– Помоги мне, пожалуйста. Я заблудился. И сам не знаю, как я здесь оказался.
– А я как будто знаю. – Она хлопнула его зонтиком по спине. – Давай-ка убирайся отсюда!
Недолго думая, Измаил обежал кругом машины, открыл дверцу и забрался на пассажирское сиденье. Не решаясь сесть на место водителя рядом с ним, женщина крикнула, вон отсюда, а то полицию вызову!
– Прошу, не надо.
– Ты что? Полиции боишься?
– Полицию никто особо не любит. Но я тебе вреда не причиню.
Он поднял в воздух мешок с физраствором и показал ей, что трубка, присоединенная к нему, ведет к игле, вколотой в вену на его руке.
– Я совершенно безобиден, и у меня болит нога. – Тут он в первый раз чихнул.
Женщина села в машину и захлопнула дверцу.
– Отвези меня подальше, – попросил Измаил.
– Что за хрень с тобой стряслась? Ты сбежал из психбольницы?
– Отвези меня куда угодно, только подальше отсюда.
Незнакомка некоторое время поразмыслила, как будто исполнить эту просьбу было чрезвычайно сложно.
– Предупреждаю: я каратистка и к тому же злая как собака.
– Издалека заметно. Хоть я и не в себе.
– Я тебе не таксистка. – Она на него покосилась. – Ты чего шатаешься по улицам в чем мать родила?
– Я сбежал.
– Здесь нет никакой больницы.
– Они притворялись, что держат меня в больнице.
– Кто?
– Не знаю. – И, глядя в зеркало заднего вида: – Давай отъедем куда-нибудь? Возможно, меня ищут.
Она без малейшего сострадания к сцеплению врубила первую скорость и пробормотала, только этого мне сейчас и не хватало. Машина тронулась с места. Бражник рассыпался в благодарностях.
– Тебя мне сегодня недоставало, – ответила незнакомка, не глядя на него.
– Тяжелый день?
– Не твое дело. Объясняться здесь должен ты.
– Я сам не знаю, что со мной творится.
– Потрясающе. Тебя как звать?
В тысячную долю секунды он отыскал правильный ответ:
– Я не совсем в этом уверен.
– Потрясающе.
– Зовите меня Измаил.
– Как ты сказал?
– Я сказал, зовите меня Измаил.
– Ну что ж, буду звать тебя Измаил. А иногда тебя зовут по-другому?
– Нет, всегда Измаилом. Кажется.
– Ну а меня десять минут назад уволили с работы, и сейчас я веду разговоры с каким-то чужим мужиком, который в голом виде забрался ко мне в машину и говорит, чтобы его звали Измаил. Навалом в жизни всякой хрени.
Наступившее молчание нарушил Измаил, чихнув. Автомобиль ехал по промзоне на низкой скорости, как будто оставляя за собой право в любой момент переменить маршрут.
– Я тебя к себе домой в таком виде не поведу.
Молчание. Потом Измаил опять чихнул. Незнакомка, словно только этого и дожидалась, внезапно затормозила, заглушила мотор, с ключами в руках вышла из машины, открыла багажник и вернулась с одеялом неопределенной расцветки.
– Спасибо. У тебя в машине есть печка?
– В теории, да. – Она включила обогрев и тут же снизила скорость, так как они подъезжали к развилке. – В этой машине все сплошная теория.
– Но ездить-то она ездит.
– Скоро встанет, потому что бензина купить будет не на что.
– Ох… я…
Теперь затянувшееся молчание нарушила она:
– Ты говоришь, что ничего не помнишь.
– Это я так сказал?
– Ага.
– Я совершенно не в себе.
– Ты уже забыл, что еще сегодня лежал в больнице и сбежал оттуда?
– Нет-нет.
Он обрывками рассказал ей все, что произошло с тех пор, как ему принесли поужинать и выключили свет. Я перепугался, увидев, что больница липовая, и удрал. Шел-шел, потом увидел, как ты вышла из бара и хлопнула дверью, злая как черт. Сказке конец.
– А может, у тебя совсем чердак поехал?
– Не исключено. Но мне уже непонятно, кому верить.
– И ты решил угнать машину у незнакомой женщины.
Они немного помолчали. Измаил все не решался заговорить, потому что не мог больше никому верить. И в конце концов сказал, я совершенно сбит с толку. Не знаю, произошло ли на самом деле то, что всплывает у меня в памяти, или же я ничего не помню, или же я все выдумал… А те, в больнице, давай меня спрашивать про аварию, которую я едва помню…
– Астма.
– В лепешку расшибусь, пока все не выясню.
– У тебя астма.
– Чего?
– Когда человек ничего не помнит, говорят, что у него астма.
– Значит, у меня астма.
– Не может быть, чтобы ты ничего не помнил. Про то, когда ты был маленький? Про маму? Про то, как звали твою первую подружку? – Она на мгновение задумалась. – Собачку?
– Амнезия.
– Это же надо, так назвать собачку! Видишь? Припомнил же.
– Да нет, когда человек ничего не помнит, говорят, что у него амнезия.
Она промолчала, напряженно вглядываясь вперед, хотя на дороге больше никого не было.
– Ты человек образованный, так?
– Как и все. – И несколько секунд спустя: – А ты к чему?
Внезапно незнакомка остановила машину там, где, казалось, был выезд из промзоны. Перед ними стояли невысокие многоквартирные дома. И первый светофор. Она припарковалась поближе к тротуару.
– Ты что?
– А ты уверен, что не хочешь обратиться в полицию?
– Уверен.
– А вдруг ты забыл, что участвовал в ограблении?
– Сомневаюсь.
– Ты же сказал, что ничего не помнишь?
– Ну да… с тех пор, как попал в аварию. Но я уверен, что…
– А вдруг ты убийца?
– Да уж… Что тут скажешь.
– Хочешь, в полицию поедем?
– Знаешь что? Лучше не надо.
Она искоса поглядела на него и слегка улыбнулась, качая головой:
– Если ты толком не знаешь, что происходит, и тебя мучает афазия, лучше в полицию не ходить.
– Договорились.
– Представляешь, явишься к ним, а там на стене твое фото с надписью «Wanted»
[31], и куда тебе тогда деваться? – Она проговорила искаженным голосом: – «Господа полицейские, это не я, это мой брат-близнец».
– Я же сказал, договорились.
– Слушай, мужик, давай-ка поспокойнее, а? И не кричи.
– Да я и не кричу! – заорал он.
Под урчание двигателя на холостом ходу мысли у него в голове неслись как сумасшедшие.
– Отвези меня к себе.
– Ну конечно, еще чего вздумал. Ты сам-то где живешь? У черта на куличках?
– По-моему, ехать домой неразумно: а вдруг эти ребята из больницы меня уже хватились.
– Да уж… Каких, интересно, дров ты умудрился наломать…
– У меня даже ключа от квартиры нет, – объяснил он, разводя руками, чтобы показать, что идти ему некуда. – И никто меня не ждет.
– Ни жена, ни собака, ни соседи?
– Я один живу.
– Вот так перспектива…
– Прошу тебя… Отвези меня к себе. И тогда я соображу…
– Мой муж рассердится.
– Он поймет. Я все объясню ему, и он поймет.
Молчание. Вдруг Измаил спросил:
– Ты замужем?
– Нет.
Двигатель урчал на холостом ходу. Одинокий светофор бесшумно мигал желтым огнем. Потом она сказала, хрен с ним со всем, и завела мотор.
– Куда мы едем?
Всю дорогу она молчала. Через полчаса они приехали в незнакомый ему квартал; в это время суток им долго пришлось искать парковочное место.
Кабаненок зевнул и потрусил к деревьям, всегда служившим надежным убежищем от человеческих причуд. Зайдя в лесок, уже в отдалении от гольф-поля, он позвал, мама? как всегда, чтобы проверить, не проснулась ли она наконец, по прошествии многих дней, и… Потом он снова принялся разрабатывать безумную идею о стреле времени. Он еще не продумал все детали, но ему хотелось поговорить об этом с Ранном.
– Завернись в одеяло, а то тебя заберут за нарушение общественного порядка.
Хотя было уже три часа ночи, в этом дурном сне все казалось возможным. Они молча прошагали добрых десять минут: он шел босиком, свободной рукой поддерживая одеяло и пряча мешок с физраствором. И матерился всякий раз, когда наступал на камушек. И ему казалось, что наполовину откушенный месяц прячет ехидную ухмылку.
Когда незнакомка открыла дверь и включила свет, он оказался в относительно чистой и прибранной квартире. Женщина сказала, дай я схожу помою руки и посмотрю, что можно с этим сделать.
Кусочком ваты она с опаской вытащила из его вены канюлю с иглой, через которую поступал физраствор. Отодрала весь пластырь. И приказала, приложи к ранке марлю и держи покрепче минут пять.
– Чем?
– Как это чем, другой рукой!
– У тебя очень ловко получилось.
– Если кровоточить не будет, считай, что легко отделался.
– Я тебе очень благодарен, правда.
Он потряс головой и улыбнулся. Она убрала его палец, наложила на руку марлевую повязку, приклеила пластырь.
– Еще не прошло пять минут.
– Но ты вроде все еще жив, нет?
– Похоже, что да. Ты настоящий доктор.
– Если бы я тебе объяснила…
– Объясни.
Но вместо этого она отправила его в душ со словами, ни в коем случае не мочи повязку. Мойся с высоко поднятой рукой.
– Может быть, разумнее было сначала помыться, а потом…
– Давай разводи критику, неблагодарный.
Измаил заткнулся и отправился в душ впервые за неизвестно сколько дней. Когда он выключил воду и отодвинул шторку, женщина стояла в ванной с полотенцем в руках.
– Как тебя зовут? – еще раз спросила она.
– Не знаю. – Он старательно тер себя полотенцем. И, глядя ей в глаза, ответил: – Наверное, Измаил.
– Ты на самом деле не помнишь…
Здоровой рукой он принялся энергично сушить волосы. Женщина продолжала:
– А вдруг ты убийца?
– Не думаю; скорее всего, нет.
Измаил повесил полотенце на вешалку. Обнаженный и печальный, он попросил, помоги мне разузнать, что со мной случилось.
– Для начала нужно подыскать тебе одежду. Чтобы ты не расхаживал в чем мать родила…
Женщина дала Измаилу халат, и тот его надел. Роста она была высокого, но халат оказался ему маловат. И рукава коротки.
– Денег у меня нет, и мне нечем тебе отплатить.
– Что-нибудь придумаем, не беспокойся. – Она посмотрела ему в глаза. – Откуда мне знать, что ты не обманщик?
– У меня ступни в кровь стерты. Я весь в синяках, и…
– Это ничего не доказывает. А вдруг это все розыгрыш, сейчас обнаружатся скрытые камеры и окажется, что меня развели как лохушку?
– Что еще я могу…
– У тебя есть подруга?
Молчание. Измаил застегнул халат, вернулся в гостиную и растерянно сел на стул. И тут увидел, как живое, лицо негодующей старой дамы. Не стерпел и расплакался.
– Какого черта ты разревелся?
– Не знаю.
Он чуть не признался, я вижу лицо этой дамы. А она бы сказала, какой такой дамы? А он что? Она повторила бы, что это за дама такая. А он бы сказал, сам не знаю, что говорю, в такую передрягу я вляпался.
Измаил чувствовал, что сболтнул лишнего. И чтобы выйти из положения, объяснил, мне рассказали, что я попал в аварию; ударился головой и вообще чуть не разбился. Но сообщили мне об этом те, кто обманывал меня, делая вид, что они… Я совсем сбит с толку.
Женщина встала, осмотрела его лысоватую голову и села на место со словами, я ничего необычного не вижу: ни синяков, ни шрамов. Кажется, не о чем беспокоиться.
– А как же это? – спросил он, задирая халат, чтобы показать огромный синяк на правой ляжке.
– Пустяки. Если перелома нет, до свадьбы заживет.
Однако на всякий случай она провела двумя пальцами по посиневшей коже.
– Так больно?
– Нет. Ты в этом что-нибудь понимаешь?
– Абсолютно ничего.
Измаил обеспокоенно прикрыл ногу халатом.
– У тебя есть мужская одежда?
– Нет. Сейчас дам тебе одеяло, и можешь ложиться на диване. Я с ног валюсь. И только попробуй задушить меня во сне – убью на месте. Ясно?
– Как ясный день. Благодарю тебя, самаритянка.
– Не обзывайся.
– Это комплимент. – Она уже выходила из гостиной, когда он спросил: – Скажи, а как тебя зовут?
Она обернулась и совершенно серьезно сказала, я забыла свое имя.
– Ну что ты, скажи…
– Хорошо. Сделаю так же, как ты. Зовите меня Марлен Дитрих.
– Доброй ночи тебе, Марлен Дитрих, и большое спасибо. Кстати, а телефон у тебя есть?
– Послушай, раз ты не хочешь идти в полицию, значит у тебя есть на то причины? – Томительное молчание. – Так?
Она вышла из столовой и тут же вернулась с одеялом.
– Ну да.
– Что да?
– У меня есть на то причины.
– Тогда не звони никому, тупая голова!
– А что?
– Все тебе нужно разжевывать.
– Просто есть один человек, и она, наверное, беспокоится, и…
– Все ясно, женщина. Твоя жена?
– Как тебе сказать… Нет.
– Тогда и звонить нечего. Ни жене, ни любовнице – никому.
– Одного я не могу понять…
– Слушаю тебя, – с долей раздражения выдохнула Марлен Дитрих.
– Как мне позволили сбежать из больницы?
– Но ты же сам говоришь, что никакая это была не больница!
– Не важно. Почему…
– Не знаю. Поговорим об этом завтра?
– Просто…
– Послушай… Я вымоталась до предела, меня уволили. – И осуждающе добавила: – Ты сам-то не устал?
– Устал.
– Тогда ложись спать, а завтра мне обо всем расскажешь.
Она вышла из столовой. Потом снова заглянула к нему:
– Бритвы у меня нет.
– Да я и сам не прочь отпустить бороду.
* * *
Весело зазвенел колокольчик; открылась дверь, и вошел парень, растерянно оглядываясь по сторонам. Своему напарнику он сделал знак, чтобы тот подождал снаружи. Он снял кепку, и Лео, которая раскладывала по местам коробочки с катушками разноцветных ниток, сказала, добрый день, чем я могу вам помочь.
– Здравствуйте; есть здесь кто-нибудь по имени Лео?
Хозяйка галантереи испуганно выглянула из-за занавески и спросила, а что здесь происходит?
– Это я, – сказала немного встревоженная Лео, осторожно ставя коробку на прилавок.
Вошедший раскрыл чемоданчик и достал из него удостоверение личности. Посмотрел на нее и кивнул, да, несомненно.
– Да, это я. А в чем дело?
Парень повернулся к двери; под звон веселого колокольчика вошел напарник и поздоровался; но никто ему не ответил. Тут первый полицейский положил карточку на прилавок. На фотографии Измаил казался моложе, но это был он.
– Будьте любезны, переверните карточку, – попросил лейтенант.
Лео послушалась. Пластиковая обложка была чуть надорвана; казалось, ее кто-то покусал. Под обложкой была фотография Лео, на которой мелким почерком было подписано: «Лео из галантереи „Изумруд“».
– Что-то случилось?
– Вы знакомы с этим мужчиной?
– Да, но не знаю, откуда у него моя фотография.
Она оглянулась на хозяйку, которая немедленно сделала вид, что пристально рассматривает пятно на потолке, появившееся лет двадцать назад.
– Вам известно его местонахождение?
Молчание. Внезапная тоска. Глядя на карточку, Лео испуганно проговорила, уже несколько дней от него нет никаких вестей.
– Он стал участником автокатастрофы, – пояснил один из них.
– В каком смысле «участником»? – невольно вскричала она.
– Пока не установлено. Но это удостоверение мы обнаружили на месте аварии.
– Какой аварии, боже мой?
– Она произошла несколько дней назад в окрестностях города Ла-Гаррига
[32]. – Он помахал в воздухе карточкой. – Возможно, что в автокатастрофе он погиб.
– И вы только сейчас удосужились нам об этом сообщить? – взорвалась хозяйка галантереи.
– Документ был обнаружен вчера в процессе повторного осмотра места происшествия.
– Но что с ним случилось?
– Установить… личность потерпевшего пока не удалось.
– Но вот же фотография, господи боже ты мой!!! – возмутилась хозяйка, чувствуя, что Лео уже на грани обморока.
– Из-за ожогов и ран потерпевший изувечен до неузнаваемости. Мне очень жаль.
– Нет, нет, – глухо и отчаянно простонала Лео, – не может быть, снова, только не это…
– Простите, сеньора, в каком смысле «снова»? – удивился полицейский.
Вместо ответа Лео медленно сползла на пол, как будто собиралась подобрать выпавшую у нее из рук катушку желтых ниток; и водопадом загрохотали все остальные катушки.
– Девочка моя!
– Сеньора! – И, шепотом, напарнику: – Вызови «скорую».
Закатив глаза, Лео летела в черную дыру, затягивающую ее, и повторяла, как литанию к Страждущей Матери, не может быть, снова, только не это… Не может быть, снова, только не это… Она глядела в одну точку, как Скорбящая Дева Мария. И, потеряв связь с реальностью, умолкла.
* * *
Измаил уже полтора дня жил у Марлен Дитрих; с большой изобретательностью она где-то откопала для него нижнее белье, рубашку (слишком просторную) и брюки (узковатые), носки (слишком тоненькие) и ботинки (в самый раз), а в придачу явилась с просьбой: вот тебе тетрадка; записывай в нее все, что вспомнишь. И с вопросом: откуда мне знать, не обманываешь ли ты меня?
– Зачем мне тебя обманывать? Какой в этом прок?
– Чтобы пожить как король.
– Прямо в этой трущобе?
– Слушай, ты, – внезапно взорвалась Марлен, – не нравится – отправляйся на все четыре стороны! – И продолжала сердито: – Дурак чертов со своей трущобой…
– Прости, прости… Я просто нервничаю, и…
– Я тоже нервничаю. Если выясню, что ты меня обманываешь, убью.
– Да пожалуйста. Только я тебе не вру; могу поклясться.
– Я должна тебе верить, что ты спасаешься от страшных людей?
– Думаю, да. А то зачем они меня обманывали и говорили, что я в больнице? Зачем им нужно знать, что произошло? Почему они не обратились в полицию и вообще вели себя не так, как принято после аварии? А вдруг они все это сочинили? Я думал, они полицейские, но сейчас ума не приложу, кто они такие.
– Они тебя еще не забыли.
– В каком смысле?
– Если ты ничего не приврал, сейчас они за тобой охотятся.
– Бовари и Живаго…
– Кто это такие?
– Врачи. Ну или бог знает кто.
– Тогда запиши это в тетрадке.
Измаил коснулся ручкой еще чистого листа раскрытой тетради, лежащей на столе. Но ничего не написал, как будто в забытьи. А может, у него не хватало духу. Она отобрала у него ручку и написала: «Бавари» и «Живага». И подняла голову:
– Это что, как из фильма «Доктор Живаго»?
– Без понятия.
– Если у тебя в памяти всплывают имена, значит ты что-то помнишь.
– Да… Со вчерашнего дня я их, видимо, еще не забыл.
– Ты знаешь, где живешь. Спорим?
– Не знаю, – соврал он.
– Да знаешь, конечно. А с женой поругался.
– Исключено. Я один живу.
– Так я тебе и поверила.
– Один как сыч.
И чтобы перевести разговор на другую тему, сказал, как мне тебя отблагодарить за помощь? И они решили, что поговорят об этом. И что она купит ему недостающую одежду, но только пойдет в магазин вместе с ним, чтобы не ошибиться…
– Прости, что мне нечем тебе отплатить.
– Пока что я рулю, чувак…
– Ну да…
– Пока у меня деньги не кончились.
– А…
– И нам нужно принять решения.
– Послушай: насчет денег…
– Так, решения. – Несколько театральным жестом она указала на него и заявила, давай покончим с этим раз и навсегда: как насчет полиции? Да или нет?
– Мы же договорились, что в полицию не пойдем.
– Тема закрыта; что дальше?
Наступило слегка неловкое молчание. Потом она проговорила вполголоса, я хочу, чтобы ты знал, что я ни в коем случае не собираюсь обращаться в полицию или иметь дело с чем-то на нее похожим. Уяснил? Пойдешь в полицию – забудь, что мы знакомы.
– Но мы же только что решили, что ничего общего с полицией иметь не хотим!
– Кстати, тем лучше для тебя. Ведь если бы тебе только вздумалось сказать мне, что ты собрался в полицию…
– Чего?
– Убила бы на месте. Не знаю, верить ли тебе, но уж насчет того, что ты толком не знаешь, кто ты такой… Такого быть не может. И что не знаешь, куда девал ключи от дома…
Измаил пожал плечами. Поправлять он ее не стал, на всякий случай. Или, может быть, от усталости.
– Как-то я сомневаюсь, что ты совсем ничего не помнишь об аварии, если ты вообще в нее попал.
– Думай что хочешь. Мне врачи сказали, что была авария. Но все, что с этим связано, для меня как в тумане.
– Я бы все помнила, если бы…