что единственной трудностью, с которой ему приходилось иногда сталкиваться, была необходимость компенсировать обнаружившиеся у оригинала мелкие телесные недостатки.

Вепперс поплавал еще немного и подозвал Джаскена, указывая на спящую красотку, которой, что было не совсем обычно, приказал принять личину ученой. Плёр не так давно научилась имитировать особенно симпатичную докторшу евгенических наук, родом из Ломбе, с которой Вепперс впервые пересекся на прошлогоднем балу в Убруатере. Евгенистка оказалась на диво неуступчивой и верной своему супругу, оставшись непреклонной даже после того, как Вепперс осыпал ее подарками и комплиментами, от которых голова кругом пошла бы почти у любого (не исключая мужей, разумеется; впрочем, мужья редко снисходили до такой ерунды). Джаскен бесшумно прошел мимо спящей Плёр, дождался, пока Вепперс подплывет к бортику, и осторожно ступил в воду. Вепперс жестами показал ему, чего хочет.

Джаскен без тени удивления кивнул, вернулся к тому месту, где лежала Импрессионистка, взял лежак за ножки, поднатужившись, дернул на себя и поднял на уровень головы. Фальшивая лангетка на левой руке ему при этом особо не помешала. Девушка скатилась с лежанки и, еще толком не придя в себя, плюхнулась в бассейн, испустив короткий испуганный вопль и подняв фонтан брызг. Вепперс, заливаясь хохотом, парировал удары, которыми она его в шутку осыпала, и уже взялся за пуговицы ее халатика.

Тут Джаскен внезапно нахмурился, приложил палец к мочке уха, опустился на колени у бортика и энергично замахал хозяину.

— Ну чего тебе? — разъяренно зашикал распалившийся Вепперс. Плёр, продолжавшая отмахиваться, случайным движением слегка оцарапала ему щеку и брызнула водой в глаза. — Не трогай мой нос, сучка паршивая!

— Это Сульбазги, — сообщил Джаскен. — Он говорит, что вы ему срочно нужны.

Вепперс был куда крупнее и сильнее Плёр. Он сгреб ее в охапку, как дитя, и прижал к себе. Девушка брыкалась и вопила, осыпая проклятьями хозяина с Джаскеном, и при этом не переставала кашлять и выплевывать попавшую внутрь воду.

— Что случилось? — спросил Вепперс. — Что-нибудь в Убруатере?

— Нет. Он во флайере. Прибудет через четыре минуты. Он не хочет со мной говорить, но настаивает, что вопрос, с которым он прилетит, чрезвычайно важен. Приказать Буссе, чтобы выдвигала посадочную площадку?

Вепперс испустил горестный вздох.

— Да. — Он напоследок потискал Плёр. Импрессионистка почти откашлялась и перестала плеваться. — Пойдем встретим их.

Джаскен кивнул и скрылся.

Вепперс слегка подтолкнул обнаженную девушку к бортику.

— Как для такой молоденькой девушки, — сказал он, куснув ее шею (достаточно сильно, чтобы она ойкнула), — у тебя на редкость дурные манеры, ты это знаешь?

— Конечно! — согласилась Плёр. Она знала, как надо разговаривать с Вепперсом. — Мне надо преподать урок хороших манер, так?

— Да, разумеется. Запиши себе в дневник.

Он отвел плававший на поверхности воды халатик в сторону. Плёр брассом устремилась к бортику, энергично гребя обеими руками.

— Я ненадолго! — крикнул он, увидев вернувшегося Джаскена.

Еще не отдышавшись после игр, чувствуя во всем теле приятное пресыщение и слегка ёжась под купальным халатом, Вепперс сел за стол и непонимающе воззрился на то, что Сульбазги положил себе на широкую бледно-желтую ладонь. В богато обставленной гостиной не было никого, кроме самого Вепперса, Астиля, который у него служил дворецким, Джаскена и доктора Сульбазги. Если Вепперс был в купальном халате, то Сульбазги даже не переоделся из лабораторного, что для него было крайне необычно. Над диваном с парчовыми валиками и аккуратными кисточками бахромы висела мягко позвякивавшая люстра. Сверкавшие золотом оконные рамы тоже слегка подрагивали. Из окон смотрела окрашенная в пастельные тона рассвета полумгла, которую в безостановочном своем движении на краткое время разрывало Колесо.

— Благодарю, Астиль, — сказал Вепперс, принимая из рук дворецкого чашку дымящейся настойки. — Вы свободны.

— Рад служить, — поклонился Астиль и вышел.

Вепперс подождал, пока его шаги не удалятся по коридору.

Что бы это ни было, оно выглядело как маленький клубок очень тонких ниток, оттенок которых менялся от матово-серебристого до синеватого. Вепперс подумал: если распутать их, внутри окажется нечто такое маленькое, размером, пожалуй, с галечный камушек, что его можно проглотить, даже не заметив этого.

Сульбазги, выглядевший усталым и почти больным, склонился над переплетением ниток.

— Это было найдено в печи, — сказал он, запустив руку в редкие нечесаные белые волосы.

— В какой печи? — переспросил Вепперс.

Он позволил втянуть себя в это дело, будучи в полной уверенности, что, хотя остальным и будет дьявольски тяжело разобраться с неприятными последствиями и зачистить следы, сам он может вполне положиться на этих людей и, выйдя сухим из воды, оставить все позади. В конечном счете, они за это деньги получают. Но, переступив порог этой комнаты, он подумал, что, возможно, настоящие проблемы еще только начинаются.

— Какова была температура печи? — спросил Джаскен. — Ничего ведь не должно было остаться. Никаких следов.