Памфри пропустил эту фразу через свой мозговой спектроскоп. Ее банальность прошла сквозь него, как вода сквозь сито, а на табло замигало слово «привезли»: в Памфри узнали приезжего и обращались к нему как к человеку чужому в этом городе.
3
— Действительно славную, не правда ли?
Легким нажатием руки Тоцер чуть-чуть наклонил его голову набок. Памфри исподтишка наблюдал за парикмахером в зеркале. Лицо у мистера Тоцера было смуглое, шишковатое и такое длинное, что подбородок касался груди и был обрамлен лацканами белого халата. Уши размером со стандартный ломоть ветчины имели обвисшие мочки, покрытые пухом. Глаза сидели так глубоко, что, казалось, принадлежали не ему, а раку-отшельнику, устало поглядывающему на мир из черепной коробки мистера Тоцера, словно из раковины.
— Вы проездом, сэр? — Парикмахер протянул над Памфри длинную руку, которая в раздумье повисла над аккуратным рядом инструментов позади раковины. Похоже, она была готова опуститься на бритву с костяной рукояткой.
Памфри, не спускавший с бритвы глаз, ответил:
Душа и тело — вот что человек считает своим, о чем беспрестанно печется. Но надо знать, что настоящее «ты» — это не твое тело, а твоя душа. Помни это, вознеси душу свою выше плоти, соблюдай ее от всякой житейской грязи, не давай плоти подавлять ее, — тогда хорошо проживешь жизнь.
— Так и есть.
Рука двинулась дальше и подхватила ручную машинку для стрижки.
Марк Аврелий
— Краткосрочный отпуск, наверное? Хотя нет, насколько я могу судить, вы не рыбак.
— Не совсем рыбак, — подтвердил Памфри. Он почувствовал, что пока не в состоянии определить истинный характер этого «прощупывания», не может понять, кто перед ним: друг или враг. Материалы, собранные Хопджоем на этого человека, были расплывчатыми во всем, за исключением того факта, что расследование и поддерживание с ним контакта (с какой целью — не указывалось) повлекли за собой расходы, составившие на момент исчезновения 248 фунтов 15 шиллингов. Памфри быстро прокрутил все это в своей голове и пришел к выводу, что сведения обнадеживают: Тоцер, на чьей бы стороне он ни оказался, определенно имел свою цену. Он вряд ли станет по-настоящему опасен, пока эта цена не будет названа.
4
— Мне подумалось, — сказал Памфри, — может быть, друга своего встречу. Я слышал, он поселился в вашем городе год или два назад.
Говорят, что не надо любить себя. Но без любви к себе не было бы жизни. Дело только в том, что любить в себе: свою душу или свое тело.
— О так приятно встретить старого друга. То есть, я хотел сказать: встретить старого друга — приятно. — Мистер Тоцер, выстригая холодную, как лед, дорожку на шее Памфри, словно обрадовался, что его собеседник сам перевел разговор на накатанные рельсы. Он шумно выдул собравшийся на машинке черный пушок и наклонил голову Памфри в другую сторону. — Есть только одна вещь, которая приятнее, — продолжил он — заводить новых друзей. Ну, и уж если найдется что-нибудь еще более приятное, так это — заводить друзей для своих друзей. Вот я…— он выдул на шею Памфри облако талька из предмета, по виду напоминавшего сигнальный рожок от старого омнибуса, — я тот, кого можно было бы назвать собирателем друзей. Видите ли, сэр, родился я некрасивым; я это признаю и принимаю. Бесполезно идти против собственной природы. Бесполезно надеяться, что другие люди отнесутся к тебе с симпатией. Кого-то из нас любят, кого-то нет. Это все равно, что, скажем, иметь музыкальный слух. Посадите меня за пианино: я не сыграю двух нот даже ради спасения собственной жизни. И все-таки я люблю музыку. Могу ее слушать часами. Теперь дружба: она не для меня. Я это знаю. Но дружба — такая штука, про которую мне всегда хочется знать, что она — повсюду. Я радуюсь ей на расстоянии, как звону церковных колоколов. Забавно все это, правда? И сказать вам, что я делаю? Я пестую ее. Я ее подкармливаю. Всем, чем могу, я ей помогаю. Можно сказать, что знакомить людей, делать их друзьями — моя маленькая тайная миссия в этом мире. А как, сэр, — он отвернулся и опять сдул волосы с машинки, — вы сказали, зовут вашего друга?
Памфри почувствовал, что наступил критический момент. Выпущенный в него Тоцером заряд идеалистической болтовни, нудный и бессмысленный сам по себе, был задуман как вступление к этому вопросу. Имя его друга… Эти слова прозвучали в самом конце отвлекающего шквала сентиментальной чепухи; так цыганский скрипач мог бы незаметно подбросить роковую записку с последним взлетом смычка в своем чардаше.
5
Памфри решился. Когда парикмахер, раздвинув пальцы, положил их ему на голову и легким нажатием наклонил ее вперед, он дал единственный ответ, который позволил бы ему продолжить игру.
Нет такого крепкого и здорового тела, которое никогда не болело бы: нет таких богатств, которые бы не пропадали; нет такой власти, которая не кончалась бы. Все это непрочно. Если человек положит жизнь свою в том, чтобы быть здоровым, богатым, важным человеком, если даже он и получит то, чего добивается, он все-таки будет беспокоиться, бояться и огорчаться, потому что будет видеть, как все то, во что он положил жизнь, уходит от него, будет видеть, что он сам понемногу стареется и приближается к смерти.
— Хопджой, — сказал он вполголоса себе под нос. На какое-то мгновение мистер Тоцер застыл неподвижно. Памфри попытался увидеть в зеркале, изменилось ли выражение его лица, но пальцы парикмахера вдруг словно окаменели и не позволили клиенту поднять голову хотя бы на дюйм...
Затем мистер Тоцер расслабился и подкатил к креслу сбоку. Он широко улыбнулся Памфри с высоты своего роста и исполнил короткий арабеск ножницами, хватая ими воздух на уровне своей головы.
6
—Мистер Хопджой! — повторил он, всем видом показывая, что находит это имя в высшей степени симптичным. — Один из моих самых регулярных посетителей. Я хорошо его знаю. Очень хорошо. Между прочим, когда вы появились, я как раз думал: не зайдет ли он сегодня днем. Уже несколько дней прошло с… Но подумать только, вы — друг мистера Хопджоя!
Мистер Тоцер шагнул назад, встал позади Памфри и начал коротко пикировать ножницами на скудную растительность, порученную его заботам. Он по-прежнему улыбался. Но Памфри заметил над улыбкой нахмуренные брови.
Как же сделать так, чтобы не тревожиться, не бояться?
Есть только одно средство: средство это в том, чтобы жизнь полагать не в том, что проходит, а в том, что не погибает и не может погибнуть, в том духе, который живет в человеке.
— Я вот тут говорил насчет дружбы…— продолжал мистер Тоцер. — Мистер Хопджой, например, очень внимателен к своим друзьям. У меня он бывает, пожалуй, не реже трех раз в неделю. Заходит навести красоту, так сказать. Приятно знать, что и сейчас можно найти человека, который заботится о своей внешности. «Джордж», обычно говорит он, «у меня сегодня вечером встреча с другом» и подмигнет, а я обработаю его, хоть на выставку отправляй, и он зашагает по своим делам, пошутив, по обыкновению, насчет кредита…. о, кстати, сэр, вы не могли бы передать ему при встрече, что я бы с удовольствием узнал, как он поживает… а потом, позже, я представляю его вместе с другом, и, знаете, очень приятно чувствовать, что и я приложил к этому руку, помог по-своему этим людям и позаботился, чобы беды не вышло.
7
— Беды не вышло? — эхом откликнулся Памфри. — Но как это между друзьями может дойти до беды?
Делай то, чего хочет от тебя твое тело: добивайся славы, почестей, богатства, и жизнь твоя будет адом. Делай то, что хочет от тебя дух, живущий в тебе: добивайся смирения, милосердия, любви, и тебе не нужно будет никакого рая. Рай будет в душе твоей.
— Нет ничего легче, сэр. — Тоцер издал короткий смешок, шлепнув губами. — Но я вижу, вы не совсем меня поняли, не уследили за мыслью, так сказать…
8
Неожиданно открывшаяся дверь привела в действие сигнальное устройство крошечного колокольчика. Мистер Тоцер оглянулся через плечо, извинился и подошел к человеку, который подозвал его с порога заговорщицким кивком головы.
Памфри не смог разобрать ни слова из короткого приглушенного разговора. Тоцер снова появился в поле его зрения, когда вошел назад в комнату и наклонился над узким буфетом. Памфри увидел, как он достал из буфета небольшой квадратный конверт, который спрятал в руке, прежде чем вернуться к двери. Там они обменялись еще несколькими словами, произнесенными так же тихо, сопровождая их таинственными жестами, и дверь закрылась.
Есть обязанности к ближнему, и есть у каждого человека обязанности к себе, к тому духу, который живет в нем: обязанность эта в том, чтобы не осквернять, не уничтожать, не заглушать этот дух и не переставая растить его.
Вся процедура, что бы она ни означала, заняла не более минуты.
Парикмахер, неуклюже задирая свой халат, чтобы залезть в задний карман брюк, вернулся к Памфри.
— Освежить чем-нибудь, сэр? Одеколон… крем..?
9
— Нет, спасибо.
Мистер Тоцер опять взялся за ножницы, расположив их перед лицом Памфри:
— Теперь ноздри? — хищно осведомился он.
В мирских делах никогда не знаешь наверное, нужно ли делать то, что делаешь, и выйдет ли из твоего дела то, чего хочешь. Но не то, когда живешь для души. Живи для души, и ты наверное будешь знать, что надо делать именно то, чего требует душа, наверное будешь знать и то, что выйдет только хорошее из того, что ты делаешь.
— Ни в коем случае.
— Вы поступаете совершенно правильно, сэр: подрезка действительно стимулирует дальнейший рост. Лично я считаю лучшим решением проблемы, которую мы вульгарно называем «волосаты ноздри», прижигание раза два в год. — Его глаза поискали стаканчик с восковыми фитильками и остановились на них. — Знаете, как траву на железнодорожной насыпи.
10
Памфри энергично замотал головой. Он не сводил глаз с буфета. Интересно, не это ли необычное курсирование конвертов привлекло изначально внимание Хопджоя? Здесь, без сомнения, размещался некий передаточный пункт информации в сложной шпионской сети-паутине, которую он пытался проследить. Не это ли несколько навязчивое предпочтение, оказываемое Хопджоем заведению мистера Тоцера, вызвало подозрения и в конечном итоге привело к тому, что у дверей его комнаты появился немногословный, похожий с виду на рабочего, ликвидатор.
— А друзья мистера Хопджоя не могли бы случайно оказаться и вашими друзьями, сэр? — Мистер Тоцер извлек ватный валик и тщательнейшим образом очистил от волос воротник.
Как только почувствуешь страсть, похоть, страх, злобу, вспомни, кто ты: вспомни, что ты не тело, а душа, и тотчас же затихнет то, что взволновало тебя.
— Думаю, у нас найдутся один-два общих знакомых. А почему вы спрашиваете? — Памфри говорил мягко, не поддаваясь на провокацию парикмахера, чьи излияния насчет дружбы были явно рассчитаны на то, чтобы вывести его из терпения. Ему показалось, он узнает один из новейших восточноевропейских методов выуживания признаний в политических симпатиях.
Мистер Тоцер подмигнул. Или, вернее, дернул вниз шторку в глубине одного из своих темных окуляров.
11
— Дамы, сэр, я их имел в виду в первую очередь. Самые лучшие друзья.
Памфри подумалось, что слово «дамы» прозвучало как-то непристойно. Вдруг его осенило: болтовня хозяина салона приняла совершенно определенное направление, которое замечательно совпадало с другой, более распространенной противоконтрразведывательной тактикой. Цель ее состояла в дискредитации и нейтрализации ведущего расследование человека посредством приписывания ему аморальных мотивов и даже прямого вовлечения в компрометирующие ситуации.
Все наши беды оттого, что мы забываем про то, что живет в нас, и продаем свою душу за чечевичную похлебку телесных радостей.
— Не вижу никаких причин, — холодно произнес он, — почему бы моя личная жизнь могла представлять для вас хоть малейший интерес.
12
Мистер Тоцер пожал плечами и стянул с него простыню.
— Как вам будет угодно, сэр. — По голосу нельзя было сказать, что он обижен, и улыбка не исчезла с его лица, когда он нагнулся, чтобы пройтись щеткой спереди по плащу Памфри. — Я просто стараюсь помогать в таких вещах, вот и все. Можете спросить об этом…— он выпрямился и обратил на Памфри открытый, дружелюбный взгляд, — …хоть у вашего старого друга, мистера Хопджоя.
Для того, чтобы увидать истинный свет, каков он есть, надо самому стать истинным светом.
— Я в самом деле думаю, что вам не стоит волноваться насчет Брая. Он, знаете, по характеру немного «перекати-поле».
Ангелус Силезиус
Гордон Периам отнюдь не казался обеспокоенным. Его лицо — а, как чувствовал Пербрайт, это было его привычное выражение — носило печать полнейшей безыскусственности. Гладкое, скругленное мясистым подбородком, который был ему велик размера на два, оно говорило о безмятежности души, выросшей в тепличных условиях. Очертания рта были спокойными, но губы навсегда остались выпяченными вперед, как у ребенка, которого слишком долго не отнимают от груди. Даже маленькие, без мочек, уши вызывали то же впечатление детскости.
ИСТИННОЕ БЛАГО ЧЕЛОВЕКА ТОЛЬКО БЛАГО ДУХОВНОЕ
Инспектор отвел взгляд от карих глаз Периама, мягких и немигающих, и посмотрел на клин отчаянно машущих крыльями уток, который вытянулся над отелем. Мужчины расположились на скамейке у обочины приморской дороги, тянувшейся между «Нептуном» и дюнами: Пербрайт отклонил предложенный директором душный и грязный закуток в пользу того, что он сам жизнерадостно назвал «подразнить ветерок на набережной».
На деле оказалось, что ветра нет совсем, а «набережная» вряд ли являлась подходящим словом для описания вала, от которого ближайшая волна плескалась не меньше, чем в двух милях. Но, по крайней мере, морем тут пахло: прохладная и вместе с тем острая смесь запахов водорослей и просоленной глины доходила сюда сквозь жар горячего песка и ароматы желтеющей на дюнах травы.
1
— И уж конечно, — говорил Периам, — должно быть заявление — официальное, знаете ли, — что человек пропал, прежде чем вы, ребята, начнете все ворошить. А кто заявлял, что Брай исчез? — Голос был ровный, спокойный, словно вопрос задал ученый-любитель, интересующийся естественной историей.
Человек живет духом, а не телом. Если человек знает это и жизнь свою полагает не в теле, а в духе, то закуй его в цепи, и посади на железные запоры, он все-таки свободен.
— Похоже, кое-кто из соседей почуял неладное. Кроме того, вскрылись одно-два странных обстоятельства, которые, как мы полагаем, требуют разъяснения. — Взгляд Пербрайта был теперь устремлен на пароход, едва заметным мазком различимый на серо-зеленом кантике горизонта. — Видите ли, сэр, мы взяли на себя смелость проникнуть в ваш дом.
— Но… но зачем? Я не могу этого понять, инспектор. Честное слово, не могу. — Лоб Периама омрачило легчайшее выражение неодобрения.
2
Пербрайт вздохнул, словно признавая беспардонный и докучливый характер этого расследования.
— Когда, — спросил он, — вы видели мистера Хопджоя в последний раз?
Каждый человек знает в себе две жизни: телесную и духовную. Телесная жизнь, как только дойдет до полноты, так начинает ослабевать. И все больше и больше слабеет и приходит к смерти. А духовная же жизнь, напротив, от рождения до смерти все растет и крепнет.
Периам задумался.
Живи человек одной телесной жизнью, он и вся жизнь его есть жизнь человека, приговоренного к смерти. Живи же человек для души, то то, в чем он полагает свое благо, с каждым днем его жизни все увеличивается и увеличивается, и смерть не страшна ему.
— Это было как-то вечером на прошлой неделе; погодите минутку… да, в четверг вечером.
III. ОДНА ДУША ВО ВСЕХ
— А где это произошло?
— Да дома же!
1
— Вы его, следовательно, видели до свадьбы.
— Накануне, если быть точным. Мы с Дорин поженились в пятницу.
Все живые существа телами своими отделены друг от друга, но то, что дает им жизнь — одно и то же во всех.
— Понятно. А теперь, пожалуйста, расскажите мне про четверг. Вы сказали, что видели мистера Хопджоя вечером. Значит, до этого вы были не вместе?
— Нет, он еще спал, когда я вышел из дома. Я приехал сюда после завтрака, привез кое-какие вещи, мои и Дорин. Комнату мы заказали, и я планировал въехать накануне свадьбы, чтобы все было готово вовремя. Ну вот, я так и сделал. Когда вещи перенесли из машины в номер, я просто убивал время, слоняясь по округе, и возвращался в отель к ленчу и обеду. Потом отправился спать. Было еще довольно рано: часов девять, если не ошибаюсь. Я только-только задремал, когда зазвонил телефон, он стоит рядом с кроватью.
СОЗНАНИЕ БОЖЕСТВЕННОСТИ ДУШИ СОЕДИНЯЕТ ЛЮДЕЙ
Звонок был, вообще-то, довольно странный, как я теперь припоминаю, но голова у меня спросонья была не очень ясная, и я не спросил ту девушку, как ее зовут. Она просто сказала, что звонит по поручению Брая, и просила по возможности быстрее приехать. Потом повесила трубку. Ну, что мне оставалось делать? Я оделся и поехал назад во Флаксборо.
1
Брай был дома, один-одинешенек. Я, естественно, думал, что что-то произошло, но все, как оказалось, было в порядке. Он просто сказал, что хотел у меня выяснить пару вещей — о, я даже не помню, что именно: какие-то пустяки. Строго entre nous
[12], мне показалось, что он был слегка под мухой. Если бы на его месте был кто-нибудь, я бы наверняка сорвался и наговорил грубостей в ответ на такие шуточки, но на Брая обижаться и выговаривать ему — самое бесполезное дело на свете, с него все, как с гуся вода. Да к тому же, он разрешил нам пользоваться машиной, это с его стороны было очень по-товарищески.
Короче говоря, я принял во внимание, что он не очень предусмотрительно хлебнул лишнего, и немножко его пожурил. Но несколько часов прекрасного сна в ту ночь я все же потерял… Когда я появился у стойки внизу, Дор, должно быть, решила, что я прибыл прямо с гулянки. Нет-нет, только не подумайте ничего такого — Дор ужасно мила и … и преданна.
Учение Христа открывало людям то, что во всех них живет одно и то же духовное начало и что они все братья, и тем соединило их для радостной общей жизни.
Ламенэ
С этими словами Периам достал из кармана бумажный пакетик и предложил его Пербрайту. Инспектор вежливо отказался от угощения и вернулся к созерцанию горизонта. Интересно, подумал он, что бы такое значили эти конфеты: что это — рефлекс на упоминание о невесте в самый разгар медового месяца, своего рода комментарий к ее описанию?
2
— Что вы думаете о своих соседях, мистер Периам? По Беатрис-Авеню и вообще, в округе. Периам аккуратно развернул ириску.
— Весьма порядочные старушенции, большей частью. Теперь, когда мама умерла, я не часто имею с ними дело.
Для того, чтобы жить доброй жизнью, нет надобности знать о том, откуда ты явился и что будет на том свете. Думай только о том, чего хочет не твое тело, а твоя душа, и тебе не нужно будет знать ни о том, откуда ты явился, ни о том, что будет после смерти. Не нужно будет знать этого потому, что ты будешь испытывать то полное благо, для которого не существуют вопросы ни о прошедшем, ни о будущем.
— Есть среди них кто-нибудь, кто мог бы таить на вас обиду, как вы думаете?
— Уверен, что нет. А почему вы спрашиваете? — Периам жевал ириску очень медленно и сосредоточенно. Это заметно удлиняло ему щеки, придавая лицу меланхолическое выражение. «Лось», — подумал Пербрайт.
3
— Дело в том, что мы получили анонимное письмо. По-моему, не будет беды, если вы об этом узнаете. В нем содержится намек на то, что в четверг поздно вечером вы повздорили с мистером Хопджоем, очень сильно повздорили.
— Это совершеннейшая неправда, инспектор. Я говорил вам, что был слегка разозлен тем, что он меня заставил прокатиться впустую, но не думаю, чтобы я это хоть как-то выказал. И уж, разумеется, дело не доходило до ссоры или чего-нибудь подобного.
Когда мир начал существовать, разум сделался его матерью, и Тот, кто сознает, что основа жизни его — дух, знает, что он находится вне всякой опасности. Когда он закроет уста и затворит врата чувств в конце жизни, он не испытает никакого беспокойства.
— Вы приехали и потом уехали в машине Хопджоя?
Лао-Тсе
— Да, в «армстронге».
— Которую он предоставил вам для свадьбы и последующего отпуска.
4
— Совершенно верно. На весь медовый месяц. — Периам пошарил в своем пакетике, вытащил ириску в зеленой обертке и уронил ее обратно, чтобы достать другую — в розовой.
— Где вы оставляли машину на то время, пока были дома?
Для бессмертной души нужно такое же и дело бессмертное, как она сама. И дело это — бесконечное совершенствование себя и мира — и дано ей.
— Ставил в гараж.
Мало сказать, что в каждом человеке такая же душа, как и во мне: в каждом человеке живет то же самое, что живет во мне. Все люди отделены друг от друга своими телами, но все соединены тем одним духовным началом, которое дает жизнь всему.
— Вы, следовательно, думали, что пробудете там довольно долго — достаточно долго, чтобы стоило возиться с гаражом.
— Да нет, как раз не думал. Просто Брай не любит, когда машину оставляют на улице даже на несколько минут. Когда бы я ни брал ее, я автоматически ставлю ее прямо в гараж, когда возвращаюсь. — Видимо, в этот момент двойная работа — разговор и жевание — привели к тому, что Периам чуть было не пустил слюну. Он с шумом и хлюпаньем вобрал в себя воздух и прикрыл рот согнутым пальцем. — Простите: ветер в ивах.
— Мистер Хопджой, я полагаю, знал о вашем браке?
5
— Конечно.
— Он, однако, не приехал на церемонию. Периам покачал головой.
Быть в единении с людьми это большое благо, но как сделать так, чтобы соединиться со всеми? Ну, я соединяюсь с своими семейными, а с остальными как же? Ну, соединяюсь с своими друзьями, со всеми русскими, со всеми единоверцами. Ну, а как же с теми, кого я не знаю, с другими народами, с иноверцами? Людей так много, и все они такие разные. Как же быть?
— Брай убежденный холостяк. Он сказал, что если мне так хочется идти на верную гибель, он, по крайней мере, не собирается мне в этом потворствовать. Это его обычная манера выражаться, знаете ли, — очень книжная и официальная.
Одно только средство: забыть о людях, не думать о том, чтобы соединяться с ними, а думать о том, чтобы соединиться с тем единым духовным существом, которое живет во мне и во всех людях.
Последовала пауза. Нахмурившись, Периам скатал обертку от ириски в плотный шарик.
— Послушайте, мне неясно, что это за анонимное письмо… И что вообще происходит?
6
Пербрайт пристально посмотрел на него.
— А происходит вот что, мистер Периам. Мы считаем, что мистер Хопджой, по-видимому, несколько пострадал. В вашем доме.
Жевание прекратилось.
Когда подумаешь про те миллионы и миллионы людей, которые живут такой же, как и я, жизнью, где-то за десятки тысяч верст, про которых я никогда ничего не узнаю и которые ничего не знают про меня, то невольно спрашиваешь себя: неужели между нами нет никакой связи, и мы так и умрем, не узнав друг друга? Не может этого быть.
— Пострадал? Что значит — пострадал?
И правда, что этого не может быть. Как ни странно это, я чувствую, знаю, что есть связь между мною и всеми людьми мира, и живыми, и умершими.
— Речь идет об убийстве.
На лице Периама не отразилось ничего совершенно. Пербрайт уже начал сомневаться, расслышал ли его собеседник последние слова. Но тут он увидел, как задвигались бледные толстые губы:
В чем эта связь, я не могу ни понять, ни высказать, но знаю, что она есть.
— О, боже…— Периам с трудом выдавил эти два слова; они прозвучали как молитва человека с затянутой петлей на шее. — Но это ужасно… Я… Послушайте, вы хотите сказать, что вы…
— Нет, сэр, тела мы еще не нашли. На данный момент лично я полагаю, что мы его никогда и не найдем.
7
Периам осторожно провел ладонью по лбу, словно ощупывая невидимую рану.
— Инспектор, вам в самом деле придется мне рассказать, что все это значит. Может быть, я покажусь вам глуповатым, но, как перед Богом, я не имею ни малейшего представления о том, на что вы намекаете. Почему вы считаете, что с Браем непременно должно было что-то случиться?
Кто-то сказал мне, что в каждом человеке есть много и очень хорошего, братского, любовного и много очень дурного, жестокого, небратского, нелюбовного и что потому, как он расположен, один и тот же человек бывает иногда добрым, как ангел, а иногда злым, как черт. И это совершенная правда.
— Вы можете, — спросил Пербрайт в свою очередь, — подсказать нам, где мы можем поискать мистера Хопджоя?
Вид чужих страданий вызывает в одних людях жалость, а в других досаду. Даже один и тот же человек, глядя на страдания людей, иногда жалеет, а иногда как будто радуется.
— Думаю, я мог бы назвать вам немало таких мест. Он очень много разъезжает. Я же вам говорил.
Я и на себе замечал это. Иногда жалеешь не только людей, но всякое живое существо, а другой раз чужие страдания не только не трогают тебя, но смотришь на них как будто с удовольствием.
— Без машины?
Происходит это оттого, что мы познаем все на свете двумя разными способами. Один способ в том, что мы признаем себя отдельным существом ото всех других. Тогда мы не можем ко всем этим чужим нам существам чувствовать ничего, кроме равнодушия, зависти, ненависти, злости. Другой же способ познания в том, что все другие существа мы считаем связанными с нами, считаем, что мы то же самое, что и они. При этом способе познания все существа кажутся нам тем же, чем и наше «я», и потому, если они страдают, мы страдаем вместе с ними, любим их.
— Ну, есть поезда, автобусы.
— Вы, следовательно, говорите о довольно длительных поездках?
Один способ познания разделяет нас друг от друга непробиваемой стеной, другой убирает стену, и мы сливаемся в одно со всеми. Один способ научает нас признавать то, что все другие существа не «я», а другой учит тому, что все существа то же «я», какое мы сознаем собою.
— Он ведь знал, что мы с Дор женимся, и вполне мог уехать на какое-то время. Нет никаких причин, почему бы ему самому не взять небольшой отпуск.
По Шопенгауэру
— Он не поставил в известность своих работодателей, сэр. Они встревожены, как и все мы.
8
— Работодателей?
Чем больше живет человек для души, тем ближе он чувствует себя со всеми живыми существами. Живи для тела, и ты один среди чужих; живи для души, и тебе все родня.
— Вы знаете его начальство, мистер Периам? Периам отвел взгляд в сторону.
9
— Даже не знаю, как я должен отвечать на этот вопрос. Вообще-то, я имею на этот счет достаточно полное представление. Видите ли, Брай, мама и я — мы были такими большими друзьями, что все это как-то само собой выплыло наружу.
Река не похожа на пруд, и пруд не похож на бочку, и бочка не похожа на ковш с водой. А и в реке, и в пруду, и в бочке, и в ковше одна и та же вода. Так же и все люди разные, но дух, живущий в них, во всех один и тот же.
— Это понятно.
Лицо Периама просветлело.
— Разумеется, дальше нас это не пошло. — Он опять посмотрел в глаза Пербрайту. — Я полагаю, вы, ребята, тоже были в курсе все это время.
10
— Полиции была предоставлена та информация, которую работодатели мистера Хопджоя сочли необходимой.
— Что ж, тогда, — с живостью заговорил Периам, — вы понимаете, почему время от времени старина Брай тихо исчезал, ни с кем не попрощавшись. Иногда эти парни не бывают дома годами, и даже их собственные жены не знают, куда они делись.
Только тогда человек понимает свою жизнь, когда он в каждом человеке видит себя.
— А как долго в среднем длились эти исчезновения мистера Хопджоя, сэр?
— Вообще-то, нельзя сказать, чтобы они были очень долгими. Довольно часто он просто не приходил ночевать. Иногда две-три ночи подряд.
11
— И вас это никогда не тревожило?
— Пожалуй, нет. Иногда это несколько раздражает: не знаешь, запираться на ночь или оставлять дверь открытой. Но в конце концов, он делает страшно важное дело. Я хочу сказать, мы бы все попались, как куры в суп, если бы этой работой никто не занимался.
Поговори с человеком, вглядись хорошенько в его глаза, и ты почувствуешь, что ты родня ему, что ты как будто прежде, давно знал его. Отчего это? Оттого, что то, чем ты живешь, одно и то же в тебе и в нем.
— Вы тут не так давно обмолвились, что мистер Хопджой показался вам пьяным, когда вы вернулись домой в прошлый четверг ночью. Он часто выпивал — я имею в виду, выпивал достаточно сильно?
12
— Трудно сказать, инспектор. Видите ли, хотя у нас с ним совсем дружеские отношения, когда мы оба дома, мы практически никуда не выходим вместе, поэтому я не могу поклясться, что он завсегдатай пабов или других мест в этом роде.
— Но вы бы не удивились, если бы это оказалось так? Я вас правильно понял, мистер Периам? Тем более, что это весьма обычное времяпрепровождение.
В каждом человеке живет тот дух, выше чего нет ничего на свете, и потому, чем бы ни был человек в мире: царем или каторжником, архиереем или нищим, — все равны, потому что в каждом живет то, что выше всего в мире. Ценить и уважать царя или архиерея больше, чем нищего или каторжника, все равно, что ценить и уважать одну золотую монету больше другой, потому что одна завернута в белую, другая, в черную бумажку. Нужно всегда помнить, что в каждом человеке та же душа, что и во мне, и что поэтому обращаться с людьми надо со всеми одинаково, с осторожностью и уважением.
Периам грустно улыбнулся.
13
— Вам бы не удалось склонить к этому мнению мою матушку. Я не к тому, что она была против развлечений вообще, но пьяниц она просто не выносила. Забавно, но она никогда не замечала, если Хопджой иной раз был навеселе.
Главное в учении Христа, это то, что Он всех людей признавал братьями. Он видел в человеке брата и потому любил всякого, кто бы он ни был и какой бы он ни был. Он смотрел не на внешнее, а на внутреннее. Он не смотрел на тело, а сквозь наряды богатого и лохмотья нищего видел бессмертную душу. В самом развращенном человеке Он видел то, что могло этого самого падшего человека превратить в самого великого и святого человека, такого же великого и святого, каким был Он сам.
Периам рассеянно пошарил в кульке, который продолжал сжимать в руке, вынул из него ириску и начал ее разворачивать. Потом, передумав, плотно завернул — бумажку. Он поднял глаза и увидел, что Пербрайт смотрит на него.
по Чаннингу
— Не хочу портить аппетит перед ленчем. Вообще-то, мне бы пора уже возвращаться.
Он поднялся и выжидательно взглянул на Пербрайта. Полисмен поначалу даже не шевельнулся, а потом покачал головой:
14
— Знаете, мистер Периам, так дело не пойдет, и я думаю, вы согласитесь со мной.
Периам медленно опустился на самый край скамейки вполоборота к инспектору.
Дети мудрее взрослых. Ребенок не разбирает звания людей, а всей душой чувствует, что в каждом человеке живет то, что одно и то же и в нем и во всех людях.
— Почему вы так говорите? Что не пойдет?
— Пять минут назад вас глубоко потрясло мое предположение о том, что ваш друг был убит. А теперь вы боитесь испортить себе аппетит перед ленчем.
15
Периам набрал воздуха, чтобы ответить, поколебался несколько секунд и тихо сказал:
— Да нет, я думал о Дор: она будет беспокоиться, куда это я запропал. Конечно, я расстроен. Ужасно. Я просто из тех людей, которые не всегда показывают свои чувства. И в любом случае, вы ведь еще не сказали мне, что же, по вашему мнению, произошло.
Если человек не видит в каждом ближнем тот же дух, который соединяет его со всеми людьми мира, он живет, как во сне. Только тот проснулся и живет по-настоящему, кто во всяком ближнем видит и себя и Бога.
— А не сказал я вам этого, мистер Периам, потому, что вы, как мне кажется, скрыли от меня правду относительно вашего позднего визита домой в прошлый четверг.
Периам опустил глаза.
ОДНО И ТО ЖЕ ДУХОВНОЕ НАЧАЛО ЖИВЕТ НЕ ТОЛЬКО ВО ВСЕХ ЛЮДЯХ, НО И ВО ВСЕМ ЖИВОМ
— Вы правы, я действительно немного приврал.
— Зачем?
1
— Это было до того, как вы рассказали… ну, про Брая. И я не хотел впутывать в эту историю Дорин. Шум-то поднялся из-за нее.
— Значит, ссора все-таки была?
Мы сердцем чувствуем, что то, чем мы живем, то, что мы называем своим настоящим «я», то же самое не только в каждом человеке, но и в собаке, и в лошади, и в мыши, и в курице, и в воробье, и в пчеле, даже и в растении.
— Э-э… да, боюсь, что была. Что-то вроде ссоры, но крайней мере. — Мышцы его лица напряглись. — Правда, игра шла в одни ворота. Брай наорал на меня, если уж вам так нужно это знать. Наверное, я это заслужил, но и он тогда, что называется, спустил собак. Кстати, то, что я говорил насчет двух-трех рюмок, которые он пропустил перед встречей, все так и было — наверное, решил поднабраться пьяной удали, чтобы мне все высказать.
2
Пербрайт следил за руками Периама. Крепко сжав их в кулаки, он тыкал ими в свои бедра — словно тесто месил — занимался, надо полагать, самоистязанием.
Если сказать, что птицы, лошади, собаки, обезьяны совсем чужие нам, то почему же не сказать, что и дикие, черные и желтые люди чужие нам? А если признать таких людей чужими, то с таким же правом могут черные и желтые люди признать чужими белых. Кто же ближний? На это есть только один ответ: не спрашивай, кто ближний, а делай всему живому то, что хочешь, чтобы тебе делали.
— Дело в том, — продолжал тем временем Периам, — что Дорин была невестой Брая. Они встречались уже довольно долго. Он раз или два приводил ее в дом, еще когда мама была жива. Потом она стала приходить гораздо чаще, после того как мама умерла, я хочу сказать. Она настояла на том, чтобы иметь свой ключ, и заходила привести дом в порядок два или три раза в неделю. Магазинами тоже занималась в основном она и готовила нам очень часто. Дор, знаете, вообще молодчина.