Аркадий Аверченко

Страшный Мальчик

Обращая взор свой к тихим розовым долинам моего детства, я до сих пор испытываю подавленный ужас перед Страшным Мальчиком.

Широким полем расстилается умилительное детство — безмятежное купанье с десятком других мальчишек в Хрустальной бухте, шатание по Историческому бульвару с целом ворохом наворованной сирени подмышкой, бурная радость по поводу какого нибудь печального события, которое давало возможность пропустить учебный день, «большая перемена» в саду под акациями, змеившими золотисто-зеленые пятна по растрепанной книжке «Родное Слово» Ушинского, детские тетради, радовавшие взор своей снежной белизной в момент покупки и внушавшая на другой день всем благомыслящим людям отвращение своим грязным пятнистым видом, тетради, в которых по тридцати, сорока раз повторялось с достойным лучшей участи упорством: «Нитка тонка, a Ока широка» или пропагандировалась несложная проповедь альтруизма «Не кушай, Маша, кашу, оставь кашу Мише», переснимочные картинки на полях географии Смирнова, особый сладкий сердцу запах непроветренного класса — запах пыли и прокисших чернил, ощущение сухого мела на пальцах после усердных занятий у черной доски, возвращение домой под ласковым весенним солнышком, по протоптанным среди густой грязи, полупросохшим, упругим тропинкам, мимо маленьких мирных домиков Ремесленной улицы, и, наконец, — среди этой кроткой долины детской жизни, как некий грозный дуб возвышается крепкий, смахивающий на железный болт, кулак, венчающий худую, жилистую, подобно жгуту из проволоки, руку Страшного Мальчика.

Его христианское имя было Иван Аптекарев, уличная кличка сократила его на «Ваньку Аптекаренка», a я в пугливом кротком сердце моем окрестил его: Страшный Мальчик.

Действительно, в этом мальчике было что-то страшное; жил он в местах совершенно неисследованных — в нагорной части Цыганской Слободки; носились слухи, что у него были родители, но он, очевидно, держал их в черном теле, не считаясь с ними, запугивая их; говорил хриплым голосом, поминутно сплевывая тонкую, как нитка, слюну сквозь выбитый Хромым Возжонком (легендарная личность!) зуб; одевался же он так шикарно, что никому из нас даже в голову не могло придти скопировать его туалет: на ногах рыжие, пыльные башмаки с чрезвычайно тупыми носками, голова венчалась фуражкой, измятой, переломленной в неподлежащем месте, и с козырьком, треснувшим посредине самым вкусным образом.

Пространство между фуражкой и башмаками заполнялось совершенно выцветшей форменной блузой, которую охватывал широченный кожаный пояс, спускавшийся на два вершка ниже, чем это полагалось природой, a на ногах красовались штаны, столь вздувшиеся на коленках и затрепанных внизу, — что Страшный Мальчик одним видом этих брюк мог навести панику на население.

Психология Страшного Мальчика была проста, но совершенно нам, обыкновенным мальчикам непонятна. Когда кто-нибудь из нас собирался подраться, он долго примеривался, вычислял шансы, взвешивал и, даже все взвесив, долго колебался, как Кутузов перед Бородино. А Страшный Мальчик вступал в любую драку просто, без вздохов и приготовлений: увидев не понравившегося ему человека или двух или трех, — он крякал, сбрасывал пояс и замахнувшись правой рукой так далеко, что она чуть его самого не хлопала по спине, бросался в битву.

Знаменитый размах правой руки делал то, что первый противник летел на землю, вздымая облако пыли; удар головой в живот валил второго; третий получал неуловимые, но страшные удары обеими ногами… Если противников было больше, чем три, то четвертый и пятый летели от снова молниеносно закинутой назад правой руки, от методического удара головой в живот — и так далее.

Если же на него напали пятнадцать, двадцать человек, то сваленный на землю Страшный Мальчик стоически переносил дождь ударов по мускулистому гибкому телу, стараясь только повертывать голову с тем расчетом, чтобы приметить, кто в какое место и с какой силой бьет, дабы в будущем закончить счеты со своими истязателями.

Вот что это был за человек — Аптекаренок.

Ну, неправ ли я был, назвав его в сердце своем, Страшным Мальчиком?

* * *

Когда я шел из училища в предвкушении освежительного купанья на «Хрусталке» или бродил с товарищем по Историческому бульвару в поисках ягод шелковицы, или просто бежал неведомо куда, по неведомым делам, — все время налет тайного не осознанного ужаса теснил мое сердце: сейчас где-то бродит Аптекаренок в поисках своих жертв… Вдруг он поймает меня и изобьет меня в конец — «пустит юшку», по его живописному выражению.

Причины для расправы у Страшного Мальчика всегда находились…

Встретив как-то при мне моего друга Сашку Ганнибоцера, Аптекаренок холодным жестом остановил его и спросил сквозь зубы:

— Ты чего на нашей улице задавался?

Побледнел бедный Ганнибоцер и прошептал безнадежным тоном:

— Я - не задавался.

— А кто у Снурцына шесть солдатских пуговиц отнял?

— Я не отнял их. Он их проиграл.

— А кто ему по морде дал?

— Так он же не хотел отдавать.

— Мальчиков на нашей улице нельзя бить, — заметил Аптекаренок и, по своему обыкновенно, с быстротой молнии перешел к подтверждению высказаннаго положения: со свистом закинул руку за спину, ударил Ганнибоцера в ухо, другой рукой ткнул «под вздох», отчего Ганнибоцер переломился надвое и потерял всякое дыхание, ударом ноги сбил оглушенного, увенчанного синяком Ганнибоцера на землю, и полюбовавшись на дело рук своих, сказал прехладнокровно:

— А ты… (это относилось ко мне, замершему при виде Страшного Мальчика, как птичка перед пастью змеи)… А ты что? Может, тоже хочешь получить?

— Нет, — пролепетал я, переводя взор с плачущего Ганнибоцера на Аптекаренка. — За что же… Я ничего.

Загорелый, жилистый, не первой свежести кулак закачался, как маятник, у самого моего глаза.

— Я до тебя давно добираюсь… Ты мне попадешь под веселую руку. Я тебе покажу, как с баштана незрелые арбузы воровать!

«Все знает проклятый мальчишка», подумал я. И спросил, осмелев:

— А на что они тебе… Ведь это не твои.

— Ну, и дурак. Вы воруете все незрелые, a какие-же мне останутся? Если еще раз увижу около баштана — лучше бы тебе и на свет не родиться.

Он исчез, a я после этого несколько дней ходил по улице с чувством безоружного охотника, бредущего по тигровой тропинке и ожидающего, что вот-вот зашевелится тростник, и огромное, полосатое тело мягко и тяжело мелькнет в воздухе.

Страшно жить на свете маленькому человеку.

* * *

Страшнее всего было, когда Аптекаренок приходил купаться на камни в Хрустальную бухту.

Ходил он всегда один, несмотря на то, что все окружающие мальчики ненавидели его и желали ему зла.

Когда он появлялся на камнях, перепрыгивая со скалы на скалу, как жилистый поджарый волчонок, все невольно притихали и принимали самый невинный вид, чтобы не вызвать каким-нибудь неосторожным жестом или словом его сурового внимания.

А он в три-четыре методических движения сбрасывал блузу, зацепив на ходу и фуражку, потом штаны, стянув заодно с ними и ботинки и уже красовался перед нами, четко вырисовываясь смуглым, изящным телом спортсмена на фоне южного неба. Хлопал себя по груди и если был в хорошем настроении, то, оглядев взрослого мужчину, затесавшегося каким-нибудь образом в нашу детскую компанию, говорил тоном приказания:

— Братцы! А ну, покажем ему «рака».

В этот момент вся наша ненависть к нему пропадала — так хорошо проклятый Аптекаренок умел делать «рака».

Столпившиеся, темные, поросшие водорослями, скалы образовывали небольшое пространство воды, глубокое как колодезь… И вот вся детвора, сгрудившись у самой высокой скалы, вдруг начинала с интересом глядеть вниз, охая и по-театральному всплескивая руками:

— Рак! Рак!

— Смотри, рак! Черт знает, какой огромадный! Ну, и штука же!

— Вот так рачище!.. Гляди, гляди — аршина полтора будет.

Мужичище — какой-нибудь булочник при пекарне или грузчик в гавани, — конечно, заинтересовывался таким чудом морского дна и неосторожно приближался к краю скалы, заглядывая в таинственную глубь «колодца».

А Аптекаренок, стоявший на другой, противоположной скале, вдруг отделялся от нее, взлетал аршина на два вверх, сворачивался в воздухе в плотный комок — спрятав голову в колени, обвив плотно руками ноги — и, будто повисев в воздухе на полсекунды, обрушивался в самый центр «колодца».

Целый фонтан, — нечто в роде смерча — взвивался кверху, и все скалы сверху донизу заливались кипящими потоками воды.

Вся штука заключалась в том, что мы, мальчишки, были голые, a мужик — одетый и после «рака» начинал напоминать вытащенного из воды утопленника. Как не разбивался Аптекаренок в этом узком скалистом колодце, как он ухитрялся поднырнуть в какие-то подводные ворота и выплыть на широкую гладь бухты — мы совершенно недоумевали, Замечено было только, что после «рака» Аптекаренок становился добрее к нам, не бил нас и не завязывал на мокрых рубашках «сухарей», которые приходилось потом грызть зубами, дрожа голым телом от свежего морского ветерка.

* * *

Пятнадцати лет от роду мы все начали «страдать». Это — совершенно своеобразное выражение, почти не поддающееся объяснению. Оно укоренилось среди всех мальчишек нашего города, переходящих от детства к юности, и самой частой фразой при встрече двух «фрайеров» (тоже южное арго) было:

— Дрястуй, Сережка. За кем ты стрядаешь?

— За Маней Огневой. А ты?

— А я еще ни за кем.

— Ври больше. Что же ты дрюгу боишься сказать, чтолича?

— Да мине Катя Капитанаки очень привлекает.

— Врешь?

— Накарай мине Господь.

— Ну, значит, ты за ней стрядаешь.

Уличенный в сердечной слабости, «страдалец за Катей Капитанаки» конфузится и для сокрытия прелестного полудетского смущения загибает трехэтажное ругательство.

После этого оба друга идут пить бузу за здоровье своих избранниц. Это было время, когда Страшный Мальчик превратился в Страшного Юношу. Фуражка его по прежнему вся пестрела противоестественными изломами, пояс спускался чуть не на бедра (необъяснимый шик), a блуза верблюжьим горбом выбивалась сзади из под пояса (тот же шик); пахло от Юноши табаком довольно едко.

Эрин Хантер

«Пустой город»

Страшный Юноша, Аптекаренок, переваливаясь, по дошел ко мне на тихой вечерней улице и спросил своим тихим, полным грозного величия голосом;

— Ты чиво тут делаешь, на нашей улице?

Особая благодарность Джилиан Филип Посвящается Люси Филип
— Гуляю… — ответил я, почтительно пожав протянутую мне в виде особаго благоволения руку.



— Чиво ж ты гуляешь?

ПРОЛОГ

— Да так себе.

Лай завозился, широко зевнул и тоненько возбужденно захныкал. Его братья и сестры окружали его кучей тепла: сплошь лапы, мордочки и быстрое, тихое сердцебиение. Пискля, разбросавшись поверх Лая, уперлась лапой ему прямо в глаз, так что щенок энергично затряс головой и перекатился на бочок, чтобы сбросить несносную соседку. Пискля, как обычно, в ответ возмущенно заскулила, поэтому пришлось поскорее лизнуть ее в нос, чтобы не обиделась.

Он помолчал, подозрительно оглядывая меня.

Мама-собака встала над своими детками, потыкала их носом, разложив по порядку, дочиста вылизала языком каждую мордочку и только после завершения этого ритуала улеглась рядом, приготовившись спать.

— А ты за кем стрядаешь?

— Эй, не спи, Лай! Мама будет рассказывать нам сказку! — Снова эта Пискля, несносная командирша и приставала! Хорошо, что Мама-Собака тут же принялась ласково вылизывать ее, заглушив писк.

— Хотите сказку про Собачью Грозу?

— Да не за кем.

Дрожь восторга пробежала по спинке Лая, он запищал, захлебываясь от восторга:

— Да! Да!

— Ври!

— Опять? — захныкала Пискля.

Но остальные щенки дружно насели на нее со всех сторон, заглушив протестующий голосок.

— Накарай меня Госп…

— Да, мама! Да! Хотим про Собачью Грозу!

Мама-Собака терпеливо разложила своих щенков по местам, постукивая хвостом по полу. Потом тихо и торжественно начала:

— Ври больше! Ну? Не будешь же ты здря (тоже словечко) шляться по нашей улице. За кем стрядаешь?

— Слушайте историю о Молнии, о самой быстрой и стремительной собаке среди псов-воителей. Сами Небесные Псы благоволили Молнии, они присматривали за ним с небес и защищали его. Но Собака-Земля завидовала быстрой Молнии. Она считала, что Молния зажился на свете, и возжелала его смерти, чтобы забрать себе жизненную силу умершего. Но Молния был неуязвим, ибо бегал так быстро, что с легкостью обгонял ужасных Рыкунов, посланных Собакой-Землей. Да что там Рыкуны, Молния мог обогнать саму смерть!

И тут сердце мое сладко сжалось, когда я выдал свою сладкую тайну:

— Я хочу быть Молнией, — сонно пробормотал Вой. — Я тоже могу бегать так быстро, честное-пречестное слово!

— За Кирой Костюковой. Она сейчас после ужина выйдет.

— Ш-шшш, — зашипела выскочка Пискля, зажав брату пасть своей золотистой пушистой лапкой. Лай знал, что Пискля спорила с мамой только из вредности, а сама любила историю про Молнию ничуть не меньше, чем остальные.

— Ну, это можно.

— И вот настало время первой великой битвы, — продолжала Мать-Собака, понизив голос. — Это была страшная Собачья Гроза, когда все собаки на свете сражались друг с другом за право установить свою власть над земными угодьями. Много историй сложено о тех грозных днях, многие герои прославились и пали в этой битве.

Он помолчал. В этот теплый нежный вечер напоенный грустным запахом акаций, тайна распирала и его мужественное сердце. Помолчав спросил:

Собака-Земля надеялась, что, в конце концов, сила Молнии истощится, и тогда Собака-Земля по праву завладеет его телом. Но Молния был хитер, он знал, что быстрые лапы помогут ему еще раз улизнуть от смерти, поэтому Собака-Земля устроила ему ловушку.

— А ты знаешь, за кем я стрядаю?

Тявка возмущенно прижал уши к макушке.

— Нет, Аптекаренок, — ласково сказал я.

— Это просто гнусно!

Мать-Собака ласково ткнула его носом.

— Кому Аптекаренок, a тебе дяденька, — полушутливо, полусердито проворчал он. — Я, братец ты мой, стрядаю теперь за Лизой Евангопуло. А раньше я стрядал (произносить я вместо а — был тоже своего рода шик) за Маруськой Королькевич. Здорово, а? Ну, брат, твое счастье. Если бы ты что-нибудь думал насчет Лизы Евангопуло, то…

— Нет, это не так, Тявка. Собака-Земля имела право противоборствовать с Молнией. Так было суждено. Когда Прародитель умирает, его тело питает землю.

Снова его уже выросший и еще более окрепший жилистый кулак закачался у моего носа.

Внезапно посерьезнев, щенки затаили дыхание и обратились в слух.

— Видал? А так ничего, гуляй. Что ж… всякому стрядать приятно,

— Молния вновь положился на свои быстрые лапы, чтобы избежать смерти. Он так быстро бежал в толпе сражающихся собак, что никто из них не мог его увидеть, чтобы наброситься и порвать клыками и когтями. Он почти спасся, почти убежал, но тут Собака-Земля приказала Страшному Рыку разверзнуть землю под лапами быстроногого пса.

Мудрая фраза в применении к сердечному чувству

Щенки слышали эту историю множество раз, но Лай все равно затаил дыхание и теснее прижался к своим брату и сестрам, испугавшись, что вдруг на этот раз бесстрашный Молния все-таки свалится в раскрытую пасть земли…

* * *

— Молния увидел, как земля распахнулась перед ним, грозя проглотить, но он бежал так быстро, что уже не мог остановиться. Страх охватил быстроногого пса. Неужели на этот раз Собака-Земля одолела его? Но Небесные Псы любили Молнию.

12 ноября 1914 года меня пригласили в лазарет прочесть несколько моих рассказов раненым, смертельно скучавшим в мирной лазаретной обстановке.

В тот самый миг, когда Молния полетел вниз навстречу своей смерти, Небесные Псы послали великий ветер, который дул так быстро и так сильно, что подхватил Молнию на лету, поднял его и вознес на небеса. С тех пор Молния живет в небе.

Только что я вошел в большую, уставленную кроватями палату, как сзади меня, с кровати послышался голос:

Щенки крепче прижались к маме, подняв к ней мордочки.

— Здравствуй, фрайер. Ты чего задаешься на макароны?

— Он всегда будет там? — спросил Лай.

Родной моему детскому уху тон прозвучал в словах этого бледного, заросшего бородой раненого.

— Всегда, до скончания дней. Когда вы увидите огонь, полыхающий в небесах, когда услышите грозное ворчание Небесных Псов, знайте — это быстроногий Молния несется с небес на землю, чтобы подразнить Собаку-Землю, которая теперь уже никогда его не поймает.

Я с недоумением поглядел на него и спросил

Мать-Собака лизнула сонную мордочку Лая. Глаза у него слипались, мысли путались.

— Вы это мне?

— Говорят, будто однажды настанет время новой великой битвы, это случится тогда, когда кто-нибудь сильно прогневит Собаку-Землю. Тогда собаки снова будут сражаться с собаками, и великие герои будут рождаться и погибать вновь, как в древние времена…

— Так-то, не узнавать старых друзей? Погоди попадешься ты на нашей улице, — узнаешь, что такое Ванька Аптекаренок.

Лай широко зевнул, засыпая.

— Аптекарев?!

— Но ведь это будет еще нескоро, правда?

Страшный Мальчик лежал передо мной, слабо и ласково улыбаясь мне.

— Ах, милый, кто же может это знать? Может, это случится завтра, а может, через много-много лет. Вот почему так важно не пропустить знамения. Они предупредят нас, когда мир вновь будет готов распасться и перевернуться вверх тормашками, когда вновь придет время Собачьей Грозы и нам опять придется драться насмерть за свое выживание.

Детский страх перед ним на секунду вырос во мне и заставил и меня и его (потом, когда я ему признался в этом) рассмеяться.

Лай закрыл тяжелые веки. Он любил засыпать под мамины сказки. Это было правильно, и он знал, что так должно быть всегда: тихий мамин голос, убаюкивающий его и его брата с сестрами. Мать-Собака лежала вокруг них, защищая от всех опасностей, и, проваливаясь в сон, Лай еще успел услышать окончание истории. Она всегда заканчивалась одинаково:

— Милый Аптекаренок? Офицер?

— Берегитесь, мои маленькие… Берегитесь Собачьей Грозы…

— Да.

— Ранен?

— Да. (И, в свою очередь): Писатель?

Глава I

— Да.

Счастливчик резко проснулся, страх пробежал по его шерсти, защекотал кости. Он вскочил на ноги и зарычал.

— Не ранен?

На какую-то долю мгновения ему показалось, будто он вновь очутился в своей Щенячьей стае, в тепле и безопасности, но дивный сон быстро растаял. В воздухе пахло опасностью, она была так близко, что мурашки пробегали по коже.

— Нет.

— То-то. А помнишь, как я при тебе Сашку Ганнибоцера вздул?

Если бы Счастливчик мог увидеть, откуда надвигается угроза, он бы храбро набросился на нее, но чудище было невидимым и ничем не пахло. Тогда он заскулил от ужаса. Это была уже не сказка перед сном. Это пришел настоящий страх.

— Еще бы. А за что ты тогда «до меня добирался»?

Нужно было спасаться, потребность бежать сделалась почти невыносимой, но Счастливчик мог только рычать, подвывать и в панике скрести когтями по полу. Со всех сторон его окружали проволочные стены клетки. Он в кровь разодрал себе морду, пытаясь протиснуть голову сквозь прутья, а когда с рычанием отскочил назад, то злая проволока укусила его за задние лапы.

— А за арбузы с баштана. Вы их воровали и это было нехорошо.

Другие… они были совсем рядом… знакомые запахи, знакомые тела. Эти собаки тоже, как и он, были заперты в этом ужасном месте. Счастливчик запрокинул голову и залаял, снова и снова, громко, визгливо, отчаянно, хотя прекрасно знал, что собаки не могут прийти ему на помощь. Вскоре его голос утонул в общем визге и лае.

— Почему?

Они все были заперты!

— Потому что мне самому хотелось воровать.

Темный ужас захлестнул его. Он судорожно заскреб когтями по земляному полу, хотя знал наверняка, что это бесполезно.

— Правильно. А страшная у тебя была рука, нечто в роде железного молотка. Воображаю, какая она теперь…

Счастливчик чувствовал запах собаки из соседней клетки — добрый, знакомый и ласковый запах, к которому теперь примешивалось едкое дыхание страха и опасности. Повизгивая, он прижался боком к своей подруге, чувствуя, как дрожат ее мышцы, — но проклятая сетка по-прежнему отделяла их друг от друга.

— Да, брат, — усмехнулся он. — И вообразить не можешь.

— Лапочка? Лапочка, что-то приближается! Что-то очень-очень плохое!

— А что?

— Да, я тоже чувствую! Что это такое?

— Да вот, гляди.

Длиннолапые — куда они все подевались? Длиннолапые держали их в заточении в этой Западне, но до сих пор они всегда заботились о пленных собаках. Они приносили им еду и воду, меняли подстилки, выносили грязь….

И показал из-под одеяла короткий обрубок.

Сейчас они придут и спасут их!

— Где это тебя так?

Другие выли и лаяли во все глотки, и Счастливчик, не сдержавшись, завыл вместе со всеми, запрокинув морду.

— Батарею брали. Их было человек пятьдесят. А нас, этого… Меньше.

«Долголапые! Долголапыеееее! Идите сюда, скорее, оно НАСТУПАЕТ…»

Я вспомнил как он с опущенной головой и закинутой назад рукой, слепо бросался на пятерых, — и промолчал.

Тут земля под лапами у Счастливчика вдруг всколыхнулась, так что вся клетка задрожала. Следом наступила жуткая тишина, и Счастливчик оцепенел, скованный ужасом.

Бедный Страшный Мальчик!

В следующий миг вокруг него разверзся хаос.

* * *

Невидимое чудовище добралось до них, вскочило лапами прямо на Западню.

Когда я уходил, он, пригнув мою голову к своей, поцеловал меня и шепнул на ухо:

Счастливчика отшвырнуло к проволочной стене клетки, мир вокруг него вздымался и опадал, как в безумии. На несколько жутких мгновений он потерял представление о верхе и низе, все перевернулось вверх тормашками.

— За кем теперь стрядаешь?

Чудовище швыряло его по всей клетке, трясло, бросало, оглушало грохотом падающих камней и бьющихся прозрачных камней.

И такая жалость по ушедшем сладком детстве, по книжке «Родное Слово» Ушинского, по «большой перемене» в саду под акациями, по украденным пучкам сирени, — такая жалость затопила наши души, что мы чуть не заплакали.

В глазах Счастливчика потемнело, тучи пыли скрыли от него все кругом. Голова раскалывалась от грохота, визга и лая насмерть перепуганных собак. Громадный кусок стены обрушился откуда-то сверху, смяв проволочную стену прямо перед его носом, так что Счастливчик едва успел отскочить.



Что происходит? Неужели сама Собака-Земля хочет схватить его?

В следующее мгновение чудище исчезло, так же внезапно, как появилось. Куски стен продолжали рушиться, поднимая тучи пыли. Заскрипела порванная сетка, потом верхняя клетка накренилась и сорвалась вниз.

А потом все кончилось. Остался только едкий металлический запах и мертвая тишина.

«Кровь, — подумал Счастливчик. — Смерть».

Паника вновь шевельнулась у него в животе. Он лежал на боку, под погнутой проволочной сеткой.

Счастливчик по очереди вытянул лапы и попытался встать. Клетка с лязганьем закачалась, но что-то мешало ему подняться.

«Нет! — в ужасе подумал Счастливчик. — Я в ловушке!»

— Счастливчик! Счастливчик, ты цел?

— Лапочка? Ты где?

Ее длинная морда просунулась сквозь искореженную сетку.

— Дверь моей клетки отскочила, когда клетка упала! Я подумала, меня убило. Ох, Счастливчик, я теперь на свободе, а ты…

— Помоги мне, Лапочка!

Тут он понял, что больше не слышит визга других собак. Неужели они все?.. Нет. Он запретил себе даже думать об этом. И зарычал — просто для того, чтобы нарушить мертвую тишину.

— Я постараюсь немного сдвинуть твою клетку, — сказала Лапочка. — Твоя дверь тоже болтается, надеюсь, мы сможем ее открыть.

Лапочка вцепилась зубами в сетку и потянула.

Счастливчик изо всех сил старался оставаться спокойным. Больше всего на свете ему хотелось вскочить и бросаться на клетку, пока она не выпустит его. Изогнув шею, он тоже ухватился зубами за сетку и отчаянно засучил задними лапами.