— Конец, — оборвалось внутри у Сверкалова. — Он, наверное, думает, что я нарочно хотел подсунуть ему фальшивый… Черт знает что! Еще, пожалуй, подумает, что я сам и сделал его… Какая гадость.
Сверкалов ненатурально засмеялся, взял обратно деньги, вынул другие и сказал:
— Это мне подсунули где-нибудь. Вот, получите.
И, посмотрев на застывшее лицо кондуктора, заискивающе спросил:
— Что, много у вас работы?
Сейчас же стало ясно, что вопрос, после случая с двугривенным, совершенно нелеп и неуместен. Нужно было загладить его.
Сверкалов снова вынул из кармана оловянный двугривенный, осмотрел его и сказал:
— Ей-Богу, как настоящий! Ха-ха! А вы, небось, думаете — вот, мол, барин хотел всучить под шумок фальшивый двугривенный… А? Говорите, черт вас возьми… думали?..
Во рту накипала, скверная горечь.
— Зачем я это говорю? Глупо, бессмысленно. Ведь я, действительно, тянулся за кондуктором так настойчиво, будто в самом деле хотел сплавить двугривенный… Боже! Как тяжело!.. Как гадко…
Так как Сверкалов был уверен, что его соседи подозревают в нем фальшивомонетчика, то — посмотрел на полного блондина в очках и сказал:
— Вот я — имею в гимназии службу, зарабатываю тысячи две, человек более или менее обеспеченный… А каково бедному, если ему попадется фальшивый двугривенный… Не правда ли? Мне-то ничего… служба, доверие начальства… Гм…
Полному господину нужно было сходить на остановке. Он недоуменно посмотрел на Сверкалова, встал и вышел.
— Конец! — по своей привычке охнул Сверкалов. — Гибель!
Не дожидаясь следующей остановки, он выскочил из трамвая и остальную часть пути, с тяжелым сердцем, прошел пешком.
III
Горничная попросила Сверкалова в кабинет Ликушина.
— Барин говорит по телефону… сейчас придет.
Сверкалов сделал несколько шагов по кабинету, подошел к столу и стал рассматривать разные безделушки… Взял машинально какое-то кожаное потертое портмоне и стал рассеянно вертеть его в руках.
Сзади раздался неожиданный голос:
— А! Вы здесь!..
Сверкалов вздрогнул и выронил портмоне.
— Не беспокойтесь, — сказал Ликушин, быстро нагибаясь. — Я подниму.
— Конец! — заскрежетал зубами Сверкалов. — Что он подумает? Что он может подумать? Застал меня одного в кабинете, с чужим портмоне в руках… Господи, как это противно… Как гнусно!..
— Портмоне рассматривал, — болезненно улыбаясь, сказал он. — Очень замысловатая штука.
— Что вы, — небрежно возразил хозяин. — Самая примитивная штука: нажать сверху пружину — оно и раскроется!
— Да? — задрожал внутренно Сверкалов. — Не думаешь ли ты, что и я нажимал пружину и лазил внутрь?.. Этого только еще недоставало…
— А мне его не удалось открыть, — заявил он угрюмо.
Хозяин отложил портмоне в сторону и взял гостя за руки.
— Да? Ну, как поживаете, мой дорогой? Что поделывали последнее время?
— Кошельки чужие открывал. — болезненно усмехнулся про себя Сверкалов. А вслух сказал:
— Ничего. Скажите, где вы купили это портмоне?.. Я бы очень хотел приобрести себе такое. Я его поэтому и рассматривал!
— Господи! Да в самом паршивом магазине можно его купить… Что это вы так заинтересовались этим портмоне?
Сверкалов, бледный, с прыгающими губами, нагнулся к хозяину.
— Почему заинтересовался? Не думаете ли вы, что я хотел ознакомиться с его содержимым? А? Вы уж говорите прямо?
— Как он глупо шутит, — поморщился внутренно Ликушин. — Ха-ха, милейший! Немного же заработали бы вы!.. Там какая-то мелочь… Жена ваша здорова?
— Здорова, — отвечал отрывисто Сверкалов. — С вами случалось когда-нибудь: взял в руки какую-нибудь вещь — совершенно машинально… Начинаешь ее вертеть в руках и только потом с удивлением спохватишься: Э! Как эта вещь попала тебе в руки?! Случалось?
— Не помню, — удивился Ликушин. — А что?
— Да так спрашиваю. Кстати, знаете, я скоро получаю от тетки наследство. Так что в деньгах совершенно не нуждаюсь…
В кабинет вошла хозяйка дома и поздоровалась со Сверкаловым.
— Хе-хе! — сказал Сверкалов. — Почему же вы, Дмитрий Павлыч, не расскажете супруге о только что происшедшем забавном инциденте… Представьте, прихожу я, — Дмитрия Павлыча нет… Беру совершенно машинально это портмоне, вдруг входит он. Я, от неожиданности, роняю портмоне, и мне сделалось смешно: вдруг Дмитрий Павлыч подумает, что я хотел вытащить содержимое кошелька и был застигнут на месте преступления,
Ликушин внимательно взглянул на Сверкалова.
— Да почему вы придаете такое значение этому пустяку? — медленно спросил он.
— Подумал! — оборвалось сердце. — Раньше не думал и не придавал значения, а теперь после моих бестактных разговоров и объяснений что-то подозревает. Теперь — конец!.. Гибель!
Сверкалов выхватил из кармана бумажник и закричал:
— У меня есть деньги… Вот триста рублей!! Я в чужих не нуждаюсь… Не думайте!.. Не ду-у-у…
Упал в кресло и закатился долгой томительно жуткой истерикой.
Ликушины забегали, схватили воду, терли виски, охали и недоумевали.
IV
За окном был веселый, ликующий праздник: торжествующе гудели автомобили, сверкало электричество и тревожно-радостно звонили трамваи, празднуя грубую победу над человеком…
Анекдоты из жизни великих людей
Памяти Марка Твена
I
Недавно один знакомый сказал мне:
— После смерти Марка Твена в печати появилось несколько анекдотов из его жизни. Все газеты перепечатывают их, а читатели покатываются со смеху. Ну и забавник же был этот знаменитый юморист! Читали?
— Не читал. Смешно?
— Да уж так смешно, что мы за животики держались. Вечно он что-нибудь этакое выкинет. Подождите… не помню ли я? Ну, конечно, припомнил! Например, такой анекдот: к нему очень приставали разные лица с просьбами — дать свой автограф. Он раздавал их направо и налево, но вскоре узнал, что его автографы продаются за большие деньги, служа предметом корыстного торга. Он был так возмущен этим, что одному господину из числа спекулянтов, который обратился к Твену с просьбой об автографе, — ответил письмом, написанным на пишущей машине. В этом письме Твен негодовал на то, что его автографами торгуют, и называл такую торговлю позорным явлением. Хо-хо-хо!
Я терпеливо переступил с ноги на ногу.
— Ну? Ну-ну?
— Да что — ну? вот и все.
— А анекдот-то где же?
— Тут же. Это и есть анекдот.
И он стал хохотать, корчась и размахивая руками в припадке истерического веселья.
Я ушел от него и вскоре встретился с другим знакомым.
— Я думал, — еле сдерживая улыбку, заявил другой знакомый, — что Твен был только юмористом в литературе… Но оказывается, что он был таковым и в жизни. Последний анекдот о Твене, перепечатанный всеми газетами, немало распотешил читателей и доставил им много веселых минуточек. Не слышали?
— Не помню, — подумав, сказал я. — Какой анекдот?
— О его женитьбе! Ха-ха!
Мой собеседник сел на скамью, уткнул голову между колен и весь задрожал от хохота.
— До сих пор не могу вспомнить спокойно! Ха-ха! Влюбился знаменитый юморист в одну девушку и попросил у ее отца руки дочери таким образом: «Вы ничего не замечаете?» — спросил Твен отца. «Ничего», — отвечал отец. «Понаблюдайте внимательней, — может быть, и заметите».
Оглушительный припадок хохота прервал рассказ моего знакомого. Он кашлял, раскачивался и в изнеможении отмахивался руками.
— Да я вас слушаю, — поощрил я его. — Продолжайте.
— Да я и кончил, — отдышавшись, сказал он. — Это и есть анекдот о женитьбе Марка Твена.
Я скромно молчал. Однако вы невеселый человек, — обиженно заметил знакомый. — Вас ничем не проберешь. Разве что на вас может подействовать шутка Твена со своим тестем.
Это уж такая вещь, которая даже мертвого заставит расхохотаться. Однажды тесть подарил Марку Твену большой дом. Знаменитый юморист поблагодарил его и прибавил: «Если вам когда-нибудь вздумается приехать к нам погостить — для вас всегда найдется теплый угол».
— Весь анекдот? — осторожно спросил я.
— Весь. Хе-хе! Так и говорит: «для вас, говорит, всегда найдется теплый угол».
— Больше никаких анекдотов о Твене не имеется?
— Есть еще один. Об автографах. Тоже препотешный, признаться.
— Об автографах я уже знаю, — задумчиво возразил я. — Не надо рассказывать. До свидания.
Весь тот день я был задумчив.
— Как это могло случиться, — думал я, — что такой безмерно веселый всемирный юморист оставил после себя такие странные унылые анекдоты? Одно из двух: или они кем-либо выдуманы после смерти Твена, или Твен действительно имел в жизни эти три случая, но ни в одном из них не думал острить, поступая так, как поступил бы всякий другой обыкновенный человек. А кто-то подслушал. разговор с тестем, прочел деловое письмо к спекулятору автографами, да и вообразил, что это и есть анекдоты. И записал их. И напечатал. И перевели. И смеются.
Я слишком люблю Твена и чту его память, чтобы оставить покойника с такими вялыми скучными анекдотами.
Я решил придумать другие анекдоты для веселого, остроумного Твена. Я твердо верю, что он заслуживает большего. Мне кажется, что такой бриллиант должен быть в лучшей оправе, чем та — из тяжелых неуклюжих булыжников, — которой его окружили бестактные неумелые почитатели.
Написать несколько анекдотов для меня не стоило большого труда — стоило только порыться в своей памяти и вспомнить все те шуточки, которые случалось мне отпускать в веселой компании. Я твердо уверен, что за мной никто не ходил по пятам и не записывал сказанного мной, без чего, все равно, все мои остроты погибли бы для света. А так они, по крайней мере, принесут пользу светлой памяти веселого Твена.
II
Спустя некоторое время после этого в газетах появилась новая серия свежих анекдотов о Твене.
Вот некоторые из них:
По одному источнику
Сидя в одном обществе, Твен потешал слушателей веселыми шутками и анекдотами.
Один из слушателей, позавидовав Твеновым лаврам, заявил:
- Я сегодня тоже сочинил препотешный анекдотец. Вы позволите его рассказать вам?
И он начал рассказывать какую-то смешную историйку, но на половине был остановлен Твеном.
— Постойте! Мне кажется, что я смогу докончить придуманный вами анекдот.
И к великому восторгу к смеху публики великий юморист тут же блестяще закончил начатую его завистником историю.
Все были поражены талантливым проникновением Твена в мысли рассказчика.
А Твен застенчиво покраснел и скромно заявил:
— О, это сущие пустяки! Дело в том, что у меня и у него в кабинетах висит отрывной календарь, очевидно, одного и того же издания.
Портрет
Однажды Твен и его приятель совершали загородную прогулку на велосипедах. По близорукости Твен налетел на какой-то предательский камень и покатился под откос вместе с велосипедом.
Его приятель, как завзятый спортсмен, первым долгом заинтересовался состоянием велосипеда.
Он крикнул сверху:
— Цела ли рама, дружище?
— Рама-то цела, — отвечал Твен из оврага… — Но зато портрет, кажется, вдребезги!
Самоубийца
Однажды Твена спросили:
— Покушались ли вы когда-нибудь на самоубийство?
— Да, — серьезно ответил Твен. — Единственный раз в жизни. Это было во время моего путешествия по России, — в Москве. Взгрустнулось мне — я и решил.
— Каким же образом вы покушались?
— Я пытался утонуть, спрыгнув с Кузнецкого моста.
Вся соль твеновского ответа заключается в том, что «Кузнецким мостом» в Москве называется обыкновенная улица без всякого признака не только моста через воду, но даже и капли какой-нибудь воды.
Разница
Твен несколько раз обещал издателю одной американской газеты написать рассказ, но все время что-нибудь мешало ему.
— Помилуйте, — сказал однажды издатель. — Такой великий человек и вдруг — обманывает!
— Чем же я велик? — удивился Твен.
— Ну да! Вы для Америки были тем же Робинзоном Крузо, который, попав на необитаемый остров, первый возделал и украсил этот остров.
— Ну, между мной и Робинзоном Крузо большая разница, — отвечал Твен, подумав. — У него на всю жизнь был один Пятница, а у меня на одной неделе семь пятниц!
III
Когда вышеприведенные анекдоты о Твене появились в печати, они вызвали общий восторг и удовольствие.
Печатая эти анекдоты, газеты сопровождали их такими предисловиями:
— Неувядаемый юмор в творениях великого юмориста, оказывается, был его спутником и в обычной жизни. Его маленькие шутки, расточаемые в разговорах с друзьями и знакомыми, — настоящие перлы! В них сразу можно узнать незлобивый смех и веселье великого американца. Вот некоторые из этих перлов…
И тут же приводились истории с портретом, календарем, Кузнецким мостом и Пятницей.
Сначала эти похвалы льстили моему самолюбию, а потом мне сделалось обидно,
Все хвалили покойника Твена, а меня никто даже не потрепал по плечу. Ни одна газета даже и не подумала приписать хотя один рассказанный анекдот — мне, как владельцу его и автору.
Я был в тени.
Тогда я пошел в одну редакцию и заявил:
— А ведь анекдоты-то о Твене — это мои. Я их отчасти выдумал, а отчасти некоторые истории действительно со мной случились. Я их и тиснул под маркой Твена. А теперь я не хочу больше. Прошу меня разоблачить в вашей газете!
Но редактор хладнокровно возразил мне:
— Эти анекдоты прославились постольку, поскольку они принадлежали всемирно остроумному великому Твену. А если эти истории случились с вами — никому они не нужны и никто бы их и не напечатал! Подумаешь — кому интересны эти черты из вашей биографии!
— Почему же не интересны? — огорченно спросил я.
— Да потому, что вы никому не известный маленький человек. Когда сделаетесь знаменитым и прославитесь — тогда другое дело…
Я круто повернулся спиной и пошел делаться знаменитым и прославляться. (Между прочим, могу сознаться, что это ужасно трудно.)
IV
Ради заработка я изредка сочиняю анекдоты о великих людях. Так как тратить на этих великих людей лучшие из своих выдумок и анекдотов не имеет смысла (может быть, они мне самому пригодятся впоследствии) — я пускаю в оборот следующие вещи, тем не менее приводящие невзыскательную публику в восторг.
О Суворове
Однажды Суворов перед битвой с французами спросил встречного солдатика:
— Как думаешь — побьем басурманов?
— Так точно! — отвечал бойкий солдатик. Великий полководец тут же дал ему серебряный рубль
и сказал:
— Ну, ступай.
О Петре Великом и шуте Балакиреве
Как известно, великий преобразователь никогда не расставался со своей знаменитой дубинкой.
Однажды пуговица с его камзола оторвалась и закатилась под стол.
Великий основатель Петербурга нагнулся, пошарил дубинкой под столом и достал пуговицу.
Находившийся поблизости шут Балакирев спросил:
— Ну, что, Алексеич, нашел пуговицу?
О Гоголе
Однажды великий сатирик пришел к знакомым.
— Какова погода? — спросили его.
— Дождь идет, — отвечал незабвенный творец «Ревизора».
И тут же повесил мокрый плащ на гвоздик.
Вот что я пишу и печатаю о великих людях.
Сам же я, признаться, в частной жизни говорю вещи гораздо более ценные, веселые и достойные всяческого внимания.
Но они так и гибнут бесследно. Что ж…
Дурная наследственность
Жена пришла в кабинет мужа и, упав в кресло, глухо зарыдала.
— Что случилось? — в ужасе спросил муж.
— Сын… Ваня… Горе! Горе наше…
— Заболел, что-ли?
— Нет, не заболел, — сдерживая рыдания, отвечала мать. Устремила распухшие заплаканные глаза на лампу и, сквозь всхлипывания, стала тихо рассказывать:
— Вчера еще вечером… ничего не было заметно… Поужинал, как всегда, лег спать. Нынче тоже… пил чай… Гулял. А недавно… приходит ко мне… часа два тому назад… Не узнаю: глаза так странно блестят и руки болтаются, как на ниточках. Что ты, говорю, Ваничка?
«Маменька, — говорит он мне… — Маменька! Извините, говорит, меня, но я буду писать драму!»
Муж судорожно вскочил, и кресло с глухим стуком отлетело в сторону.
— Что-о?!!
Жена покорно и скорбно качнула головой.
— Да, — говорит: «Драму хочу писать».
— Ваничка, — говорю я ему, — Ваничка! Подумай, что тебе такое вскинулось! Мыслимо ли? Я обер-офицерская дочь, отец в банке служит, а ты… — И заплакала! Слезы у меня — кап-кап! — Что же ты с нами, старыми, делаешь? Зачем фамилию нашу позоришь?
— «Маменька, — говорит. — Такая уж моя, судьба, чтобы написать драму».
Наступила жуткая тишина.
Отец, склонившись на стол, тихо, беззвучно плакал.
— Господи! За что? Того ли я ожидал себе на старость? Да лучше бы я тебя своими руками в колыбе…
Он схватился за голову.
— Это мы сами виноваты! Подумали ли мы о том, какую наследственность даем своему ребенку? Могли ли мы жениться, когда у меня тетка была слабоумная, а отца твоего уволили с военной службы за, алкоголизм?! За грехи предков… Ха-ха-ха!
Жуткий хохот обезумевшего от горя отца гулко прокатился по кабинету.
* * *
В маленьком мрачной комнате сидел за столом молодой человек и, пугливо озираясь, писал.
Около дверей то и дело беззвучно шмыгала его мать и, вытирая красные глаза, шептала мужу, уныло сидевшему в уголке кабинета:
— Пишет! Второй акт дописывает!
— Пишет… Воззри, Господи, яко на Иова многострадального! Ты видишь — не ропщу я… Все в руце Твоей!
Время от времени молодой человек, опустив голову, проходил в кухню, выпивал пересохшими губами кружку воды и опять возвращался к столу.
— Ваничка… — простирал к нему руки отец. — Ваничка! Дитя ты наше разнесчастное!
Скоро новость о том, что молодой человек пишет драму, разнеслась по всей улице. Когда он однажды спустился в лавочку, чтобы купить бумаги (прислуга категорически отказалась от этого), лавочник встретил его угрюмо и неприветливо:
— Родителей ваших знаю, достойные люди… А вы, накося, что выкидываете… Драму пишете!
Молодой человек улыбнулся бледной виноватой улыбкой и попробовал отшутиться:
— Тебе же лучше, Кузьмич: на бумаге деньги заработаешь!
— Не хочу я этих денег ваших. Проклятые это деньги! Душу они выжгут.
Когда молодой человек возвращался домой, его встретила ватага мальчишек.
— Глиста чертова! Драму пишет!
— Энтот?
— Он самый. Дармодел, кочерыжкина голова!
— Свистни его камнем. Фьють!!!
— Улюлю!
Под ноги ему полетели камни, палки.
Молодой человек побежал домой, но под воротами дворник выплеснул ему на голову из чайника кипяток, будто бы нечаянно… А соседская кухарка, поднимаясь по лестнице, увидела его, покачала головой, сунула ему в руку копейку, перекрестилась и прошептала:
— Несчастненький…
* * *
Когда он дописал четвертое действие, мать его не вынесла потрясения и тихо умерла со словами прощения на добрых материнских устах…
Окончив драму, молодой человек завернул ее и, крадучись, пошел в цензурный комитет.
— Что прикажете? — встретил его курьер.
— Драму принес.
— Фу ты, пропасть! А я думал, что… Нечего здесь… Пойди, на приступочках посиди. А то тут одежа висит, как бы ты не стянул грешным делом.
Он вышел, сел на ступеньках и худой, с поджатыми губами, упорно сидел два часа.
Потом пришел цензор. Молодой человек назвал свое имя и протянул цензору руку, но тот спрятал свои руки в карманы и, брезгливо глядя на рукопись, сказал:
— Драма?
— Драма!
— Зачем?
— Так.
— Вы сапоги умеете чистить?
— Нет…
— То-то и оно. Сапог не умеете чистить, а драмы пишете… Не глядели бы мои глаза на эту публику. Уходите!
* * *
Потом он принес свою драму в театр, антрепренеру. Как раз шла генеральная репетиция, и плотники переставлял декорации. Узнав, что он принес драму, они потихоньку уронили ему на голову боковую кулису, а потом опустили под ним люк.
Он кротко вынес все это и, сопровождаемый насмешками и бранью, добрался до антрепренера.
— Чем могу служить? — спросил антрепренер.
— Я вам драму принес.
— Дра-аму? Для чего же она нам, ваша драма?
— Поставить бы у вас?
— Да для чего же мы ее будем ставить?
— Другие же драмы вы ставите? — робко спросил молодой человек.
— Сплошная дрянь! Ставлю потому, что нужно же что-нибудь ставить.
— Хе-хе! — заискивающе засмеялся молодой человек. — Вот, может, и мою поставите. Позвольте вам ее вручить!
Антрепренер взял завернутую в толстую бумагу драму и, не разворачивая, осмотрел сверток.
— Тоже дрянь! Не подойдет.
— Но ведь вы еще не читали?!
— Да уж я знаю, будьте покойны! Наметался на этом деле. Скверная драма. Наверняка провалится. Савелий, проводи их.
Возвращаясь обратно, молодой человек купил портфель, пришел домой и положил написанную драму в этот портфель. Потом спустился вниз, купил в лавочке бумаги и принялся писать новую драму.
Отец, сидя в своем кабинете, долго крепился. Наконец, однажды, когда сын писал четвертую драму, он потихоньку зашел в его комнату, упал перед ним на колени и хрипло зарыдал:
— Ваничка, прости, Христа ради, меня и твою покойную мать! — сказал он, плача. — У меня тетка слабоумная, а у нее отец алкоголик… Прости нас.
Одинокий Гржимба
I
Тот человек, о котором я хочу написать — не был типом в строгом смысле этого слова. В нем не было таких черт, которые вы бы могли встретить и разглядеть на другой же день в вашем знакомом или даже в себе самом и потом с восхищением сказать присутствующим:
— Ах, знаете, я вчера читал об одном человеке — это типичный Петр Иванович! Да, признаться, есть в нем немного и Егора Васильевича… Хе-хе!
В этом смысл мой герой не быль типом. Он был совершенно оригинален, болезненно нов, а, может быть, — чрезвычайно, ужасающе стар.
Мне он представлялся удивительным осколком какого-нибудь распространенного несколько тысяч лет тому назад типа, ныне вымершего, исчезнувшего окончательно, за исключением этого самого Гржимбы, о котором речь идет сейчас
Везде, где появлялся Гржимба, он производил впечатление странного допотопного чудовища, чудом сохранившего жизнь и дыхание под многовековым слоем земли, и теперь выползшего на свет Божий дивить и пугать суеверный православный народ.
И еще — я находил его похожим на слона-одиночку. Африканские охотники рассказывают, что иногда от слоновьего стада отбивается отдельный слон. Он быстро дичает, мрачнеет, становится страшно злым, безрассудно свирепым и жестоким. Бродит всегда одинокий, а если встречается со слоновьим стадом, то вступает в драку, и его, обыкновенно, убивают.
Гржимба был похож на такого слона. Моя нянька сказала о Гржимбе другое. Когда она немного ознакомилась с ним, то всплеснула морщинистыми руками, заплакала и воскликнула:
— Что же это такое! Бедненький… Ходит, как неприкаянный.
Нянька, да я — мы были единственными людьми, которые почему-то жалели дикого, загадочного «неприкаянного» Гржимбу.
А, вообще — его все считали страшным человеком
II
Когда мне было 10 лет — мать моя держала гостиницу и меблированные комнаты в небольшом провинциальном городке на берегу широкой реки. Однажды мы сидели за утренним чаем и занимались рассказыванием друг другу сновидений, пригрезившихся нам в эту ночь.
Мать, как женщина прямая, честная, рассказывала то, что видела в действительности: ей грезилась «почему то лодка», и в этой лодке сидели наши соседи Хомутовы «почему то» все в маленьких — маленьких платочках… и «почему то» они говорили: «идите к нам»!
Я слушал мать лениво, рассеянно, придумывая в это время себе сон поэффектнее, позабористее, чтобы совершенно затмить простодушные маменькины лодочки и платочки.
— А мне снилось, — густым голосом прогудел я, раскачивая головой, отчего моя физиономия, отражаясь в самоваре, кривлялась и ненатурально удлинялась, — мне снилось, будто бы ко мне забрались двенадцать индейцев и схватили меня, чтобы оскальпировать. Но я — не дурак — схватил глобус, да глобусом их. Ого! Убежали да еще томагавки забыли.
Я помолчал немного и равнодушно добавил:
— Потом слона видел. Он что-то орал и хоботом пожрал всех наших жильцов.
Мать только что собралась изумиться красочности и разнообразию моих грез, как на парадных дверях прозвенел резкий звонок.
— Пойди, открой, — сказала мать. — Я швейцара услала.
Я вскочил, помчался, издавая громкие, пронзительные, но совершенно бесцельные крики, подбежал к стеклянным дверям и… остановился в изумлении: за ними было совершенно темно, будто бы неожиданно вернулась ночь.
Машинально я повернул ключ и дверь распахнулась. Послышалось урчание, проклятие, и на линии горизонта моих глаз я увидел два нечеловеческих, чудовищно-толстых колена. Мне пришлось сильно задрать голову, чтобы увидеть громадный, необъятных размеров живот, вздымавшийся, опадавший и опять раздувавшийся, будто бы в нем ходили какие-то внутренние волны.
Мне нужно было отбежать на десяток шагов, чтобы увидеть этого человека во весь рост. В то время он показался мне высотой в пять-шесть аршин, но после я узнал, что он был трехаршинного роста. Гора-живот переходила в гору-грудь которая заканчивалась громадной шеей. А на шее сидела небольшая голова с круглыми, красными щеками, обкусанными усами и маленькими злыми глазками, которые свирепо прыгали во все стороны. Голову покрывал поношенный цилиндр, и — что меня поразило больше всего — цилиндр держался на голове с помощью черной ленты, проходившей под подбородком. Точь-в-точь, как пожилые дамы завязывают лентами старомодные шляпки.
— Мальчишка, — хриплым, усталым голосом небрежно уронил удивительный незнакомец. — Есть вино?
— Не знаю… — растерялся я. — Спрошу у мамы.
Я побежал к матери, а когда мы с ней вернулись, то нашли его уже в гостиной, сидящим на диване, со скрещенными на животе руками, ходившими ходуном вместе с животом, и расставленными далеко друг от друга огромными ножищами в пыльных растрескавшихся сапогах.
— Что вам угодно? — спросила мать, и по её тону было видно, что она перепугана на смерть.
— Стакан вина.
— У нас вино внизу… Где общая столовая. Впрочем… (незнакомец в это время сердито заурчал)… пойди вниз, принеси им стакан вина.
Я принес бутылку белого вина и стакан.
Стараясь не подходить к посетителю близко, я издали протянул руки на сколько мог, именно таким образом, как в зверинце кормят страшных слонов.
Гигант взял бутылку и стакан. Стакан внимательно осмотрел, сунул в карман рыжего сюртука, а из бутылки вынул зубами пробку, выплюнул ее и сейчас же перелил содержимое бутылки в свою страшную пасть.
Я в это время смотрел на его живот: заметно было, что он оттопырился еще больше.
Посетитель презрительно осмотрел пустую бутылку, сунул ее в карман (потом оказалось, что он это делал со всяким предметом, приковывавшим его внимание) и отрывисто спросил:
— Жить можно?