* * *
— Позови его.
Операция «Бесплатные пирожные» произвела фурор.
Шакловитый низко поклонился царевне и подал ей жалобы Лыскова. Софья, прочитав бумагу, покраснела от гнева.
Как я и ожидала, посетители, в основном туристы, повалили на корабль. Они набросились на сладости, которые Родриго и мойщик посуды состряпали на скорую руку. Выручка получилась отличная.
— Прочитай, — воскликнула она, подавая челобитную Лыскова князю Голицыну. — Не посоветуешь ли ты после этого сблизиться с моим братом?
Шарля это явно впечатлило. Я воспользовалась моментом, чтобы похвастаться и другими успехами – индивидуальным планом продаж для всех официантов и, конечно, увольнением Натана. Рассказывая о последнем, я наслаждалась тем, как ловко выбила почву из-под ног у своей соперницы.
Голицын принялся внимательно читать бумагу, а Шакловитый начал вкрадчиво говорить Софье:
— Если и впредь все так пойдет, то не следует ждать ничего хорошего. Ты повелеваешь, государыня, казнить бунтовщика, а Петр Алексеевич его защищает; ты приказываешь отдать помещику беглую холопку, а брат твоего царского величества освобождает ее от кабалы, выгоняет помещика из деревни и отдает ее какой-то нищей.
– Вы наняли этого официанта меньше месяца назад, а теперь увольняете. Он оказался хуже, чем вы думали? – спросил Шарль.
— Я прекращу это безобразие! — воскликнула Софья. — Приказываю тебе сегодня же схватить и казнить бунтовщика Бурмистрова, холопку Наталью возвратить Лыскову, а отнятую у него деревню также отдать ему. Возьми для этого целый полк стрельцов, если нужно.
– Вовсе нет! Я изначально брала его ненадолго. С нашей финансовой ситуацией это самое выгодное, что можно придумать, – нанять человека и уволить во время испытательного срока. Никаких дополнительных выплат и никаких проблем.
— А я бы поступил иначе, государыня. Торопиться не надо. Пусть в Москве побольше об этом деле заговорят, а там будет видно, что лучше всего предпринять.
Шарль покивал головой, восхищенный хитрым расчетом.
— И мне кажется, — сказал князь Голицын, — что лучше сначала объясниться с царем Петром Алексеевичем: он увидит свою ошибку и, без сомнения, охотно ее исправит.
Вот так, одним махом, грубая ошибка, чуть не приведшая к фиаско, превратилась в колоссальный успех.
— Благодарю тебя за твой совет, князь! — сказала Софья, стараясь казаться спокойной. — Сходи теперь же к святейшему патриарху и скажи ему, чтобы он завтра утром приехал ко мне.
Когда Голицын ушел, Шакловитый, посмотрев насмешливо ему вслед, сказал:
Но я не собиралась останавливаться на достигнутом. Да, Шарль увидел мою решимость, а Катель лишилась оружия. Оставалась команда. Я собрала сотрудников, проинформировала их о случившемся и заявила: «В нынешней ситуации мы не можем держать человека, который подводит остальных. Сейчас все должны работать с полной отдачей, чтобы сообща выправить сложившееся положение. Я рассчитываю на вас, верю, что скоро удача улыбнется нам и мы снова будем на коне».
— Хитростью похож он на лисицу, а трусостью на зайца. Мне кажется, что он держится стороны врагов твоих, государыня!
Чутье подсказывало, что надо взывать прежде всего к эмоциям: «Вы будете гордиться собой, а я вами. Руководство оценит ваши старания, а вы – его щедрость».
— Я узнаю это, — ответила Софья.
В тот момент я свято верила в то, что говорила. В моих обещаниях не было расчета, одна лишь искренность. Вот только на деле она ничего не гарантировала. Меня опьяняла возможность влиять на людей, выпавший шанс победить и доказать свою способность быть лидером. В этой бешеной гонке я могла пообещать что угодно… нисколько не сомневаясь в своей правдивости.
— Зачем, государыня, послала ты его к святейшему патриарху? Неужели хочешь ты со святым отцом в таком деле советоваться? Положись на одного меня. Из всех слуг твоих я самый преданный и усердный. Я доказал уже тебе это и еще докажу.
— Уверена в этом. Я удалила Голицына для того, чтобы поговорить с тобой наедине. Посмотри, нет ли кого за дверью?
* * *
— Никого нет, государыня! — ответил Шакловитый, распахнув, дверь и заглянув, в другую горницу.
Не успела я вернуться в кабинет, как раздался телефонный звонок. Звонил глава отдела по связям с общественностью мэрии Лиона.
Дверь снова закрылась. Часа через три Шакловитый вышел из горницы царевны Софьи и поехал к полковнику Цыклеру. Возвратясь домой, он велел призвать к себе полковника Петрова и подполковника Чермного. Они ушли от него ровно в полночь..
– На ближайшую субботу у нас запланирован торжественный прием на восемьдесят персон, но случилось непредвиденное: ресторан, который мы забронировали, на неделю закрыла санитарная служба. Мы срочно ищем другое место.
VIII
«Всегда говорить, что мест нет. Успех притягивает успех».
– Вообще-то, на ближайшие полгода у нас расписаны все выходные, но вам очень повезло. Мне только что позвонили и отменили бронь на субботу. Жених с невестой поссорились и передумали жениться… Бедняжки.
Петров пост прошел и наступил июль месяц. Бурмистров в Ласточкином Гнезде занемог, и свадьба была отложена до его выздоровления. Лишь в начале августа он выздоровел. Спеша исполнить повеление царя, приказавшего ему приехать тотчас после женитьбы на службу в Преображенское, он просил Мавру Саввишну как можно скорее сделать все приготовления к его свадьбе. Вскоре Василий с невестой, старуха Смирнова и сама Мавра Саввишна с Ольгой отправились в село Погорелово, чтобы отпраздновать сговоры в доме отца Павла; на другой день можно было венчать Василия и Наталью, а на третий они хотели отправиться в Преображенское.
– Ого, вот это совпадение! Друг моей жены рассказывал о вашем заведении, он иногда бывает у вас. Сам я никогда не заглядывал и, учитывая, как мало осталось времени, не успею прийти и посмотреть. Но, возможно, вы мне поможете. Мы ищем высококлассное место. Все должно быть на высшем уровне. Наши гости – известные люди, к тому же сам господин мэр будет присутствовать на мероприятии. Как думаете, «ПигмаЛион» отвечает этим критериям?
Брат Натальи, Андрей, который уже кончил академический курс, купец Лаптев с женой и капитан Лыков приехали по приглашению на сговор Василия. Бурмистрова благословили образом и хлебом-солью Лаптев и жена его, а Наталью — ее мать и капитан Лыков, принявший на себя с большим удовольствием роль посаженого отца невесты. Отец Павел, совершив обряд обручения, соединил руки жениха и невесты. Начались поздравления, и Мавра Саввишна явилась из другой горницы с большим подносом, уставленным серебряными чарками. Проговорив длинное поздравление обрученным, она начала угощать всех вином. Андрей, приподняв чарку и любуясь резьбой на ней, сказал:
– Абсолютно. Это старинный корабль, хорошо отреставрированный, класса люкс. У нас регулярно снимают помещение дипломаты и главы предприятий.
— Какая роскошь и прелесть! Не знаешь, чему отдать предпочтение: содержащему или содержимому!
– Очень хорошо.
– Недавно мы проводили вечер в честь дня рождения Шарля Азнавура.
— Выкушай, Андрей Петрович, за здравие обрученных! — сказала Мавра Саввишна, кланяясь.
«Для дела можно и приврать. К тому же никто не узнает, правда это или нет».
— Если б я был Анакреон, то написал бы стихи об этой чарке.
– Какой у вас бюджет? – суровым тоном спросила я.
— Ну, ну, хорошо! Выкушай-ка скорее, а там, пожалуй, пиши, что хочешь, на чарке.
По его изменившемуся голосу я поняла, что добилась своего. Он пытался сообразить, какую цену назвать, чтобы не выглядеть смешно.
Андрей, усмехнувшись, выпил вино и, обращаясь к Бурмистрову, спросил:
– Ну, скажем… около десяти франков на гостя… но это примерная сумма.
— Откуда, Василий Петрович, взялись на твоих сговорах такие богатые сосуды? У иного боярина таких нет.
Учитывая, что обычно я просила семь, предложенная сумма выглядела по-королевски. Но я подумала вот о чем: мероприятие близко, а все хорошие рестораны заняты. Ему некуда деваться, я могла выжать и больше.
— Не знаю, — ответил Василий. — Спроси у тетушки.
– Мне очень жаль, месье, ничего не выйдет. Наш стандартный тариф – тринадцать франков на человека. Но поскольку речь идет о мэрии и сам глава города почтит нас своим присутствием, я могу пойти навстречу и снизить цену до двенадцати франков. Поймите меня правильно, меньше я не могу предложить…
— Эти чарки привезены в подарок обрученным их милостью, — сказала Мавра Саввишна, указывая на Лаптева и жену его.
Бурмистров и Наталья горячо поблагодарили старинных своих знакомых.
– Э-э-э… да, понимаю. Хорошо, я буду иметь в виду и обдумаю ваше предложение.
После этого начались разговоры о столичных новостях.
– Нет, месье. Этот тариф не предполагает раздумий. У нас огромное количество заявок, списки ожиданий переполнены… Так что если хотите забронировать зал, мне нужно подтверждение прямо сейчас.
— Как жаль, что тебя не было в Москве восьмого июля! — сказал Лыков Бурмистрову. — Уж полюбовался бы ты на царя Петра Алексеевича. Показал он себя! Нечего сказать! Софья-то Алексеевна со стыда сгорела.
– Э-э-э… да, конечно… ситуация такая… Ну хорошо, считайте, что мы условились. Я договорюсь насчет суммы с бухгалтерией. Зарезервируйте для нас зал.
— Что такое? — спросил Василий, — Что-то случилось?
– Отлично. Поздравляю! В субботу вечером «ПигмаЛион» будет полностью в вашем распоряжении!
— Да ты, видно, ничего еще не слышал. Я тебе расскажу. В день крестного хода из Успенского собора в собор Казанской Божией Матери оба царя и царевна приехали за обедню. После службы, когда святейший патриарх вышел из Успенского собора, Софья Алексеевна хотела идти вместе с царями. Я как раз был в толпе неподалеку от их царских величеств и слышал, как царь Петр Алексеевич сказал царевне: «Тебе, сестрица, неприлично идти в крестном ходе вместе с нами; этого никогда не водилось. Женщины не должны участвовать в подобных торжествах». «Я знаю, что делаю!» — ответила Софья Алексеевна, гневно посмотрев на царя, а он вдруг отошел в сторону, махнул своему конюшему, велел подвести свою лошадь, вскочил на нее да и уехал в Коломенское. Царевна переменилась в лице, сперва покраснела, а потом вдруг побледнела и начала что-то говорить царю Иоанну Алексеевичу…
— Да, — перебила его Лаптева, — по всей Москве несколько дней только и разговоров было, что об этом. Сказывала мне кума, что царевна разгневалась так на братца, что не приведи Господи!
Ближе к вечеру я подвела промежуточные итоги. Цифры говорили сами за себя. Если так пойдет дальше, результаты недели будут ошеломляющими. Меня утвердят на посту директора, и я наконец получу всеобщее признание.
— Молчи, жена! — воскликнул Лаптев, гладя бороду. — Не наше дело!
Я зашла в комнату отдыха проверить «почтовый ящик»: хотела понять, что люди думают обо мне, чтобы найти правильный подход и лучше их мотивировать.
— Кума-то сказывала еще, что злодеи стрельцы опять начинают на площадях собираться, грозятся и похваляются. …
Раковина была завалена грязными чашками, но меня это больше не раздражало. Клиенты сюда не заходили и на эффективности работы это никак не сказывалось.
— Да перестанешь ли ты, трещотка! — закричал Лаптев.
Забрав бумажки с посланиями, я вернулась в кабинет и закрылась, чтобы их изучить.
— Пусть я трещотка, а уж бунту нам не миновать.
— Я того же мнения, — сказал важно Андрей, осушавший в это время пятую чарку вина. Но если правду сказать, то и родственники царя Петра Алексеевича поступают неразумно. Я сам видел, как боярин Лев Кириллович Нарышкин ездил под вечер с гурьбой ратных людей по Земляному городу, у Сретенских и Мясницких ворот ловил стрельцов, приказывал их бить обухами и плетьми и кричал: «Не то вам еще будет!» Сказывали мне, что он иным из них рубил пальцы и резал языки. «Меня, — говорил он, — сестра, царица Наталья Кирилловна, и царь Петр Алексеевич слушают. За смерть братьев моих я всех вас истреблю!» Такими поступками в самом деле немудрено взбунтовать стрельцов.
На этот раз посланий оказалось немного и все очень едкие, кроме одного, где размашистым почерком было написано: «Молодец!» Зная, что я не вычислю автора, многие упрекали меня в обмане, лицемерии и хвастовстве. Я видела в этом еще одно доказательство некомпетентности персонала. «Горстка завистливых бездельников», – подумала я. А ведь я весь день из кожи вон лезла, чтобы вдохновить их и подтолкнуть к новым свершениям. Я мечтала вместе добиться чего-то большего, заразить своим рвением и верой в успех.
— И я слышал об этом, — вмешался Лыков. — Только говорили мне, что будто не боярин Нарышкин этим занимается, а какой-то подьячий Приказа большой казны, Матвей Шошин. Этот плут лицом и ростом очень похож, говорят, на Льва Кирилловича. Тут, впрочем, большой беды я не вижу. Боярин ли он, подьячий ли — все равно, пусть тешится над окаянными стрельцами, поделом им, мошенникам.
К счастью, ядовитые слова нескольких завистников никак не повлияли на мой боевой настрой. Скорее еще больше разожгли жажду деятельности. Я добьюсь своего и забуду о них. Зависть – удел посредственности.
— Нет, капитан, — сказал Бурмистров, — я на это смотрю другими глазами… Давно ли ты, Андрей Петрович, видел этого мнимого Нарышкина?
* * *
— Видел я его на прошлой неделе да еще сегодня ночью в то самое время, как шел через Кремль от одного из моих прежних учителей к Андрею Матвеевичу, чтобы вместе с ним на рассвете сюда отправиться.
Вечером, зайдя в бар, я услышала, как Джеф уговаривает Палому подменить его за стойкой до начала концерта. Зная отзывчивость нашей певицы, я понимала, что она вот-вот сдастся под его напором. Я не могла этого допустить. Клиенты должны были видеть ее только на сцене в сиянии огней, иначе весь образ утратит притягательность.
— Что же он делал в Кремле?
— Бродил взад и вперед по площади около царского дворца с каким-то другим человеком и смотрел, как выламывали во дворце, у Мовной лестницы, окошко. Мне показалось это странным, однако я подумал: боярин знает, что делает; видно, цари ему приказали. Я немного постоял. Окно выломали, и вышел к Нарышкину из дворца истопник Степан Евдокимов, которого я в лицо знаю, да полковник стрелецкий Петров. Начали они что-то говорить. Я расслышал только, что Петров называл неизвестного человека, стоявшего с Нарышкиным, Федором Ивановичем.
– Джеф! – одернула я бармена.
— Так зовут Шакловитого, — сказал Бурмистров с тревогой в голосе и, вскочив, заходил по комнате.
Он виновато посмотрел на меня.
— Ночь была довольно темная, — продолжал Андрей, — и они сначала меня не видели. На беду, месяц выглянул из-за облака. Вдруг Нарышкин как закричит на меня: «Пошел своей дорогой, зевака! Не смей смотреть на то, что мы делаем по царскому повелению». «Нет, нет! — закричал Федор Иванович. — Лучше поймать его. Хватай его, Петров!» Полковник бросился за мной, но не догнал: я бегать-то мастер.
– Будь добр, оставь в покое Палому.
— А где царь Петр Алексеевич? В Москве? — спросил Бурмистров.
Она тут же встала на его защиту:
— Я слышал, что его ждали в Москву сегодня к ночи, — ответил Андрей.
– Ничего страшного, мне совсем не сложно. Когда у человека проблемы, совершенно нормально просить о помощи.
— Прощай, милая Наталья! — сказал Бурмистров. — Я сейчас же еду! Дай Бог, чтоб я успел предостеречь царя.
Джеф молчал.
Все удивились. Наталья была поражена и встревожена таким внезапным решением жениха, но, видя его состояние, спрашивать ничего не стала. Спросил его Лыков.
– Ну и?.. Что за матч сегодня показывают?
— Да с чего ты, пятисотенный, взял, что царю грозит опасность?
Он с трудом сохранял серьезный вид.
— Я тебе это объясню на дороге. Ты поедешь со мной?
– Давай шуруй за стойку, – бросила я.
— Пожалуй. Для царя Петра Алексеевича готов я ехать на край света, не только в Москву. К ночи-то мы туда поспеем.
Он послушался.
— И я еду с вами! — сказал Андрей. — Я хоть и плохо верхом езжу, однако с лошади не свалюсь и от вас не отстану. Александр Македонский и с Буцефала, правильнее же сказать с Букефала, не свалился. Неужто, Андрей Матвеевич, твой гнедко меня сшибет?
– Джефа хлебом не корми, дай увильнуть от работы. А тебе нужно время, чтобы подготовиться к концерту. Ты это прекрасно знаешь.
– Я могу петь без подготовки, – ответила она, гордо подняв голову.
— А меня пусть хоть и сшибет моя вороная, только я от вас не отстану, опять на нее влезу, да поскачу, — сказал Лаптев. — Прощай, жена!
От удивления я лишилась дара речи. Я словно увидела вчерашнюю себя, тот самый злосчастный характер номер два.
Все четверо сели на лошадей, быстро простились и поскакали к Москве.
Сколько раз я видела, как она, измотанная бесконечной чередой концертов, пела вдвое дольше положенного, вместо того чтобы пойти отдыхать, просто потому, что боялась разочаровать зрителей! Она готова была отдать всю себя другим, но тот, кто не ценил ее жертву, тут же удостаивался презрительного взгляда.
Это напомнило мне состояние, в котором я пребывала накануне: бешеную потребность в благодарности, когда ты готов на что угодно, лишь бы ощущать себя хорошим человеком.
IX
– Палома, я понимаю твои чувства. Тебе кажется, что твоя ценность определяется тем, сколько ты сделаешь ради других и что получишь в ответ…
С наступлением вечера в Москву начали стекаться стрельцы из окрестных слобод. Цыклер и Чермной расставляли их в разных укромных местах, а большую часть собрали на Лыков и Житный дворы, находящиеся в Кремле, и стали ждать приказаний Шакловитого.
– С чего ты взяла? Я не жду благодарности! Я помогаю, потому что мне это нравится!
— Мне кажется, — сказал Чермной стоявшему рядом полковнику Цыклеру, — что мы и сегодняшнюю ночь проведем здесь зря. Вчера мы его тоже ждали, однако он не приехал из Преображенского.
— Авось приедет сегодня. Это кто к нам крадется? — насторожился Цыклер, пристально всматриваясь в приближавшегося к ним человека. — Ба, да это истопник Евдокимов! Добро пожаловать! Что скажешь нам, Степан Терентьич? Что у тебя за мешок?
Ну да… что еще она могла ответить? Если бы накануне кто-нибудь сказал, что моя самооценка полностью зависит от мнения других людей… я бы фыркнула и гордо отвернулась.
— С денежками, господин полковник. Изволь-ка их посчитать да раздай теперь же стрельцам. Так приказано.
— Давай сюда! Это доброе дело! Не видал ли ты нашего начальника? Куда он запропастился? Мы уж давно здесь его ожидаем.
– Палома, ты и так прекрасна! Какая разница, что думают другие люди…
— Сейчас он в Грановитой палате. Там и заночует, если и сегодня не приедет к ночи из Преображенского он-то. Вы понимаете, о ком я говорю?
— Где нам понять! — воскликнул Чермной. — Эх ты, придворная лисица! Даже с нами не можешь говорить без обиняков. Чего ты трусишь?
– Да что ты пристала ко мне со своими бреднями? Мне никто не нужен! Я сама себя сделала! И ни разу не просила помощи!
— Лучше, господин подполковник, лишнего не говорить! Счастливо оставаться! Мне идти пора!
Вскоре после ухода истопника явился Шакловитый. Собрав около себя пятидесятников и десятников стрелецких, он сказал:
Она пребывала во власти своей иллюзии. Никто не мог ее переубедить.
— Объявите всем, что я с часу на час жду вестей от полковника Петрова, который послан мною в Преображенское. Если вести придут оттуда хорошие, то на Ивановской колокольне ударят в колокол, и тогда надо напасть на дома изменников и врагов царевны и всех изрубить без пощады. Вот вам список изменников. Все, что вы найдете в домах у них, возьмите и разделите между собой. Потом ступайте к лавкам торговых людей, который держат сторону изменников: все товары и добро их — ваши!
Я зря теряла время.
В списке, который Шакловитый подал стоявшему близ него пятидесятнику, были имена бояр, преданных царю Петру Алексеевичу, и многих богатых купцов. В числе последних находился и Андрей Матвеевич Лаптев.
Сказав еще несколько слов на ухо Цыклеру и Чермному, Шакловитый вместе с ними удалился в Грановитую палату. Вскоре прибыл к нему стрелец, посланный из Преображенского Петровым, с письмом. Шакловитый, вырвал от нетерпения из его рук письмо и, приказав ему идти на Лыков двор, прочитал вполголоса Цыклеру и Чермному:
— Сегодня в Москве он не будет и ночует в Преображенском. По приказу твоему расставил я, когда смеркалось, надежных людей в буераках и в лесу и зажигал два раза близ дворца амбар, чтобы выманить кого нам надобно, но проклятые потешные тотчас сбегались и тушили пожар. Теперь они разошлись уже по избам. Скоро наступит полночь. Когда все в селе угомонятся, я опять зажгу амбар. Авось в третий раз удастся приказ твой исполнить. Тогда я сам прискачу в Москву с вестью.
* * *
— Какая досада! — воскликнул Шакловитый, разорвав письмо на мелкие части. — Он просто трусит! Жаль, что я послал его туда! Не идти ли нам всем в Преображенское?
В тот вечер я уходила с работы с единственной мыслью: исправить ситуацию с Натаном. Я выгнала его так внезапно и так беспощадно, что теперь должна объясниться. В общем-то, я не сомневалась, что он все поймет, ведь я зарабатывала куда больше. Если я сделаю карьеру, нам обоим это будет на руку.
— Оно, кажется, будет вернее! — сказал Чермной. — Окружим село, нападем на потешных врасплох и разом все дело кончим.
Но еще одно тайное желание не давало мне покоя. Я хотела, чтобы у него снова вспыхнули былые чувства, чтобы в его глазах загорелась страсть, утихшая за время нашей совместной жизни.
— А может, подождем немного? — возразил Цыклер. — Может быть, Петров скоро привезет нам добрую весточку.
Я пробежалась по дорогим магазинчикам полуострова и довольно быстро нашла то, что искала: самый изысканный и самый сексуальный комплект белья из всех, что я когда-либо осмеливалась надевать.
Придя домой, я сразу объяснила свое неожиданное решение. Как я и предполагала, разговор прошел как нельзя лучше. Я напирала на то, что теперь у него будет больше времени на диссертацию. Надо сказать, мой расчет оправдался: он согласился со всеми доводами.
— Ты, видно, такой же трус, как он! — сказал Шакловитый, сердито посмотрев на Цыклера. — Потешных, что ли, испугался? Мы вчетверо их сильнее! Пойди-ка на Лыков двор и скажи моим молодцам, чтобы все шли на Красную площадь, к Казанскому собору, а ты, Чермной, с Житного двора веди всех стрельцов к собору да пошли гонцов и за прочими полками. Оттуда все пойдем к Преображенскому.
Я наскоро приняла душ – прямо-таки ледяной в тот вечер – и твердо решила наутро позвонить владельцу и уладить эту проблему. Надев новый комплект, я брызнула на шею немного «Шанель № 19».
Около полуночи на Красной площади собралось несколько тысяч стрельцов. Шакловитый раза три прошел мимо рядов их, ободряя свое войско. Потом велел подвести лошадь и занес уже было ногу в стремя, как вдруг появился гонец от Петрова и подал ему письмо.
Прочитав письмо, Шакловитый побледнел и задрожал.
Натан ждал меня в спальне. Лучи света, проникавшие сквозь жалюзи, рисовали на моем обнаженном теле причудливые орнаменты. Я чувствовала себя танцовщицей на сцене кабаре, чье тело приобретает то один, то другой оттенок в зависимости от движения софитов. Я была самой красивой и самой сексуальной из всех женщин. Я была той, которой все любуются, от которой не могут оторвать глаз.
«Измена! — писал Петров. — Стрельцы Мишка Феоктистов и Митька Мельнов, переметнулись на сторону врагов наших и впущены были во дворец., Нет сомнения, что царь все уже знает. Вскоре после полуночи уехал он с обеими царицами и сестрой царевной Натальей Алексеевной неизвестно куда из Преображенского. Я спешу теперь со всеми нашими окольной дорогой к, Москве. У всех у нас руки опустились. Близ Бутырской слободы обогнал нас Бурмистров. Лошадь его неслась как стрела, и мы не успели остановить его. Я его видел, сегодня мельком в Преображенском, незадолго до отъезда царя. Верно, он послан к генералу Гордону с приказом привести к царю Бутырский полк, которым этот иноземец правит. Преображенские и Семеновские потешные также выступили куда-то из села».
— По домам! — закричал Шакловитый, дочитав письмо. — Никто не смей и заикнуться, что было здесь. Голову отрублю тому, кто проболтается.
* * *
Все стрельцы беспорядочными толпами удалились с площади и возвратились в свои слободы, а Шакловитый с Цыклером и Чермным поспешно пошли в Кремль. Близ крыльца, через которое входили в комнаты царевны Софьи Алексеевны, попался ему навстречу Сидор Терентьевич Лысков.
— Слава Богу, что я нашел тебя, Федор Иванович! — воскликнул он. — Я обегал весь Кремль. Слышал ты, что он из Преображенского уехал?
После занятия любовью Натана привычно клонило в сон, но он не мог прийти в себя от того страстного секса, которым его одарила Сибилла. Ни разу за все эти годы он не видел ее такой.
— Слышал, слышал, — раздраженно ответил Шакловитый.
Всего несколько часов назад, слушая мрачные пророчества на пленке диктофона, он и вообразить не мог, что у них будет такой секс. Все это сбивало его с толку. Он бы в жизни не признался, что шпионил за ней, но ему страсть как хотелось понять, что происходит. В последнее время дела шли очень странно. Почему Сибилла так сильно меняется каждый день? И потом, это увольнение… Она вроде правильно поступила, но тот разговор в ее кабинете… Он не представлял себе, что она может быть такой холодной, такой безразличной к его чувствам.
— А знаешь, куда? Так вот — в Троицкий монастырь.
— Ну и что?
Уже сквозь сон он вновь услышал замогильный голос с пленки:
— Да там еще нет ни одного потешного! Зачем ты стрельцов-то распустил; нагрянул бы туда врасплох, так и дело было бы в шляпе.
«В глубине души, в самой глубине вашей души гнездится теперь чудовищный страх, подспудная тревога…
— Ага — «нагрянул бы»! Потешные и Бутырский полки пошли уже давно к монастырю. Теперь и на гончих собаках верхом их не обгонишь!.
Страх оказаться человеком… который ничего не стоит.
— И, Федор Иванович! Ты, как я вижу, совсем дух потерял. Дай-ка мне десятка хоть три конных стрельцов. Увидишь, что я прежде всех поспею в монастырь и все дело улажу.
Выйдя отсюда, вы забудете эти слова, но тревога останется с вами навсегда. Она будет жить в недрах души, и вы будете делать все возможное, чтобы заглушить ее».
— Бери хоть целую сотню, только меня в это дело не путай. Удастся тебе — все мы тебе спасибо скажем; не удастся — один за все отвечай. Скажи тогда, что я тебе стрельцов брать не приказывал и что ты сам их нанял за деньги.
* * *
— Ладно, согласен. Увидишь, что я всех вас выручу из беды. А нет ли, Федор Иванович, деньжонок у тебя, чтобы стрельцов-то нанять? Одолжи, пожалуйста.
— На, вот пять рублей. Больше нет, все стрельцам давеча роздал.
В тот же момент…
— Ладно! Дай-ка мне ручку твою на счастье перед походом. Вот так! Прощай, Федор Иванович!
Лысков побежал к постоялому двору, где оставил свою лошадь, два пистолета и саблю, а Шакловитый ушел во дворец. Чермной и Цыклер, переглянувшись, молча разошлись по домам.
В баре отеля «Золотой лев», удобно устроившись в клубном кресле, Иван Раффо потягивал виски, перечитывая свои записи. Издалека донесся звон церковных колоколов – полночь.
Всю ночь Цыклер не мог заснуть. Он мучительно думал — на чей быть стороне? Кто победит? Лишь на рассвете он принял решение донести обо всем царю. Едва взошло солнце, он оседлал лошадь и поскакал в Троицкий монастырь.
Что-то было не так в этой компании. Почему такая ответственная, профессиональная и организованная управляющая держит целую толпу бездарей и не увольняет их? Опыт подсказывал, что в любой компании работает общее правило: какой начальник, такие и подчиненные. У разгильдяя сотрудники бьют баклуши, перфекционист отбирает таких же рабочих лошадок, как и он сам. У взбалмошного шефа ни на кого нельзя положиться, а у серьезного, спокойного человека каждый занят своим делом. Все достоинства и недостатки босса можно найти у его команды.
На половине дороги нагнал его Лысков с толпой конных стрельцов, спешивший к Троицкому монастырю.
— Ба! — закричал Лысков, увидев Цыклера. — Ты тоже пробираешься к монастырю! Доброе дело! Поедем вместе. Ум хорошо, а два лучше. Ты ведь знаешь, для чего я туда еду?
Иван Раффо сделал еще глоток виски.
— Знаю! — ответил Цыклер. — Поезжай скорее и не теряй времени. Жаль, что лошадь моя очень устала: я за тобой никак не поспею. Уж видно, тебе одному придется дело уладить; тогда и вся честь будет принадлежать тебе одному.
Это несоответствие осложняло ситуацию. Когда нет логики, сразу возникает много вопросов. Как говорится, нет дыма без огня.
— Видно, ты трусишь, господин полковник! До свидания! За мной, ребята! — закричал он стрельцам. — Во весь опор!
* * *
Цыклер удержал свою лошадь, которая пустилась было вскачь за понесшейся толпой.
— Если ему удастся — хорошо! — вслух размышлял он. — Я тогда ворочусь в Москву и первый донесу об успешном окончании дела царевне. Если же его встретят потешные, то, без сомнения, положат всех на месте, и я не опоздаю приехать в монастырь с доносом и с предложением услуг моих царю Петру.
Мне было не уснуть. Я, конечно, поразила Натана своей небывалой сексуальностью, но сама не почувствовала ничего, кроме гордости.
Ночью мне приснился странный сон. Я была водой, вернее, потоком воды. Я менялась, подстраиваясь под ту местность, по которой текла: гладкая и спокойная на равнинах, стремительная на спусках, необузданная в водопадах. Я двигалась – а все остальное не имело значения. В моем мире не существовало ничего важнее движения, пока надо мной не закружились три большие птицы.
– Смотрите, какая я быстрая! – похвасталась я. – Могу сбежать с горы за три минуты.
X
– Это так, – хором ответили они.
— Вот и монастырь! — закричал Лысков стрельцам. — Скорее, ребята! К воротам!
Но в их глазах не было восхищения.
Подъехав к монастырской стене, Лысков начал стучаться в ворота.
– Смотрите, какая я прозрачная! – добавила я.
— Кто там? — спросил привратник.
– Да-да, ты права, – ответили они отрешенно.
— Солдаты, — ответил Лысков. — Его царское величество приказал нам приехать сюда из Преображенского. Потешные-то еще не прибыли?
– Я одна могу нести миллионы рыб…
— Нет еще. Вы первые приехали. А вы точно из Преображенского? Мне велено лишь оттуда впускать в монастырь, и то спросив прежде — как это? Слово такое мудреное!
– Так и есть.
— Пароль, что ли?
– …и благодаря мне они попадут в море.
— Да, да, оно и есть. Ну-ка, скажи это слово.
– Хорошее дело.
— Вера и верность. Ну, отворяй же скорее ворота.
Я почувствовала, что и этот комплимент сказан из вежливости.
— Сейчас, сейчас.
– На своем пути я питаю сотни полей, мою воду пьют пшеница, рожь и кукуруза.
Ворота, заскрипев на тяжелых петлях, растворились, и Лысков въехал со стрельцами за монастырскую ограду.
– Очень хорошо, – таким же безразличным голосом проговорили они.
Царь Петр Алексеевич с матерью Натальей Кирилловной находился в это время в церкви и стоял у алтаря. Стрельцы, обнажив сабли, рассыпались в разные стороны для поисков. Двое из них вошли в церковь. Юный царь, оглянувшись и увидев двух людей, быстро приближавшихся к нему с обнаженными саблями, схватил мать свою за руку и ввел в алтарь. Стрельцы вбежали за ним туда же.
Их равнодушие подстегивало меня. Я хотела, чтобы они восхищались мной, и для этого готова была стать еще быстрее, оросить еще больше полей, превозмочь все реки мира.
— Чего хотите вы? — закричал Петр, устремив на них сверкающий взор. — Вы забыли, что я царь ваш!
– Ну а вы что умеете? В чем вы преуспели? – раздраженно бросила я.
Оба стрельца, невольно содрогнувшись, остановились.
Они переглянулись и хором ответили:
Царь Петр Алексеевич, поддерживая одной рукой испуганную мать, другой оперся об алтарь.
— У него оружия нет, — шепнул наконец один из стрельцов. — Я подойду к нему.
– Мы умеем быть самими собой.
— Нет, нет, — сказал шепотом другой, удержав товарища за руку. — Он стоит у алтаря. Подождем, когда он выйдет из церкви; ему уйти отсюда некуда!
В это время послышался конский топот, и оба злодея, вздрогнув, побежали вон из церкви.
«Пф-ф-ф! Они думают, кто-то будет восхищаться этим!» – подумала я. Видимо, они умели читать мысли, потому что сразу же добавили:
— За мной! Смерть злодеям! — воскликнул Бурмистров, въезжая во весь опор со своими солдатами в монастырские ворота. Лысков, услышав конский топот, с несколькими стрельцами выломал небольшую калитку и выбежал за ограду. Остальные стрельцы, оставшиеся в монастыре, были изрублены. Бурмистров с двумя своими людьми бросился в погоню за Лысковым, оставив лошадей у калитки, в которую было не проехать. Вскоре нагнал он Лыскова и пятерых стрельцов. Те остановились, увидев погоню, и приготовились к обороне.
— Сдавайся! — закричал Лыскову Василий.
– Нас любят за то, какие мы есть на самом деле. Те, кто любит за успехи, лукавят, их чувства ненастоящие.
Лысков выстрелил в Бурмистрова из пистолета и закричал стрельцам:
«Все бездельники так думают», – снова фыркнула я про себя.
— Рубите его!.
Пуля со свистом пронеслась мимо, и Лысков бросился на Василия с саблей, но один из потешных предупредил его, снеся ему голову и сам упал, проколотый саблей одного из стрельцов. На оставшегося потешного напали двое, а на Бурмистрова трое. Потешному удалось скоро разрубить голову одному из противников; потом он ранил другого и бросился на помощь к Василию. В это время раненый дополз до трупа Лыскова, вытащил из-за его пояса пистолет и, выстрелив в потешного, убил его. Василий дрался, как лев, с тремя врагами. Одному разрубил он голову, другого тяжело ранил, но третий ему самому нанес удар в левую руку и бросился, в лес, увидев бежавших к ним от монастыря двух человек.
– Кстати, – снова заговорили они, – ты описала, что именно умеешь делать, но так и не сказала, кто ты такая…
Василий, чувствуя, что силы его слабеют, правой рукой поднял с земли свою саблю и, опираясь на нее, пошел к монастырю. Вскоре голова у него закружилась, и он упал без чувств на землю.
Через несколько часов Бурмистров пришел в себя. Открыв глаза, увидел он, что перед ним стоят купец Лаптев и брат Натальи, а он сам лежит в постели в избе. Изба эта находилась за оградой, неподалеку от главных монастырских ворот.
Я уже открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле… Я снова собиралась говорить о своих умениях, а не о себе самой.
— Слава Богу! — сказал Лаптев. — Наконец он очнулся! Мы, Василий Петрович, думали, что ты совсем умер. Если бы не нашли и не перевязали тебя вовремя, ты бы кровью изошел!
— Спасибо, — сказал слабым голосом Бурмистров. — Как попал ты сюда, Андрей Матвеевич?
Внезапно образ величественной, полноводной реки начал таять. Ее сила и подвиги отделились от меня, и я почувствовала себя голой. То, чем я так долго прикрывалась, кануло в небытие. Вскоре река вообще пропала. Я стояла лицом к самой себе и видела то, что и должна была увидеть: маленькую девочку. Всего лишь маленькую девочку, которая ничего особенного не умела, ничего особенного не достигла. Маленькая, никому не интересная девочка. В отчаянии я подняла взгляд, и тут случилось невозможное: птицы смотрели на меня с любовью. Это было непостижимо и вместе с тем очень естественно. Они отдавали, а я брала, вот и все.
— Сегодня на рассвете услышали мы в Москве, что царь Петр Алексеевич ночью уехал из Преображенского в монастырь и разослал во все стороны гонцов с указом, чтобы всякий, кто любит его, спешил к монастырю для защиты царя от стрельцов-злодеев. Я с Андреем Петровичем и побежал в Гостиный двор, собрал около себя народ и закричал: «Друзья! Злодеи-стрельцы хотят убить нашего царя-батюшку. Он теперь в Троицком монастыре: поспешим туда и положим за него свои головы!» «В монастырь!» — крикнули все в один голос. «Кому надобно саблю, ружье, пику, — закричал я, — тот пусть бежит в мою оружейную лавку и выбирает, что кому надобно». Посмотрел бы ты, Василий Петрович, как мы из Москвы сюда скакали в телегах: земля дрожала! В каждую телегу набралось человек по десять.
В это время послышался громкий звук барабанов. Андрей, выглянув, в окно, увидел, что Преображенские и Семеновские потешные и Бутырский полки с распущенными знаменами скорым шагом шли к монастырским воротам. Перед полками ехали верхом генерал Гордон и полковник Лефорт.
— Ба! — воскликнул Андрей. — А вон и капитан Лыков со своей ротой.
— Как это полки-то так скоро сюда поспели? — спросил Лаптев, подойдя к окну.
— Видно, на крестьянских подводах прискакали, — предположил Андрей.
— Экое войско: молодец к молодцу! — продолжал Лаптев. — Сердце радуется! А это что за обоз там приехал?.. Никак все крестьяне. С топорами, косами, вилами. Эк их сколько высыпало. А впереди-то священник, кажется…
Когда толпа крестьян, предводимая священником, приблизилась, Андрей воскликнул:
— Да это же отец Павел! А крестьяне, видимо, из Погорелова!
Андрей и Лаптев долго еще смотрели в окно. Со всех сторон подходили к монастырю стольники, стряпчие, дворяне, дьяки, жильцы, дети боярские, копейщики, рейтары. Все бояре, преданные царю Петру Алексеевичу, также прибыли в монастырь. Вскоре в монастырских стенах стало так тесно, что многие из приезжавших вынуждены были оставаться под открытым небом, за оградой монастыря.
Лаптев, оставив с Бурмистровым Андрея, вышел из избы, чтобы отыскать отца Павла и порасспросить его. С трудом отыскал он его в бесчисленной толпе народа и узнал, что и Варвара Ивановна, и Мавра Саввишна с Ольгой, и Наталья с матерью хотели непременно ехать к монастырю, и он с большим трудом отговорил их от этого.
Они не успели еще закончить разговор, как все, прибывшие в монастырь для защиты государя, начали выходить на поле. Полки построились в ряд, и вскоре Петр, на белом коне, в мундире, выехал из ворот в сопровождении бояр, генерала Гордона и полковника Лефорта. Земля задрожала от криков восхищенного народа! Царь снял шляпу, начал приветливо кланяться во все стороны, и на глазах его навернулись слезы.
Бурмистров, услышав крик, попросил Андрея узнать о его причине. Тот вышел из избы, вмешался в толпу, увидел вдали царя и вместе со всеми начал кричать:
— Ура!
В это время прошла поспешно мимо него женщина в крестьянском кафтане и с косой на плече. За нею следовало человек семь крестьян, вооруженных ружьями.
— Здорово, Андрей Петрович! — сказал один из них.
— Ба! Сидоров! Как ты здесь очутился?
— Мавра Саввишна изволила сюда приехать с твоей сестрицей, с матушкой, хозяюшкой Андрея Матвеевича и с Ольгой Андреевной. Они остались вон там, в той избушке.
— Куда же вы идете?
— Не знаю. Госпожа приказала нам идти за нею.
Андрей, нагнав Мавру Саввишну, которая ушла довольно далеко вперед, спросил ее:
— Куда это ты спешишь?
— Хочу голову свою положить за царя-батюшку! Жив ли он, наше солнышко?
16
— Вон он, на белой лошади.
— Слава Богу! — воскликнула Мавра Саввишна и, оборотись лицом к монастырю, несколько раз перекрестилась.
Оскар Фирмен нахмурился.
А где же стрельцы-то разбойники? Дай мне только до них добраться, я их, окаянных!
– Вы опять хотите новый характер? – воскликнул он.
— Нет, здесь стрельцам уже не место, Мавра Саввишна.
— Вот незадача. А нет ли где хоть одного какого забеглого? Я бы ему косой голову снесла! Да вот, кажется, идут разбойники. Погляди-ка, Андрей Петрович, глаза-то у тебя помоложе. Вон, вон! Видишь ли? Да их никак много, проклятых!
– Да.
Андрей, посмотрев в ту сторону, куда Мавра Саввишна ему указывала, увидел в самом деле вдали приближавшийся отряд стрельцов.
Я была уверена, что убедила его и эти слова – просто игра.
— Что это значит? — удивился Андрей. — Они, видно, с ума сошли.
— Ванюха! — закричала Мавра Саввишна Сидорову. — Ступай навстречу. Ступайте и вы все с Ванюхой! — сказала она прочим крестьянам. — Всех этих мошенников перестреляйте.