«На разных участках сербско-хорватской границы отмечаются серьезные столкновения, вызванные бессмысленным уничтожением сербского населения в Боснии».

К рассвету я уговорил себя, что пора сматывать удочки. Признаваться в своих преступлениях мне не хотелось. Но не хотелось также, чтобы мне – как было обещано – подбородок напрочь отрезали, хотя подобная угроза и была слишком абсурдной, чтобы оказаться реальной. Вообще-то мне хотелось отправиться на юг и добраться до границы. И я, возможно, сумел бы это сделать – кто знает? Однако – нет, ты только представь себе, Берк! – некое странное сентиментальное чувство, возникшее в моей душе при виде фальшивых фронтонов спящей Индианолы, повлекло меня через весь город, и я, бредя в последний раз, как мне казалось, по пустынной главной улице, столкнулся с тем единственным человеком, который не спал в столь поздний час: с оборванным старомодным старичком, явно местным, явно направлявшимся домой, но прервавшим свой путь из-за чего-то, замеченного им далеко в море. Когда я с ним поравнялся, он, повернувшись ко мне, попросил:

– Сынок, посмотри-ка туда. Может, сумеешь мне сказать, что там такое к берегу приближается?

Кажется, что это сообщение только что поступило из бывшей Югославии. На самом деле это донесение, которое немецкая служба безопасности в 1942 году отправила шифровкой-молнией из Белграда в Берлин. Независимая Хорватия стала союзницей нацистской Германии, но даже немецким фашистам претила необузданная жестокость хорватских националистов, расправлявшихся с сербами. Немцы предпочитали убивать строго по инструкции — ничего личного, только выполнение долга перед нацией.

7 апреля 1941 года имперский министр народного образования и пропаганды, руководитель столичной партийной организации доктор Йозеф Геббельс записал в свой дневник пропагандистскую директиву: «Льстить хорватам, разжигать ненависть к сербам».

Знаешь, Берк, я никогда не утверждал, что ясно понимаю, какой поворот судьбы свел нас с тобой вместе. Такова странная особенность памяти: вспоминая какой-то определенный момент, я сразу же вспоминаю и множество всяких связанных с ним подробностей, которые ранее от меня ускользали, и мне начинает казаться, будто я только что сам их придумал, хотя я сразу же подтверждаю: «Да, это действительно так; и это, и это». Но ту ночь, когда я впервые увидел тебя, я всегда помнил абсолютно отчетливо. Я и сейчас помню и бледную луну в розоватой полосе неба над морем, и сваи доков, обнажившиеся во время отлива, и похожие на башни старинных замков каменные рифы, отражения которых качались вверх и вниз на гладкой, как шелк, спокойной воде залива Матагорда. Помню, как маленькие рыбачьи лодки, таща за собой снасти, направлялись домой, а среди них покачивалась шлюпка, только что отчалившая от мрачной громады судна «Саплай». Ничем не примечательная шлюпка – если не считать того, что в ней находилось.

Зто был излишний труд — первое в истории самостоятельное хорватское государство, которое возникло благодаря Гитлеру и Муссолини, само стремилось к этнической чистоте.

– Это лошадь, – сказал я старичку.

Избавиться от инородцев было непросто: из шести миллионов населения хорватов было лишь немногим более половины. Остальные — сербы и босняки. Евреев было сорок тысяч. Через несколько дней после провозглашения Хорватского государства был принят закон «О защите чести народа», в котором говорилось, что каждый, кто оскорбил честь хорвата, будет наказан смертной казнью.

– Ты уверен?

— Хорватское государство отвергает существовавшую доселе правовую точку зрения, будто все люди равны, — заявил министр юстиции Хорватии Пук.

Нет, это и впрямь оказалось не лошадью. И по мере того как шлюпка подходила все ближе к берегу, странный силуэт неведомого существа начал обретать отчетливую форму: длинная и гибкая, как у змеи, шея, лохматая грива, огромная голова с глазами-перископами, медленно поворачивавшаяся то в одну, то в другую сторону, и пасть с такими зубами, которые по размеру вполне походили на колышки для палатки. А его горбатая спина напоминала холм, и с этого «холма» утренний бриз сдул легкое облачко пыли, скопившейся за шесть месяцев плавания по морю.

25 апреля было запрещено использование кириллицы как принадлежность чуждой сербской культуры.



* * *

30 апреля принят закон о «защите арийской крови» от евреев.

25 ноября того же, первого года правления, принят декрет о сооружении трудовых и концентрационных лагерей в качестве профилактической меры против «нежелательных и опасных лиц».

К тому времени, как Джолли и его команда переправили с борта судна на берег еще тридцать три таких животины, на балконы и крыши уже успела высыпать вся Индианола. Вас поместили в загон, который мгновенно окружила толпа рядов в двадцать толщиной; казалось, люди попросту спятили от столь необычного зрелища. Впрочем, и вы, верблюды, тоже вели себя не слишком спокойно – еще бы, вы столько времени провели в корабельном трюме и теперь вовсю наслаждались свежим воздухом, землей под ногами и небом над головой. Вы толкались, издавали самые невероятные звуки – ревели, рыгали, рычали, – то и дело стряхивали с себя тучи пыли и терлись шеей о ветви деревьев. А вокруг вашего загона звучали самые дикие, чудовищные, прямо-таки клеветнические предположения, смешанные, однако, с благоговейным трепетом: что это, черт возьми, за твари такие? Огромные, зубастые, орут оглушительно, и зачем только этих жутких козлов за мощную сетку упрятали? И для чего вообще их сюда привезли? Впрочем, за эту сетку никто даже палец сунуть не осмеливался, а Джолли расхаживал внутри загона с уверенностью человека, охраняющего некий непонятный, но явно драгоценный груз. Постепенно общественности стало известно, что эти животные называются верблюдами и принадлежат Генри Константину Уэйну, тому дьявольски красивому малому, который собрал их в самых разных странах Востока благодаря нескольким левантийским парням, которые некоторое время терроризировали город, но вскоре были отправлены в Сан-Антонио вместе с верблюдами, которым предстояло служить в кавалерии в качестве вьючных животных. Мысль о том, что наши бравые парни взгромоздятся на этих страшилищ, вызвала новый всплеск оскорблений в адрес твоих собратьев, Берк; но с особой издевкой местные жители относились к твоим более мелким сородичам, двугорбым верблюдам. Интересно, веселилась толпа, где же будут сидеть наши замечательные кавалеристы? Неужели между горбами? Нет, вы только представьте, как наш отважный генерал Ли^[20] взгромоздится на одного из этих уродов! И на этих людей не произвело ни малейшего впечатления то, какое долгое плавание только что перенесли эти стойкие животные; для них, видимо, никакого значения не имело бы даже их умение летать – если б они действительно такой способностью обладали. С точки зрения американских обывателей, они во всех отношениях выглядели неправильно – с одной стороны, на львов похожи, а с другой, у них какое-то странное вымя на спине, да еще и вверх тормашками повернутое! Ну разве ж не умора? Да индейцы просто со смеху помрут!

В итоге гордость Джолли не выдержала. Легко взобравшись на спину твоего огромного белого кузена, Берк, который для этого послушно опустился на колени прямо посреди загона, и стоя на спине этого великана, он, не обращая внимания на всякие презрительные замечания, долетавшие из толпы, во всеуслышание сообщил, что верблюда, на спине которого он стоит, зовут Сеид и он способен нести на себе груз весом более пятнадцати сотен фунтов в течение девяти дней, не получая при этом ни глотка воды. И если присутствующие здесь, продолжал Джолли, сумеют собрать достаточно большой груз, под которым его верблюд не сможет подняться на ноги, то он, Хаджи Али, уроженец Измира, подарит свое животное городу, поскольку этот верблюд его собственный.

То, что происходило в девяностых годах XX столетия на территории бывшей Югославии, многие считали проявлением древнего, иррационального конфликта, который избавит нынешних лидеров южных славян от всякой ответственности за пролитую кровь.

Что тут началось! Я и припомнить не могу, когда еще жители Индианолы пребывали в таком лихорадочном возбуждении. Сперва они сновали из дома на улицу и обратно, вынося всякие котелки, чайники и сковородки, а потом, опустошив кухонные полки, потащили бутыли с виски, утюги, мешки с зерном и даже ночные горшки; в ход пошли также масляные светильники и женские нижние юбки. Вдоль дороги горами высились тюки сена. Подогнали повозки из прачечных, и мешки с бельем и одеждой стали передавать Джолли, стоявшему на спине Сеида. Он на лету подхватывал отдельные сапоги и жакеты, выкрикивая слова одобрения тем, кто стоял внизу, а также подбадривал нерешительных: да-да, сэр, давайте мне вон ту скрипку и это ведро тоже отлично подойдет. Он все время улыбался и легко решал головоломку веса и объема, а гора вещей на улице вокруг него все росла, точно на распродаже.

Конечно, есть люди, которые считают аргументом всю историю, — от битвы при Косово до лишения сербских военных поселений их прав под австрийским владычеством. На самом деле настоящий конфликт между сербами и хорватами зародился в XX веке.

Наконец с берега приволокли старинное пушечное ядро, поместив его в прочный холщовый мешок, который подвесили с одной стороны к напоминавшему качели седлу Сеида, а с другой стороны в такой же холщовый мешок для противовеса посадили ребенка. Сеид продолжал спокойно лежать, подогнув колени, и было видно, что каждый новый предмет слегка замедляет его дыхание, однако перегруженные ребра верблюда продолжали равномерно подниматься и опускаться. Джолли кружил возле него, то подтягивал подпругу, то что-то подправлял, посмеивался и время от времени вытирал его мохнатую морду, когда у животного из пасти начинала обильно выступать пена.

Первое открытое проявление враждебности между сербами и хорватами историки датируют 1902 годом, когда сербы стали отрицать возможность самостоятельного существования хорватского государства. Никола Стоянович, сербский журналист в Загребе, написал тогда статью с провокационным названием: «Или вы будете сокрушены, или мы». Статья вызвала антисербские волнения.

Наконец лавки Индианолы, похоже, опустели, и Джолли велел верблюду встать. Сеид шевельнулся, точно пробуждаясь ото сна, неуверенно качнулся вперед и вверх, потом вернулся в прежнее положение, распрямил верхнюю часть ног, затем нижнюю, с кожистыми, голыми, как подушечки большого пальца, коленями, а затем воздвигся, высоченный, как виселица, вознеся своего седока с такой легкостью, словно тот был просто еще одним небольшим дополнительным горбом. Когда он поднялся во весь рост, из пасти у него так и повалила пена, а жилы под кожей напряглись и надулись. Невообразимый груз сперва немного съехал влево, потом немного вправо, и Сеид с силой вздохнул – то ли от чрезмерного напряжения, то ли от ощущения одержанной победы – и пошел. Один шаг, второй. Вся Индианола, затаив дыхание, следила за этим невероятным животным, воплощавшим в себе такие их желания и потребности, о которых они и не подозревали, пока возможность их осуществить сама не приплыла к ним в руки. А Сеид между тем продолжал шаркающим шагом удаляться от них и даже ни разу не пошатнулся под тяжестью всего собранного имущества. Еще несколько шагов, и он оказался напротив того места, где за оградой стоял я. У меня прямо сердце в пятки ушло. И знаешь, Берк, когда они проходили мимо, Джолли только глянул на меня сверху, а я, вытащив из кармана nazar, сунул его прямо ему в ладонь. Верблюд при этом даже не покачнулся, он только вздохнул, почувствовав прикосновение руки Джолли, и снова двинулся вперед по главной улице города, ступая ровно и плавно – казалось, по земле катится какой-то большой четырехколесный возок, до предела нагруженный сумасшедшим торговцем всякими горшками и сковородками, трубами и сапогами, а также то ли пятнадцатью сотнями, то ли пятнадцатью тысячами фунтов хлопка, муки, сена и белья. Сеид шел, и следом за ним над крышами Индианолы повисала нерушимая тишина.

Тем не менее, эта вражда стала серьезной только в 1918 году, когда сербов и хорватов к их общему недовольству объединили в одно государство. В Югославском королевстве сербы стали старшим братом, а все остальное было следствием.



Хорватское националистическое движение зародилось как ответ на претензии сербов на ведущую роль в Королевстве сербов, хорватов и словенцев. Романтически настроенные немногочисленные хорватские националисты мечтали о своем государстве как оплоте римского христианства против сербско-греческого православия и исламских «турок».

* * *

Лидером националистов, а затем и главой первой независимой Хорватии стал Анте Павелич. Он родился в семье железнодорожника в Герцеговине в 1889 году, закончил юридический факультет, вступил в «Хорватскую партию права», которая выступала против единой Югославии. Павелич не был одаренным оратором или умелым демагогом. Тем не менее, он был избран в загребский городской совет, а в 1927 году получил депутатский мандат и возможность высказывать свое мнение с трибуны скупщины в Белграде.

Никакой особой цели я не преследовал, когда много дней тащился по пятам за вьючным обозом, который Джолли и его приятели-погонщики вели куда-то в глубь страны. Наверное, мне было просто любопытно и хотелось побольше узнать и о верблюдах, и о тех, кто за ними ухаживает, и о солдатах, которые вас всех охраняли и вели через болота. Я шел пешком, и мне приятно было видеть впереди тонкую черную линию верблюжьего каравана. А еще ужасно интересно было смотреть, как вас расчесывают и под конец каждого дня поят водой. Я, затаив дыхание, наблюдал за тем, как Джолли каждое утро седлает Сеида – седло походило на изящный стул, обтянутый кожей и украшенный потрясающими зелеными и белыми шевронами; оно плотно прилегало к плечам верблюда, а его передняя лука в форме трезубца торчала вверх, точно вытянутая лапа какого-то древнего окаменелого зверя.

Столкновения сербов и хорватов на националистической почве вскоре вылились в политический террор. По всей стране проходили манифестации. Полиция применила силу, и пролилась кровь. 19 июня 1928 года прямо в скупщине сербский националист Пуниша Рачич выхватил пистолет и стал стрелять в членов фракции «Хорватской крестьянской партии», которая имела вторую по значению парламентскую фракцию. Глава партии Степан Радич был смертельно ранен.

Мне казалось, будто я пребываю в волшебном сне, когда я, пока никем не обнаруженный, наблюдал за всем этим, устроившись на ночь на опушке леса под деревом, но достаточно близко от стоянки, чтобы слушать потрескивание костра и негромкие разговоры погонщиков, вылавливая в них какие-то полузабытые слова, непонятным образом застрявшие в моей памяти – парень, отец, Бог, – и произносились эти слова с какими-то странно знакомыми интонациями, словно я и впрямь сплю и мне снится раннее детство.

Радич придерживался не самых радикальных взглядов. Он был сторонником самостоятельности Хорватии внутри единого государства и некоторое время даже занимал пост министра просвещения в югославском правительстве. В 1924 году он побывал в Москве, где его партию приняли в состав Крестьянского Интернационала. Советские руководители считали Степана Радича и его партию борцами за национальное равноправие. Сербские политики считали контакты Радича с Москвой преступными. Степан Радич скончался от ран 8 августа. Коминтерн назвал убийство «передовых вождей» «Хорватской крестьянской партии» попыткой «господствующей сербской буржуазии» подавить возмущение «угнетенных провинций против сербской гегемонии».

В ответ на убийство Радича один из сторонников Анте Павелича в кафе в Загребе убил известного журналиста, сторонника единой Югославии. Смерть популярного хорватского политика помогла Павеличу выдвинуться на первые роли. 1 декабря 1928 года митинг в Загребе потребовал выхода Хорватии из единого государства.

И, конечно, я кое-что стащил в тот самый первый раз, когда, пробравшись в лагерь, присел под оградой вашего загона – подвиг весьма скромный, потому что я был уверен, что старый левантиец, стоявший ночью на страже, меня не заметит. А ты, Берк, тогда сразу подошел, стал меня рассматривать, а потом за морковкой, которую я держал в руке. Я совсем притих и даже не пошевелился, почувствовав прикосновение твоей морды, покрытой довольно-таки жесткой шерстью, когда ты взял у меня угощение. Поскольку в тот раз у меня все прошло весьма удачно, я, естественно, предпринял новую попытку, не понимая, что опасаться следует вовсе не часового и не солдат, а представителей твоего племени – ибо верблюды мгновенно замечают, что их обошли в смысле кормежки, и поднимают дьявольский рев. В общем, мне пришлось вслепую продираться сквозь колючие кусты, слыша позади крики и оружейные выстрелы. Слава богу, хоть луна еще взойти не успела.

С тех пор каждый вечер Джолли выходил на самый край стоянки и негромко окликал меня: «Мисафир^[21], ты еще тут?»

Распри между «братскими» народами разгорались. Правительство ушло в отставку. В стране возник политический кризис. Король Александр 6 января 1929 года отменил конституцию, распустил парламент и объявил об установлении королевской диктатуры в надежде укрепить государство. Иначе говоря, он взял всю власть в собственные руки. Правительство возглавил сербский генерал Петр Живкович.

А я, прижавшись к пересохшей земле, старался даже не дышать, и Джолли через некоторое время возвращался к костру, где тут же возобновлялась привычная беседа.

3 октября 1929 года король переименовал страну в Югославию и запретил все политические партии, основанные на этнических, религиозных и региональных принципах. Это усилило сепаратистские настроения в стране. Анте Павелич основал «Повстанческую хорватскую революционную организацию» («Усташа хрватска революционарна организация»), Усташи стали называть Павелича вождем — поглавником.

Так прошло еще дней пять, а как-то ночью в загон с верблюдами попытались проникнуть какие-то незадачливые растлеры^[22]. Судя по их отчаянным воплям, стало ясно, что они совершенно не представляли, на какую породу скота охотятся, и их жалкая попытка кого-то украсть окончилась полным провалом, если не считать того, что верблюды разбежались. Скорчившись под деревом в темноте, я считал постепенно смолкающие выстрелы и все пытался заставить себя встать и броситься помогать погонщикам верблюдов – еще не скоро, уверял я себя, Господь Всемогущий услышит, что люди говорят о таком герое, как я, – но вылезти из спального мешка никак не решался, хотя погоня продолжалась довольно долго. А когда я все-таки наполовину выбрался из мешка, вдруг стало почти совсем тихо. Теперь до меня доносились лишь отдельные негромкие восклицания, свидетельствовавшие о том, что нашли того или иного верблюда, и тут вдруг кто-то тяжело вздохнул прямо у меня над головой, и это оказался ты, так ведь, Берк? Топ, топ, топ – мягко ступая своими могучими ногами, ты подошел к моему позорному укрытию и сразу же сунул морду в мой дорожный мешок, словно делал так уже тысячу раз. Обнаружив остатки моего ужина, ты быстренько с ними разделался, а я услышал голос Джолли, который подошел к нам, чтобы тебя забрать:

Когда Павеличу пришлось бежать из Югославии, опеку над ними взял хозяин Италии Бенито Муссолини. Дуче видел в поглавнике свою уменьшенную копию. Он рассчитывал так или и иначе присоединить Хорватию к Италии. Павелич с семьей разместился на красивой вилле в Болонье под охраной итальянских полицейских, а несколько сот его горячих сторонников проходили боевую подготовку в двух лагерях на территории Италии.

– Ну что, мисафир, верблюда-то потруднее спрятать, чем mati моей матери.

С 1931 года начался усташеский террор. В поездах, которые следовали по маршруту Вена-Белград, несколько раз взрывались бомбы. 9 октября 1934 года в Марселе убили югославского короля Александра вместе с министром иностранных дел Франции Жан-Луи Барту. Им предстояли переговоры, цель которых состояла в том, чтобы обеспечить широкое участие Югославии во французской системе безопасности.

И он увел тебя в загон, а я с тех пор стал спать возле их костра и больше никуда не убегал и не прятался, пока мне не пришлось это сделать.



* * *

Король Александр приплыл во Францию на крейсере «Дубровник». Министр Барту встречал его в порту. Но не успел автомобиль выехать из марсельского порта, как на подножку вскочил выбежавший из толпы боевик. Югославский король был убит на месте. Александру было всего сорок пять лет. Сербские короли умирали молодыми. Смертельно раненный французский министр скончался через несколько часов.

Донован как-то рассказывал мне, что в мире существует два типа людей: те, кто дает имена своим лошадям, и те, кто имен им не дает. К тому времени я всего раза два ездил верхом и, естественно, причислял себя к последним. Но вскоре это оказалось абсолютно несправедливым как по отношению ко мне, так и по отношению к другим погонщикам верблюдов из компании Джолли.

Сеид – восемь футов в холке – был, разумеется, вожаком стада и «пилотом» вьючного каравана, однако нрав у него был отвратительный. Самый крупный из дромадеров, он мрачно и презрительно, сверху вниз, смотрел на своих кузенов меньшего размера. Но еще хуже было то, что его приходилось на ночь стреноживать, поскольку особый запас злобного презрения он приберегал для одного из представителей своего рода по кличке Тулли, или Большой Рыжий, которого, видимо, считал козлом отпущения и постоянно кусал, бил ногами и оплевывал. Давняя дружба Сеида и Джолли началась еще в те дни, когда они вместе сражались против немцев в Алжире. «Не дай бог, чтобы они вместе на немца наткнулись – оба прямо бешеные становятся», – как-то поведал мне ночной сторож.

В короля стрелял боевик из «Внутренней македонской революционной организации» Владо Черноземский. Македонские националисты ненавидели югославского короля не меньше, чем хорватские. Усташи участвовали в организации этого теракта. Владо Черноземского полицейские застрелили на месте. Поймали и судили троих его подельников, все они оказались усташами.

Сторожа звали Йоргиос – или по-здешнему Джордж, – и он был совсем старый: морщинистое лицо, грустная задумчивая улыбка и привычка вечно курить свою изогнутую трубку. Хотя никто, похоже, не был уверен, действительно ли Джордж так стар, как кажется, или же эти морщины, избороздившие его лицо, являются следствием какого-то тяжкого горя; впрочем, с морщинами он выглядел настоящим патриархом, и люди невольно к нему тянулись. Особенно женщины. Большую часть пути он шел, пошатываясь. Но не потому, что любил выпить. И не потому, что у него ноги были неодинаковой длины. Каждые несколько минут он останавливался, с беспокойством ковырял у себя в ухе, потом блаженно вздыхал и сообщал: «Mal due debarquement. Tu comprends?»^[23]

После убийства Александра королем стал совсем еще юный Петр II, а принцем-регентом Павел (племянник Александра).

По-французски я немного понимал – научился у проституток из Луизианы – и в итоге, сложив два и два, решил, что Джордж страдает от последствий морской качки. Я спросил, не из Франции ли он родом. Но он покачал головой: нет, из Греции. «Из Эллады» – так он сказал. Джордж, наверное, на фронте был наводчиком, он всегда очень точно на все указывал. Ткнет своим узловатым пальцем в небо, в тучу, в лицо незнакомца, и ты, едва повернувшись в ту сторону, сразу видишь, что он был прав. Он и в Джолли тоже ткнул пальцем, сказав: «Gr`ece, aussi»^[24], и разразился хохотом.

– Vieux^[25], – пояснил мне Джолли. – И очень странный.

Югославские руководители не оставляли попыток решить «хорватский вопрос». В августе 1939 года хорваты получили достаточно широкую автономию. В составе государства создавалась отдельная область — Хорватская бановина с собственным парламентом. Но это решение запоздало. Среди хорватских политиков возобладало стремление к полной самостоятельности.

За Джорджем постоянно таскался по пятам придурковатый и добродушный Мехмет Халил – его все звали просто Лило, – последний сын в семье каких-то бродяг или странников, тихий долговязый парнишка, страдающий неистребимой вежливостью деревенского жителя. Глядя на него, я, помнится, всегда думал, что ему прямо-таки на роду написано вечно попадать в беду. Он явно предпочитал верблюдов людям, а одного самца, которому он дал кличку Аднан, вообще любил больше всех вас, Берк, вместе взятых. Ему вряд ли было больше двенадцати, и уже одно его постоянное присутствие поблизости заставляло меня тосковать по Хоббу. Хотя уже довольно много времени прошло с тех пор, как я стал чувствовать себя старше многих.

Еще тогда вместе с нами был двоюродный брат Джолли, Мико Тедро, жилистый драчливый парнишка, с невероятной легкостью и скоростью мешавший родной язык с французским. Он по природе был слабым и каким-то раздражительно-капризным, а странствия с верблюдами, похоже, только усугубили эти его качества. А еще он страшно заботился о своей внешности и носил потрясающую курточку, расшитую золотыми птицами – от которой мне удалось-таки стащить одну пуговицу для Хобба. Впрочем, Мико оказался достаточно тщеславен, чтобы не только заметить исчезновение пуговицы, но и в ярость прийти, однако выяснить, кто ее украл, ему так и не удалось. Ездоком он был вполне сносным, только все время на что-нибудь жаловался. Хотя, если честно, я бы не стал его за это винить, потому что ему каждый день приходилось терпеть выкрутасы довольно-таки вредной верблюдицы с крайне неустойчивым характером, которую звали Салех. И вообще он был сильно разочарован всей этой затеей с верблюдами – мне об этом Джордж поведал, – поскольку ожидал не просто интересных приключений, но и особого уважения к себе и, разумеется, куда большей платы за труд.

Министр иностранных дел Муссолини граф Галеаццо Чиано записывал в дневнике:

– А вам, значит, еще и платят? – удивился я.

– Нам – да. А тебе, мисафир, – нет.

«Наши действия должны быть примерно следующими. Восстание в Хорватии, ввод наших войск в Загреб, прибытие туда Павелича, его просьба об итальянском вмешательстве, основание хорватского королевства, передача короны королю Италии».

Джордж любил рассказывать, что его верблюдица Майда понимает все языки, на которых умеет говорить он сам. На самом деле Майда понимала всего несколько слов, зато на трех языках и теперь вместе с Джорджем постигала четвертый, поскольку он как раз прокладывал себе путь в мир англоязычных людей; он уже знал такие слова, как солнце, дорога, дерево, звезда, равнина, но изредка ему все же приятно было слышать всякие там merhaba^[26] и mashallah^[27], которые остались в моей памяти от отца.

Договорились, что хорватская корона будет предложена итальянскому королю Виктору-Эммануилу III, а тот сделает хорватским королем своего племянника герцога Аймона Сполетто.

Однако Хорватия досталась не Муссолини, а Гитлеру.

– Скажу тебе по секрету, мисафир, мы еще будем просить Бога благословить каждое дерево и скалу на пути отсюда до моря.

Джордж лучше всех разбирался в реках. И постоянно наносил на карту тот маршрут, по которому мы следовали, сравнивая свои каракули со старинными картами, которых у него была целая пачка; все карты он раздобыл у какого-то портового грузчика еще в Измире. Как только мы подходили к какому-нибудь броду, Джордж тут же начинал искать эту речку или ручей на карте.

В марте 1941 года нацистские дипломаты заставили правительство Югославии вступить в союз с Германией и Италией. Но через два дня, в ночь на 26 марта, югославские генералы, ориентировавшиеся на Англию, свергли правительство и возвели на престол юного Петра II, сына короля Александра. Гитлер отложил нападение на Советский Союз, чтобы наказать непокорную Югославию.

– Это река Гуадалупе, мисафир, – говорил он, проводя кончиком пальца по извилистой линии на карте. – Видишь, здесь она кажется всего лишь одним из множества других коротких ручьев? И все они начинаются вот тут. – Джордж указывал в то место уже на полях карты, куда явно сходились все эти извилистые линии. – Это место пока что никто на карту не нанес, но именно здесь мы найдем некое – как это сказать? Заграждение? Escarpement?

6 апреля немецкие войска обрушились на Югославию. Это произошло через несколько часов после подписания в Москве советского-югославского договора о дружбе. Кстати, дипломатические отношения между нашими странами были установлены только лишь 24 июня 1940 года. Югославия позже всех балканских стран признала Советский Союз.

– Эскарп.

Он радостно улыбался:

Праздничный банкет в Москве отменили, ограничились шампанским. Югославы хотели включить в договор пункт о военной взаимопомощи и просили оружия. Сталин отказал югославам. Когда в наше время натовская авиация бомбила сербские позиции, требуя от Белграда то закончить войну в Боснии, то остановить военно-полицейскую операцию в Косово, некоторые российские политики и генералы требовали разорвать отношения с государствами НАТО и оказать Сербии военную помочь. Сталин бы этих политиков не понял.

– Вот видишь, мисафир? Все очень просто.

Он отмерял расстояния и направления с помощью собственного большого пальца почти так же точно, как с помощью компаса, и, хотя Хоббу очень хотелось заполучить хотя бы острые золотые наконечники от его чертежных инструментов, я понимал, что ничего не смогу взять у Джорджа, не вызвав с его стороны подозрений. В итоге Хобб вполне удовлетворился маленькой серебряной застежкой, которая однажды вечером сама отвалилась от левого сапога Джорджа.

Когда Гитлер оккупировал и расчленил Югославию, Сталин не стал протестовать. Он не отозвал советского посла из Берлина, не сократил сотрудничество с нацистской Германией и не думал о том, чтобы отправить Красную армию на помощь братьям-сербам.

У тебя, Берк, украсть что-либо оказалось куда легче, должен, к сожалению, признаться. Ничего не стоило срезать кисточку или бусину с седла годовалого верблюда, тогда еще безымянного. И потом, ты был славным малым и всегда делал вид, будто ничего не замечаешь; и ты всегда был терпелив, смирившись с отсутствием у меня необходимой практики, когда я, поднявшись часа в три ночи, до смешного долго возился с укладкой груза в холодных синеватых предрассветных сумерках. Наверное, ты принимал меня за полного идиота, которого, впрочем, все же можно терпеть, но вскоре мне стало казаться, что постепенно между нами устанавливаются куда более теплые, дружеские отношения. Ты был терпеливым, доброжелательным и невероятно любопытным. Тебя интересовало все, что происходит вокруг. Ты касался губами зарослей букса и каждые четверть мили заявлял о себе ужасающе хриплым, каким-то булькающим воплем: бу-у-у-ерк. У тебя была отвратительная привычка выкручивать шею на сто восемьдесят градусов – так ты пытался вспугнуть блох, которые не давали тебе покоя. Но твои потревоженные блохи вскоре становились моими. Их укусы яркими красными пятнами расползались по всему моему телу. На третьи сутки я уже сходил с ума от зуда и лихорадочных снов, в которых мы с Хоббом стояли на берегу океана, и он «пек блины» на сверкающей поверхности воды, швыряя один за другим то mati, то nazar, и заставлял меня нырять за ними прямо в океанскую бездну.



Некоторые балканские политики утверждали потом, что в сорок первом Югославия развалилась значительно быстрее, чем отчаянно защищавшаяся Польша, потому что никто, собственно, не хотел защищать Югославию. Хорваты, словенцы, босняки и македонцы не считали страну своей, для них это было государство сербов. Остальные народы ощущали себя пасынками. Но это несправедливо. Слабая югославская армия в любом случае не могла противостоять вермахту. Она сопротивлялась одиннадцать дней, после чего страна была расчленена. Король Петр II в апреле 1941 года вынужден был уехать из Белграда, который бомбили немецкие самолеты. А от распада Югославии выиграли, пожалуй, только хорваты.

* * *

Я все пытался вспомнить, что я рассказывал о работе погонщиком тому маленькому писателю, с которым мы познакомились в Неваде несколько лет назад. Имени его я не помню, зато помню, что ему мои рассказы очень понравились.

Соседи разграбили Югославию. Венгрия присоединила к себе Воеводину. Болгария прихватила Македонию и часть южной Сербии. Словению поделили между собой Италия и Германия. Италия получила большую часть Адриатического побережья Хорватии. Хорватские националисты получили возможность создать собственное государство, к которому присоединили часть Боснии и Герцеговины.

Я, например, рассказывал о том, что ни один человек не может сесть верхом на незнакомого верблюда, не испытав унижений. Стоит такому горе-ездоку решить, что он уже вполне устроился, как он летит на землю. И все его последующие попытки будут кончаться аналогично, на радость многочисленным свидетелям.

10 апреля 1941 года, когда немецкие войска вступили в Загреб, заместитель поглавника Павелича полковник Славко Кватерник провозгласил самостоятельную Хорватию:

О чем же еще я ему рассказывал? Наверное, о том, что верблюды поднимают настоящую песчаную бурю, когда встают на ноги. А встают они как бы по частям: сперва перед, потом зад, потом середина. Ощущение после каждого из этих действий такое, будто тебя сбросили с повозки, но, когда осуществлены все три, это способно заставить тебя полностью пересмотреть свои взаимоотношения со Всемогущим. Натягивать поводья бесполезно. Оказавшись в седле, ездок обнаруживает настоящую пропасть между собой и головой верблюда, и дальний край этой пропасти представляет собой круто поднятую шею верблюда, которая в случае падения никакой защиты не обещает.

Шпорами пользоваться вообще не следует – тут уж от верблюда добродушия не жди. Верблюда можно разве что слегка шлепнуть ладошкой, а больше ничем; с этими животными надо обращаться нежно и разговаривать с ними тихо и ласково. Зато в еде они неприхотливы – съедят самую жесткую и грубую листву, даже букс, и не следует мешать им на ходу ощипывать молодые листья и побеги, потому что это занятие движение каравана ничуть не замедлит. Верблюд может семь дней обходиться без воды, но потом явно начинает страдать, что сразу становится заметно по его внешнему виду, то есть по состоянию его горба, тогда как его поведение остается практически неизменным. Верблюд способен выпить сразу пятьдесят галлонов воды, и после этого ему нужно дать время, чтобы прийти в себя. А если его заставят прервать водопой, он способен проявить самые неприятные свойства своего характера: абсолютную нетерпимость в сочетании с невероятной силой.

В погонщики верблюдов не годятся как вялые, апатичные люди, так и грубияны. Верблюд способен бежать куда быстрее, чем можно было бы от него ожидать; во всяком случае, он с легкостью обгонит любого человека и разовьет скорость в два раза большую, чем какая-нибудь конная колымага. Верблюды обладают весьма мрачным и вспыльчивым нравом. Их шерсть, линяя, сползает с боков клочьями и наполняет воздух сильным сладковатым запахом, похожим на запах солода; этот запах ужасно раздражает мулов и лошадей, которые, почуяв его, разбегаются, словно стараясь опередить собственный страх. Под толстыми, точно резиновыми губами верблюда скрываются пурпурные десны и мощные, прямо-таки гранитные зубы, которыми он пытается погрызть или укусить все, что попадется ему на глаза: шляпу, руку или койота, чересчур упорно преследующего караван.

Зато верблюжья шерсть самая мягкая на свете. А глаза верблюда украшают чудесные длинные ресницы, достойные самой что ни на есть писаной красавицы. Верблюд – существо очень сильное, отважное и надежное от ушей до пяток. И сердце каждого верблюда принадлежит его погонщику. А с высоты их немалого роста человек обретает возможность видеть все вокруг.

В свой первый день в седле – хоть меня и подташнивало от твоей мерной походки враскачку, Берк, – я все время посматривал вниз, на многоногую тень, бегущую по траве и становившуюся все длиннее и длиннее к закату, и каждый раз у меня перехватывало дыхание, ибо я четко понимал, что неким образом попал внутрь чуда, какого никогда еще не знал мир, – я мечтал туда попасть, и неожиданно мое желание осуществилось. И одновременно я испытывал острую тоску по отцу, мне не хватало Хобба и Донована, я грустил по своей прежней жизни, такой короткой, но все же полной ярких вспышек, и мне казалось, что она, эта моя прежняя жизнь, отступает от меня все дальше и дальше и вскоре совсем исчезнет за тем невероятным поворотом, который я сейчас совершаю.



— Божественное проведение и воля нашего великого союзника, а также многовековая борьба хорватского народа, готовность нашего вождя Анте Павелича идти на большие жертвы привели к тому, чтобы сегодня в канун воскресения Сына Божьего воскресло и наше независимое государство Хорватия.

* * *

15 апреля Павелич прибыл в Загреб с тремястами усташей в итальянском обмундировании и принял предложенные ему диктаторские полномочия. За приют и поддержку Павелич щедро рассчитался с Муссолини территорией родной страны — передал Италии Далмацию, район, где жили всего пять тысяч итальянцев и двести восемьдесят тысяч хорватов и девяносто тысяч сербов.

Первые плоские равнины Техаса, полосой протянувшиеся от Индианолы до Сан-Антонио, представляли собой нечто вроде просторного коридора, покрытого сочной растительностью и протянувшегося вдоль речных берегов. Они были прямо-таки созданы для легкой и приятной езды верхом. Мы, по всей видимости, находились все еще сильно восточней Comancheria^[28], что не мешало нам с подозрительным вниманием осматривать окрестные холмы, опасаясь враждебных происков индейцев. В основном этим занимались сопровождавшие нас солдаты под началом Джеральда Шоу, ирландца с вечно кислой физиономией, который был твердо намерен запугать нас возможными нападениями и без конца жаловался на «отвратительный» запах верблюдов, считая его вредным как для него самого, так и для его людей, лошадей и мулов. У него вообще вызывал отвращение «весь этот спектакль с верблюдами», сопровождавшийся «вонью и шумом». «Это же позор нашей армии! – утверждал он. – Вы доставляете радость только нашим врагам». И он с наслаждением, в деталях описывал, что произойдет, если мы пересечем «тропу войны». «Собачий корм – вот на что пойдут ваши косматые друзья, – внушал он нам. – А ваша смерть будет не столь мучительна и ужасна, сколь омерзительна: ваши тела осквернят, выпустив вам кишки, а затем отрубят вам конечности и голову». А затем, говорил он, ваших верблюдов заставят бежать прямо на отряд Шоу, чтобы растоптать его, и уж его храбрые парни точно не растеряются и без колебаний срежут их выстрелами.

Националист, отказавшейся от родной земли? Этот шаг не понравился хорватам. Но в новом государстве критиковать вождя или выражать сомнения в его правоте было смертельно опасно. Пилюлю подсластило то, что Павелича принял Папа римский Пий XII в Ватикане. Набожные хорваты пришли к выводу, что занимаются богоугодным делом. Католическом миру сильно не повезло, что 2 марта 1939 года на престол Святого Петра под именем Пия XII вступил кардинал Пачелли, бывший нунций в Германии и откровенный германофил.

Разумеется, не все католические иерархи были готовы к оправданию жестокости и бесчеловечности хорватских властей. Государственный секретарь Ватикана кардинал Тардини осторожно воспринимал действия хорватов: «Эти добрые хорваты слишком выпячивают свои национальные и антисербские чувства».

Но пока что любой источник воды приводил нас всего лишь в очередное нищее мексиканское пуэбло. Не успевали мы въехать в деревню, как все ее население высыпало на улицу. Старый Сэм Морзе мог бы и вовсе передумать изобретать телеграф, если б знал, с какой скоростью здесь передается любая новость. Однако ни одна победа, ни одна жестокая резня не способна была вызвать такого широчайшего интереса, как наше прибытие. Навстречу нам выбегали собаки. Дети, застигнутые среди оживленной игры, вдруг застывали в молчании. Из каждой двери высовывалась чья-то восхищенная физиономия; люди удивленно и беззастенчиво пялились на нас; там были и старые ciboleros^[29] в своих ярких пончо, и юные девушки с обнаженными плечами, покрытыми веснушками загара, и молодые ковбои, которые старательно притворялись, будто уже видели все на свете, так что вовсе не трепещут от ужаса и восторга при виде тех невероятных кентавров, что приближаются к их пуэбло. Но даже ковбои робко тянули руки, стараясь коснуться боков невиданных животных, что спокойно проплывали мимо них, и если им это удавалось, то ты, Берк, или кто-то из твоих сородичей, гневно раздув ноздри, выстреливал в сторону толпы здоровенным комком пены; особый восторг вызывали эти плевки у мальчишек, тесными рядами выстроившихся вдоль дороги.

Кардинал Тардини воспротивился тому, чтобы Павелич получил благословение папы. Ватикан беспокоило террористическое прошлое поглавника. Не был ли Павелич причастен к убийству короля Александра? Это вопрос был задан Павеличу накануне его приезда в Рим.

Но сами вы, верблюды, оставались по большей части столь же равнодушны к тому восхищению, которое вызывали у жителей селений, как и к нечастым здесь дождям.



Павелич ответил:

* * *

— Ваше преосвященство, совесть моя чиста и спокойна. Я в ответе за это преступление в той же степени, что и каждый хорват.

Нашим поваром был освобожденный раб по имени Эбсалом Ридинг, но солдаты звали его Старина Эб, хотя он вряд ли был так уж старше всех остальных. Его кухня на колесах, тяжело нагруженная клетками с курами, бочонками с водой и ненавистной мельницей для кукурузного зерна, которую мы называли «Маленький великан», тащилась, постанывая, в арьергарде верблюжьего каравана, а за ней на собственных ногах топал Старина Эб. У него были такие густые усы, что их вполне можно было принять за искусственные. Правую руку Эба украшала паутина шрамов, полученных, как рассказывал кто-то из солдат, в какой-то давнишней ссоре с хозяином-рабовладельцем. Но многие считали, что автор этих шрамов – сам Эб; у него была странная способность: даже когда его рука находилась слишком близко к сковороде и брызги кипящего масла попадали ему на кожу, он не только не вздрагивал, но и, глазом не моргнув, продолжал возиться у плиты; мне подобная способность представлялась совершенно бессмысленной, но очень многих она впечатляла. А в компании таких лихих кавалеристов, как охранявшие нас драгуны, это, честно говоря, очень даже имело смысл.

Новые крестоносцы в лице фанатичных хорватских монахов устраивали массовые обряды насильственного крещения босняков-мусульман и обращения в католичество православных сербов.

Нравилось ли это самой католической церкви?

Эб был хранителем нашего хлеба насущного, благодаря его усилиям мы под вечер получали те маленькие радости и удовольствия, о которых мечтали весь день. Однако нрав у нашего кормильца был сложным, переменчивым. Например, с Джолли они сразу же стали врагами, поскольку Эб никак не мог равнодушно смотреть на то, что на тарелке Джолли каждый вечер оставался несъеденный кусок солонины.

– Эй, парень, мой ужин тебе не по вкусу?

29 июня 1941 года, через неделю после вторжения немецких войск в Россию, Папа Пий XII выступил по радио. Его речь была истолкована как очевидная поддержка нацистской Германии:

– Просто Али свинину не ест, – объяснял ему Джордж.

– Ну-ну. Может, ему еще и кружевную салфеточку стелить, как какой-нибудь герцогине?

Мало какой обычай мог настолько не подходить для подобного похода, однако есть свинину Джолли упорно отказывался. Из-за этого только за первую неделю он, по-моему, похудел фунтов на десять. Я, помнится, замечал, как он украдкой смахивает со стола в карман хлебные крошки, надеясь подманить куропатку. Одежда болталась на нем как на огородном чучеле. Несколько раз ему все же удавалось поймать птичку, и он пытался поджарить ее, подвешивая над нашим общим костром, пока не видит Эб. Но в итоге получалось, что Джолли то подвешивал ее, то прятал, то снова подвешивал, пока она чуть ли не обугливалась, хотя там и так-то есть было особенно нечего. Но Джолли с таким наслаждением обсасывал каждую обгорелую косточку, словно она была сладкой, как жареная печенка.

Итак, Джолли не признавал ни свинины, ни виски, ни азартных игр, ни развлечений со шлюхами – все это вызывало к нему недоверие со стороны солдат, и в первую очередь самого Шоу. Но и на это Джолли было плевать. Его слабостью была лишь любовь к одиночеству и чистым листам бумаги. Даже в пути он, положив пачку бумажных листков на колени, продолжал что-то рисовать. С моего места в хвосте каравана мне были видны только какие-то темные дорожки, проложенные карандашом на бумаге, но при ближайшем рассмотрении там оказывались целые миры. Закаты. Долины. Дороги, по которым движутся караваны. Руины какой-то заросшей усадьбы.

– Где он этому научился? – спросил я у Джорджа.

– Когда ездил с турками.

– А я думал, что все вы, ребята, турки.

Довольно скоро я узнал, что, если назвать Мико турком – тебе точно конец. А вот Джордж, похоже, не возражал.

Джолли молился, поднимая ладони вверх – в точности как мой отец; но в те времена насчет молитв он полностью полагался на Лило, и тот подсказывал ему, когда и как часто следует молиться. Странно было видеть, как неукротимый Джолли слушается советов мягкого и тихого Лило. Но Лило, оказывается, с детства был приучен молиться правильно и хорошо знал, как именно нужно поклоняться Богу, тогда как Джолли при всей своей глубокой вере никак не мог полностью на себя положиться. Еще совсем ребенком ему удалось вырваться из-под опеки какого-то турецкого торговца и сбежать от него. Впрочем, детали этой увлекательной истории зависели от того, кто ее рассказывал: Мико, например, считал, что Джолли был украден, а Джордж утверждал, что сбежал он по своей воле. Он вырос как бы в окружении нужной ему религии, но никогда как следует ее не понимал – ведь все молитвы были на арабском языке, а его Джолли знал гораздо хуже турецкого, да и на турецком он едва-едва научился читать. В общем, как рассказывал мне Джордж, он старался подражать другим и, как они, молился, касаясь лбом своего коврика и точно в то время, которое называл ему некий прикованный к постели старец; затем он велел Джолли совершить хадж вместо него. Об этом человеке – кем бы он ни был – Джолли никогда и никому не рассказывал. Но именно благодаря посещению Мекки и образовалась первая часть его настоящего имени – Хаджи, то есть совершивший хадж, навсегда связав его с Богом, которому он поклонялся издали. После этого его вера стала наконец принадлежать ему самому. Найдя своего Бога, Джолли затем отправился на поиски серебра. Кое-что ему удалось раздобыть в Сирии, но при дележке его бессовестно обманули. И тогда он стал искать разные другие вещи – золото, редкие минералы, соль. А нашел войну. Война началась на побережье, а затем охватила и весь Алжир, и Джолли верхом на своем Сеиде сражался на стороне французов. Через год после этих кровавых событий ему стало известно, что торговцы верблюдами отправляют караван как раз в те места, где он родился. Так он вновь оказался на родине и узнал, что мать его умерла, а кузен Мико обанкротился. Мико, кстати, был страшно огорчен теми переменами, каких от Джолли потребовала жизнь на чужбине.

Однако все это время Джолли как-то умудрялся идти вперед по тому пути, который, как он чувствовал, был ему указан Аллахом, и полагал, что движется в правильном направлении – за исключением тех случаев, когда его охватывал ужас от осознания собственного невежества. И тогда он сразу невероятно мрачнел и темнел лицом.

– Вот было бы ужасно, – как-то ночью признался он Джорджу, когда их дружба еще только зарождалась, – прожить всю жизнь, считая себя истинно верующим, и лишь на пороге смерти обнаружить, что абсолютно все делал неправильно!

Вскоре после этого разговора Джолли стало известно, что на судне «Сапплай» прибыл некто Генри Конститин Уэйн, который ведет разговоры об отправке верблюжьего каравана в некие совсем иные пустыни. И Джолли решил отправиться туда, ибо так и не мог до конца отделаться от ощущения, что молитвы свои произносит неправильно, а совершаемые им ритуалы осквернены отсутствием чего-то очень важного – и чем дальше странствия уводили его от тех людей, которые знали, как все это нужно делать, тем осторожнее становился он сам.



* * *

Казалось, мы провели в пути целую вечность, а на самом деле уже через несколько дней, двигаясь на северо-запад, оказались в селении Форт Грин, представлявшем собой ряды крытых соломой саманных бараков. Местный конюх-индеец смотрел на нас с таким равнодушием, словно ему давным-давно было предсказано, что через ворота его форта пройдет вереница этих горбатых животных с колокольчиками на шее. Так нас приветствовали весьма редко, и мы были даже несколько разочарованы. Форт Грин, расположенный в горной местности, выглядел суровым и каким-то заброшенным. Особенно этим огорчен был Мико. Прогуливаясь вместе со мной на закате по вершинам холмов, он все всматривался в каменистые щербатые пустоши и далекие столовые горы, а потом со слезами на глазах швырнул шапку оземь и воскликнул:

– Неужели все здесь такое, мисафир?!

Я сказал, что, видимо, да, и прибавил, что мне эти горы кажутся просто грандиозными. Но Мико моих восторгов не разделял.

– А где же люди? – с тоской спрашивал он. – Где les grandes cites?^[30]

«Зачем ему эти grandes cites?» – думал я. Все крупные города вспоминались мне в основном как паутина мрачных шумных вонючих улиц, на которых великое множество мертвых.

– Я думал, вы родом из пустыни, – сказал я, и Мико тут же взвился, буквально испепелив меня гневным взглядом:

– Я родом из Смирны, мисафир! Из Смирны! Ты хоть представляешь себе, что такое Смирна? – Увы, я об этом ни малейшего понятия не имел, и Мико еще сильней разъярился: – Это город, мисафир! Великолепный город на берегу моря. В порт Смирны прибывает множество кораблей, а дома на окрестных холмах так и сияют огнями. А это… – он презрительным жестом обвел бесплодную пустошь, раскинувшуюся у нас под ногами. – Разве здесь есть нечто подобное?

— Какой бы жестокой ни казалась рука небесного хирурга, когда она железом врезается в живую плоть, но, то руководит ею, — это всегда любовь.

Этого я тоже не знал, но предположил, что нечто похожее должно быть в Сан-Антонио. И уж наверняка в Нью-Йорке. А еще, возможно, в Калифорнии. Но пока что вокруг были только убогие дороги с разбитыми колеями да кое-где оазисы, зеленеющие за счет подземных ключей; еще я порой видел, как мимо скользят души мертвых, но они всегда были в поиске, всегда преследовали некую цель – кого-то или что-то, чего увидеть не могли.

18 марта 1942 года католический епископ Белграда Йозеф Уйчич пожаловался в Ватикан на принудительное обращение православных сербов в католичество: методы усташей никак нельзя назвать христианскими. Епископ видел, как происходящее в Хорватии воспринимается сербами. Он не хотел, чтобы страдала репутация католической церкви.



Папский нунций, беседуя в Риме с хорватским посланником, в осторожной форме попытался сделать ему внушение:

* * *

— Христос говорил: «Идите и учите все народы». Но он не говорил: «Идите и стреляйте в людей».

Посланник Павелича самодовольно ответил, что в Хорватии в католичество обращены уже триста пятьдесят тысяч православных. Он считал, что заслуживал благодарность Ватикана. Нунций возразил:

— Эти цифры неубедительны, поскольку для обращения требуется искреннее желание самих обращенных, их вера.

Хорватский посланник отмахнулся:

— Ну, это еще придет…

24 июля белградский епископ Уйчич опять обратился в Ватикан:

«Люди поверили, будто католическая церковь одобряет жестокое обращение с сербами. Поэтому было бы очень кстати, если бы Священный престол прислал в Загреб уважаемую личность, чтобы рекомендовать хорватскому правительству благоразумие, умеренность, справедливость и любовь к ближнему».

Папа прислушался к епископу, но апостольский наблюдатель в Загребе — отец Джузеппе Памиро Марконе, аббат-бенедиктинец, был человеком не от мира сего, наивный и добродушный. Тучный аббат в одеждах своего ордена стал отныне украшать собой трибуну для почетных гостей, придавая респектабельность торжественным церемониям усташей.

Ты, Берк, возможно, помнишь, что, пока мы стояли в Форт Грин, через него прошли две армейские роты?

Так вот, первой, кавалерийской, ротой командовал капитан Ли Уолден. Он вел ее к Льяно Эстакадо, где ей предстояло быть наголову разбитой команчами. Джолли только глянул на него и сразу сказал: «Ну и клоун! Из-за него сегодня ночью у нас будут большие неприятности». С Джолли такое иногда бывало – он прямо-таки с точностью предсказывал человеческие беды. Так люди, страдающие ревматизмом, предсказывают дождь, потому что у них суставы начинают ныть. Ну и, конечно, стоило Уэйну и Уолдену отправиться на близлежащую ферму, чтобы поужинать «как цивилизованные люди», как остальные новоприбывшие собрались вокруг здоровенной бутыли с виски, которую Джеральд Шоу всегда возил с собой в чересседельной суме. Они еще до заката успели здорово набраться и с каждой минутой становились все веселее и громогласнее. Джолли, помнится, сидел перед нашей палаткой, усталый и раздраженный. У него целый день все шло наперекосяк: Сеид с самого утра кашлял, отплевываясь комьями пены, и раз в десять усилил свои нападки на других самцов, так что Джолли даже пришлось отстать от каравана и идти позади всех, чтобы удержать Сеида от потасовок. Один раз Джолли даже свалился с него и порвал узду. Теперь он занимался ее починкой, но сразу было видно, что внутри у него прямо-таки пожар бушует.

– Я же тебе говорил! – повторял он, слушая, как голоса выпивох становятся все громче и развязней. – Говорил!

Джордж прилег рядом с Джолли, скрываясь за одной из своих развернутых карт, и попытался его успокоить.

– Ничего же еще не случилось, – сказал он, даже не выглянув из своего «укрытия». – Подумаешь, расшумелись. Тебе что, хочется еще и к себе привлечь внимание этих головорезов?

Но особый прилив желчи вызывал у Джолли, разумеется, Шоу, который зачем-то начал слоняться вдоль изгороди верблюжьего загона вместе с толпой пьяных драгунов, чересчур расхрабрившихся от виски. Время от времени кто-то из этих тощих голубоглазых вояк залезал на ограду и пытался схватить ближайшего верблюда за морду. Давай поцелуемся, милашка, хором повторяли эти идиоты. Жаль, Берк, что ты никого из них не «поцеловал» так, как одного из тех старателей, которые на прошлой неделе все приставали к тебе. Черт бы побрал это дурачье! Впрочем, они оказались достаточно ловкими и, как ни странно, удержались на ограде, а не рухнули под плевками рассерженных верблюдов, зато потом они буквально на землю падали, оплакивая свою испорченную одежду, от которой теперь несло вашей потрясающей вонью, как из помойки.

– Ты пойми, – возмущался Джолли, – они ведь нас раззадорить пытаются. Не верблюдов.

До меня как-то не сразу дошло, что он сказал это Джорджу по-турецки. А когда я наконец это понял, то вдруг страшно обрадовался. Только никто на мое ликование и внимания не обратил. Джордж в мою сторону даже не повернулся и сказал Джолли:

– Да оставь ты их. Пусть развлекаются.

Но «оставить их» Джолли никак не мог.

– Эй, предупреждаю: лучше прекратите свои забавы! – крикнул он драгунам. – Верблюдов очень легко раздразнить, а это опасно!

Верблюды уже начали хрипло орать и озираться, и если никто из солдат до сих пор и не утонул в верблюжьих плевках, то уж глаза-то многим этой отвратительной пеной залепило изрядно.

А Шоу продолжал разглагольствовать:

– Я предвижу тот день, когда мы с помощью этих ужасающих тварей наконец-то полностью очистим здешние равнины от индейцев. А может, индейцы и сами разбегутся, почуяв их вонь – вон как она наших мулов бесит.

Говорить такое в присутствии Джолли уж точно не следовало.

– Вы бы лучше у своих мулов уму-разуму поучились, – презрительно бросил он. – Они достаточно мудры, чтобы бояться верблюдов.

На что, разумеется, сразу последовал ответ, что, дескать, один техасский мул стоит всех его верблюдов, вместе взятых. И в подтверждение своих слов Шоу рассказал, что собственными глазами видел, как мул лягнул человека с такой силой, что тот, отлетев, пробил своим телом каменную стену. Джолли в ответ намекнул – всего в нескольких словах, – что если Шоу рассчитывает победить врагов именно таким способом, то ничего удивительного, что его армии понадобились верблюды. Шоу, похоже, намека не понял, зато Мико заржал так, что даже икать начал. Да и на лице Лило появилась нервная улыбка. Если сначала это соревнование в остроумии и носило хоть какой-то оттенок доброжелательности, то теперь от нее не осталось и следа. Джордж попытался вмешаться и как-то закруглить этот «обмен любезностями».

– Мы же говорили всего лишь о мулах и верблюдах, – пробормотал он.

Пересчитал «медяки», на вторую порцию не хватало. Он тоскливо посмотрел на бутылку, бармен заметил этот жест, взглянул на его руку.

Но Джолли был совершенно уверен, что ничего подобного.

– Сколько там?

Половина драгунов, стоявших поодаль, были пьяны в стельку, но остальные после слов Джолли буквально взбеленились. Следующее, что я хорошо помню, это как Шоу вывел из стойла своего мула, а Джолли снял путы с ног стреноженного Сеида. Наш мексиканский проводник Сааведра, которому и мулы, и верблюды (как, впрочем, и их хозяева) были совершенно безразличны, принимал ставки.

– Пять.

К стыду своему признаюсь: как только я понял, что это не тебя, Берк, собираются принести в жертву этому идиотскому состязанию, я вполне спокойно и даже с любопытством стал наблюдать за происходящим. Правда, у Джорджа на лице было прямо-таки написано отвращение, и у меня возникла смутная догадка, что ничего хорошего из этого не выйдет. Вышло и впрямь черт знает что, да ты и сам это знаешь, ты же там был, да и раньше наверняка видел нечто подобное, проделав такой долгий путь вместе с Сеидом. Сеид был огромный, тяжелый и мощный, как паровоз. Да к тому же обладал на редкость злобным и вредным нравом. И гордый был невероятно – в точности как Джолли, который в угоду своей гордости мог любую жертву принести. Я часто потом тот вечер вспоминал, но особенно – то мгновение, когда лоб в лоб сошлись черный мул с бешеными, налитыми кровью глазами и Сеид с опущенной головой, похожей на стенобитное орудие, и комьями пены, повисшими на морде. У меня просто слов не хватает, чтобы описать то, что произошло почти сразу после этого, но ты, наверное, согласишься, если я просто скажу: Сеид сломал этого мула пополам.

– Давай сюда, налью вторую за полстоимости. Только смотри, в качестве исключения.

После чего все мгновенно протрезвели. Ругань стихла, и все дружно принялись копать могилу, которая получилась какой-то чересчур мелкой.

Опрокинул очередные пятьдесят грамм в стакан. Может и поменьше даже, на глаз.

– Я же говорил тебе, Джолли, оставь их в покое, – все повторял Джордж.

– Откуда достали? – Ган обвел рукой полки.

Мула мы успели похоронить еще до того, как вернулся Уэйн.

– Что-то с лайнера осталось, что-то с берега, когда еще под ними были. Редко пьют то, что подороже. Вот и стоит. В основном просят сивуху местную, которую сами гнать научились. А ты, я вижу, разбираешься?

А за несколько часов до рассвета нас разбудил какой-то странный шум и заставил всех вылезти из палаток. Казалось, в лагерь проникла некая загадочная банши, но в прыгающем свете факелов были видны только серые лица невыспавшихся людей в разорванных ночных рубашках. Наконец нам удалось установить источник странных звуков: оказалось, что в загон забрался горный лев, пума. Теперь избитый, окровавленный, загнанный в угол зверь бешено отбивал удары мощных верблюжьих ног, яростно огрызался и рычал, пытаясь найти прореху в рядах обступивших его верблюдов. К тому времени, как кто-то принес ружье, он все же ухитрился просунуть плечи под ограду и удрать. Но еще долго было слышно, как этот бедолага с треском продирается сквозь колючие кусты.

– Просто не хотелось, чтобы башка наутро трещала, и травануться неохота вашей разбодяженной херней.

Нам было приказано разойтись по палаткам, но о том, чтобы уснуть, и речи быть не могло. Я лежал в полудреме, сжимая в руке подзорную трубу, которую стащил у Шоу, но, почувствовав, что на меня кто-то смотрит, повернулся и увидел перед собой Джолли. Он, похоже, только и ждал возможности с кем-нибудь пошептаться.

Бармен насупился.

– Мне очень стыдно, мисафир.

– Хоть и сами ее гоним тут, но по всем правилам, не звезди о том, чего не знаешь.

Я спросил почему. Он ответил не сразу, и лицо у него, как всегда, сразу стало сердитым.

– Ладно тебе, – примирительно сказал Ган. – Не хотел обидеть.

– Видишь ли, – пояснил он, – если бы раньше мы не позволили крови пролиться, то и льва бы не приманили.

Второй стакан зашел еще лучше. Он просто сидел, расслабившись, ни о чем не думая. Уже не беспокоил топот наверху, сделался немного тише. Сейчас вообще все его переживания казались пустяком, даже бредом. Переутомился небось, почудилось всякое, с кем не бывает. Слишком неправдоподобно – какая-то шлюха, какой-то агент, млять, мужик в прицеле винтовки. Ересь! Какой, на хуй, агент?!



* * *

Сзади раздался скрип, Ган медленно обернулся. Скорее всего, новые посетители пришли. Но никого не было, только покачивалась дверь, которую он раньше не приметил. «От сквозняка, наверное». Может, это был ход на склад или там жил бармен. Но неожиданно эта дверь в баре заставила его кое-что вспомнить.

Второй отряд – собственно, всего трое всадников – присоединился к нам несколькими днями позже. Они появились в лагере поздно вечером, когда мы уже ложились спать, и без какого бы то ни было предупреждения. Но все были трезвые, ловко расседлали своих лошадей и с должным почтением отнеслись к Уэйну, когда тот вышел из палатки, чтобы с ними поздороваться. Затем они разожгли свой маленький костерок чуть в стороне от общего костра и устроились возле него, с мрачным видом ковыряя ложками холодные остатки ужина, выданные им Эбом, и тихо переговариваясь. Потом они все чаще стали поглядывать в нашу сторону, и в конце концов один из них подошел к нашему костру; на нем были приметные сапоги из телячьей кожи, такие желтые, пятнистые.



– Прошу меня простить, джентльмены, – сказал он, – но мы столько слышали о ваших удивительных питомцах. Я понимаю, конечно, что сейчас уже и поздно, и темно, и вообще неудобно, но не будете ли вы так добры – не позволите ли нам хотя бы посмотреть на них?

– Кто же ты, парень в маске?

– Я тот, кто пришел по душу Палача, – я киваю на неприметную дверь, ведущую в подсобку, – а маска – всего лишь твой билет в этот мир. Пока на мне маска, ты остаешься живым.

Это было сказано на очень хорошем английском языке и весьма вежливо, даже каким-то просительным тоном. Почему-то остальные погонщики тут же уставились на меня, и я, не подумав хорошенько и ни с кем не посоветовавшись, сказал:

Бармен хмыкает и продолжает натирать алюминиевые гнутые кружки грязной, вонючей тряпкой.

– Не понимаю, о ком ты говоришь. Это мое заведение, и я тут один.

– Говорят, если человек лжет, он не смотрит в глаза. Но ты отменно научился лгать.

– Конечно, друг! – И, подняв глаза, уставился прямо в знакомую физиономию шерифа Джона Берджера.

– Слушай, я уже прилично пожил на этом свете, всякого говна повидал, ты можешь меня убить – даже сделаешь мне одолжение. Но одно тебе скажу: мой бар – не убежище для изгоев, бомжей или преступников. Ты ошибся дверью и адресом, парень.

Я вижу, как его рука плавно ныряет под стойку. Что у него там? Ствол? Как быстро сможет он вскинуть руку и выстрелить? Вряд ли он станет стрелять сквозь мощную деревянную стойку. Пару минут мы играем в гляделки, изучаем друг друга. Мой ствол против его возможного ствола, моя реакция против его реакции. Два неизвестных в уравнении.

Знаешь, Берк, если бы мне в тот момент выстрелили прямо в сердце, я бы, наверное, точно так же омертвел. А шериф все продолжал смотреть на меня. Уже и Джолли поднялся, чтобы выполнить его просьбу, и отовсюду снова доносился шум, звучали голоса, загорались огни, и Джордж, вставая с постели, смеялся своим густым утробным смехом, а Мико недовольным тоном говорил кому-то по-гречески, что в постели ему хорошо и тепло, так что, спасибо, но он никуда не пойдет. «В чем дело, мисафир?» – окликнул меня Джордж, но я только головой покачал: нет, не сейчас. Однако это снова заставило Берджера смерить меня взглядом с головы до ног. И он еще долго смотрел на меня, пока приятели не увели его прочь. Их не было довольно долго, и все это время я прикидывал, что для меня лучше. Можно, конечно, броситься в темноту и сбежать, только далеко мне все равно не уйти. Можно притвориться, будто я плохо понимаю английский язык, если он начнет задавать мне вопросы, но это вызвало бы подозрения у моих спутников.

– Ладно, – похоже, он сдается, – Палач был когда-то здесь, но я его выгнал давно, я больше не сдаю ему комнату. Он – нежеланный гость в этом заведении.

Когда они вернулись, я по-прежнему сидел в той же позе, так ни на что и не решившись.

Я поправляю свободной рукой немного съехавшую в сторону маску – обычная пидорка с тремя прорезями для глаз и рта, натянутая до подбородка.

Шериф Берджер был явно потрясен увиденным. Он так растерялся, что выглядел почти добрым.

– Уже лучше, а говорил, что не понимаешь, о ком я.

– Ну, джентльмены, спасибо! Просто невероятное зрелище! Весьма, весьма благодарен. – Он пожал мне руку, и, казалось, этому рукопожатию конца не будет. – Весьма! – еще раз сказал он и отошел к своему маленькому костерку.

– А я должен всем незнакомым сливать информацию?

Не скоро я решился снова поднять глаза и посмотреть, чем занят шериф Берджер. Он дружески беседовал со своими приятелями и улыбался, все реже и реже поглядывая в мою сторону. Вскоре наш костер догорел, остались одни угли и зола, и я, свернувшись клубком и прикрыв лицо, еще несколько часов лежал, ожидая, что вот открою глаза, а он стоит рядом, да еще и сапог свой мне на грудь поставил.

– Ну, слил же в итоге, или я знакомым стал? – Я не свожу глаз с оппонента, слежу за мельчайшими его движениями.

Но за всю ночь я никаких подозрительных звуков не услышал, лишь потрескивали угли в догорающем костре, а где-то под утро Берджер и его люди сели на своих коней и уехали.

– Аргумент в руке убедительный.



– Значит, я могу проверить? – киваю на дверь в подсобку. – И там никого не будет?

* * *

Бармен кивает. Не очень уверенно, на мой взгляд.

Вскоре после этой неприятной встречи наконец-то среди заросшей травой равнины под серым полуденным небом как бы вырос какой-то неаккуратный, словно растерзанный, но очень зеленый город. Зияли выбитые окна разрушенной церкви. Набежавшая тучка равнодушно поливала косым прохладным дождем и красивые испанские особняки, и жалкие хижины, крытые соломой и тростником.

– Тут такое дело, тебе придется оторваться от своего увлекательного занятия и выйти ко мне, сюда. Как-то нет желания разворачиваться к тебе спиной.

Оказалось, что этим утром в городе был повешен какой-то опасный преступник, и жители словно пребывали в похмелье после этого страшного представления. Улицы были усыпаны обрывками цветной бумаги. Мы проехали мимо виселицы, направляясь к здешним казармам, но тело повешенного уже сняли и унесли. Кто-то даже веревку на память срезал.

Бармен смотрит на меня, минута тянется, как бесконечность, песчинки в часах времени падают медленно, намного медленнее, чем хотелось бы. Затем он неторопливо выходит из-за стойки. Руки у него пусты, он демонстрирует ладони, я вижу, что на правой руке не хватает одного пальца.

Мико, явно не в духе после бессонной ночи, проворчал:

– Встань здесь, – я тыкаю стволом в столик напротив подсобки. Бармен нервно перемещается туда, куда я указал. Его уверенность и наглость тают на глазах, растворяются в полутемном помещении бара.

– Это что, une grande cite?

– Да не ссы, чего боишься, не трону. Проверю и сразу уйду. Ну-ка, открой дверь.

Большой город, подумал я. Нет, еще не большой. И сказал:

Бармен затравленно смотрит на меня. Для убедительности я направляю ствол ему в грудь.

– Это Сан-Антонио.

– Открой, мать твою, дверь.

Лицо его белеет, губы начинают дрожать. Он пытается что-то сказать, но потом разворачивается и движется к подсобке, а затем рывком открывает дверь.

У входа в Кемп-Верде нас уже поджидал вооруженный саблей комендант форта. Он специально поспешил вернуться из Хьюстона, чтобы нас встретить. У него было умное чистое лицо и странные желтые волосы; свою длинную ногу он поставил на нижнюю перекладину ограды, а в зубах зажал стебелек травы. Но самым примечательным в его облике была на редкость аккуратная стрижка. Офицеры в полку всегда так тщательно причесываются и ухаживают за собой, словно готовы хоть сейчас отправиться не на войну, а на свадьбу.

Выстрел. Летят щепки, перекошенное в немом крике лицо бармена запрокидывается назад, его грудь разрывает крупнокалиберной дробью.

– Эй, «герцогиня», ты хоть знаешь, кто это такой? – спросил Эб, с улыбкой глядя на хмурого Джолли. – Это мой старый приятель Нед Бил.

– Сука!

– Еще один клоун, – пренебрежительно бросил Джолли.

Я успеваю выстрелить два раза поверх его плеча в темноту подсобки. «Макаров» выплевывает свинец равнодушно и немного брезгливо, с глухим чавканьем пули входят в того-кто-прячется-в-темноте. Сдавленный стон. Я отбрасываю в сторону тело бармена и врываюсь в пыльную каморку, здесь на тряпье корчится человек. Даже во мраке видно, что это Палач.

Не знаю, то ли Джолли действительно ничего не знал, что ему, уроженцу Леванта, было вполне простительно, то ли он просто пытался сбить с Эба спесь, но один лишь вид Неда Била, Эдварда Фицджеральда Била, знаменитого первопроходца, лесоруба, исследователя, товарища и однополчанина Кита Карсона^[31], заставил всех остальных охнуть от восторга и приветственно замахать платочками. Всем было известно, что он однажды прошел пешком от Техаса до Калифорнии, имея при себе только большой складной нож, и столкнулся с таким количеством трудностей, не раз заставлявших его скрежетать зубами от изнеможения, что вполне мог и вовсе стереть свои зубы в порошок. Я и впоследствии всегда утверждал, что сразу догадался, какой Нед Бил скромный; для этого достаточно было взглянуть на его прическу и усы: при таком-то росте и таких заслугах любой хвастун запросто позволил бы себе носить усы в два раза пышнее.

– Ну, здравствуй, – говорю я ему. – Пламенный привет от Кардинала, подвел ты его.

Хобб донимал меня требованиями немедленно что-нибудь у Била украсть, но я такого даже представить себе не мог.

Хлопок выстрела, и Палач навсегда затихает, пуля прекращает мучения предателя Тайной Канцелярии, зачинщика недавнего бунта против Южного Рубежа.

К вечеру судьба нашего маленького восточного каравана была полностью решена и передана в руки Неда Била, которому власти поручили проложить маршрут будущей дороги в Калифорнию. Нам предстояло пройти отсюда до Альбукерке, а затем двигаться на запад до Форт-Дефианс, пересекая бесчисленные пустыни, каньоны и пустоши и оставляя позади территории, принадлежавшие племенам команчи, юта и мохаве, после чего мы должны были выйти к самой западной излучине реки Колорадо, то есть пересечь всю Великую Американскую пустыню вдоль тридцать пятой параллели.



Это известие было встречено всеобщим ликованием – хотя мне лично грядущее путешествие показалось очень похожим на тот поход, который мы только что завершили, разве что теперь нам предстояло идти через такие территории, где воды еще меньше, а индейцев гораздо больше. Никакой радости в предвкушении этой экспедиции я не испытывал, тем более Нед Бил как-то сразу придал всему строгий и официальный характер. А уж когда все стали фотографироваться на прощание и все такое, я всерьез стал опасаться, что вот тут-то меня и попросят оставить честную компанию. Ну и что, пытался я убедить себя, мне ж это только на руку. Я достаточно долго пробыл в этом нелепом караване, и теперь мне, пожалуй, пора самостоятельно пробираться на запад, выбрав какой-нибудь менее пагубный маршрут и стараясь как можно меньше обращать на себя внимание. Да я же куда угодно могу пойти! Я сел и принялся подсчитывать собственные возможности, но с каждой минутой становился все печальней. И после ужина, предоставив туркам и солдатам полную возможность развлекать друг друга, пешком ушел в город.

Сейчас не было никакой паники. Коньяк подействовал успокаивающе. Все показалось таким обыденным, как будто так и должно было быть. Посмотрел еще один кусочек «кино» и пошел дальше по своим делам. Даже думать о нем не стал – задолбало. Ган еще побродил по палубе, сгонял до одного рабочего из цеха и занял у него «медяков». Пообещал скоро отдать. Затем догонялся в баре – уже дешевым самогоном. Трепался о чем-то с барменом и еще одним посетителем, который пришел позже. Сам и не заметил, как подошло время закрытия. Ночью бар не работал, все-таки жилые помещения рядом, народу надо спать – кому на работу утром, у кого другие дела.

Потом снова была палуба, туман подошел почти вплотную. Но Ган смело взглянул на него, показал неприличный жест и загоготал, довольный. Сейчас и море было по колено, и живность в нем не пугала, и туман был просто туманом и ничем больше.

Жаль, что ты там не побывал, Берк, и не видел сверкающие огнями витрины тамошних салунов с аккуратно задвинутыми портьерами! Я медленно шел по главной улице, заглядывая в окна жилых домов и не решаясь даже приблизиться к роскошным барам. Меня несло все дальше и дальше как бы по следам нашего краткого прохода через весь город мимо того места, где только что была приведена в исполнение казнь. И в итоге я снова вышел на ту же площадь. Здесь было полно мертвых; они торчали повсюду, во всех дверных проходах, и, видимо, разыскивали куски собственных тел, ибо не так давно здесь находилась миссия Аламо^[32], Берк, и ее разрушенная колокольня высилась над площадью, точно гора со срезанной макушкой. И американский флаг тяжело свисал с мачты во дворе губернаторского дома, окна которого светились желтым светом, и сквозь занавески были видны темные силуэты пирующих.



Один из мертвых сидел на ступенях здания суда. Это был худой человек в рваном пальто. Едва я взглянул на него, и меня сразу окутала какая-то странная печаль. Он сидел в знакомой позе, поставив локти на колени и чуть раздвинув ноги, и руки у него были сложены так же, как когда-то. Но щеки у него были ввалившиеся, а взгляд какой-то отсутствующий, отрешенный. У меня даже шея зачесалась, когда я, усевшись с ним рядом, разглядел у него над воротником заметный пурпурный след от петли. Пальто у него было серое, сильно поношенное и такое знакомое – то самое, за которым я несколько лет следовал так, словно оно само по себе уже было моим домом.

– Донован, это ты? – осторожно спросил я.

Голова болела, но терпимо. Он был хмурым с утра, и механическая работа по заделке небольшой течи на барже пришлась как нельзя кстати. Течь устранили, воду вычерпали. Хоть затонуть баржа и не могла – сидела на банке давно. Но лишняя сырость в помещениях не нужна, появится плесень попробуй ее выведи. Тем более тут стояла часть цистерн, в которых хранилась питьевая вода. Пресная вода была на вес золота, раньше поставляли с побережья, но сейчас поставки прекратились по известным причинам. Запасы еще оставались, но быстро таяли. Скоро понадобится плыть к берегу, и желательно подальше от поселений, входящих в состав Южного Рубежа. Можно нарваться на вооруженный патруль. Собирали и дождевую воду – натягивали парусину и брезент, выставляли на палубу бочки, когда с неба капало.

Да, это был он, Донован Майкл Мэтти собственной персоной – если и не во плоти, то лишь недавно от нее освободившийся. Он долго меня рассматривал удивленными глазами, которые я когда-то так любил, и наконец промолвил:

Думать ни о чем не хотелось. Если вчера этому поспособствовал алкоголь, то сегодня просто внутри было хмуро – так же, как и снаружи. Небо заволокло тучами, клочья тумана находились в движении, сразу не распознать было, где он переходит в небесную высь. Хотелось слать на хер всех желающих поговорить. Ган сдерживался – ведь эти добрые люди не заслужили такого отношения. Но они все понимали, увидев его состояние, уходили и не приставали больше с разговорами.

– А, это ты, с трудом тебя узнал.

В обед пришел на баржу Адмирал. Они с Бобром долго разговаривали о чем-то вдали, смотрели на лайнер, жестикулировали. Наконец, видимо, пришли к решению. Явно обсуждали серьезные вещи – Ган увидел, насколько сосредоточен был Адмирал, когда проходил мимо. Даже забыл поздороваться с рабочими, хотя всегда был приветлив.

– Что с тобой случилось?

А потом небо разродилось, обрушило все то, что копило в себе полдня. Ливень вышел затяжным, огромные струи воды заливали палубу; черноморцы быстро выкатили бочки, сняли с них крышки, развернули брезент, с помощью нехитрого желоба вывели водосток в цистерну. С дождем полегчало на душе, дышаться стало легче, ливень охладил металл, нагревшийся за летний день.

Но он не сумел изложить все по порядку – мертвые никогда сразу не могут этого сделать.



– Я участвовал в боксерском матче. Потом оказался здесь, на площади. Но не могу вспомнить, как это произошло. – Угрюмое, точно у бешеного пса, выражение его лица несколько смягчал откровенный страх. – Как ты думаешь, что все это означает?

В шуме дождя не сразу стал слышен колокол. Его бой сливался со стуком барабанящих капель. Ган оторвал глаза от верстака, вслушался, повернулся к другим рабочим:

Это означает, сказал я, что теперь ты свободный человек. Наверное, я все-таки не удержался и смахнул с ресниц слезу, потому что Донован вдруг усмехнулся, искоса на меня глянув, а потом сказал, ткнув пальцем в солдатскую флягу, которую я носил на шее с того самого дня, когда он оставил меня, раненого, в канаве:

– Тревогу бьют?

– По-моему, это моя фляжка.

Появился Бобр, крича и махая руками:

– Ты же мне ее подарил, – сказал я. – В ту самую ночь, когда меня подстрелили. – Я хотел сказать «столько лет тому назад», но сколько? Так ли много времени на самом деле прошло с тех пор? Год, самое большее. Ну, может, два.

– Пираты! На этот раз серьезно!

– Я помню, – кивнул он.

Османы воспользовались пеленой дождя и уверенностью черноморцев, что в такую погоду вряд ли кто сунется к ним. Подкрались близко, вынырнули будто из ниоткуда. Атаковали с разных сторон. Когда их длинные лодки ткнулись в борт танкера и баржи, заулюлюкали, заорали как оголтелые. Полетели крючья с веревками, зацепились за борт. Хлынула лавина смуглых разношерстных пиратов. Неизвестно, кто додумался прозвать их османами. Вряд ли это были дальние потомки жителей Османской империи, скорее, как и раньше, набирались из всякого отребья любой национальности. При этом пираты умели драться и часто бесстрашно лезли в бой.

– Почему ты меня тогда бросил?

Издали донеслась пулеметная очередь. Это был тот особый случай, когда необходимо было использовать МТПУ. Пули выкосили целый ряд напавших на танкер, прошлись по одной из лодок. С десяток тел осталось лежать на палубе. Бобр бросил обрез Гану:

– Умеешь пользоваться?