Светлана ПОЛЯКОВА
ЛЕСТНИЦА НА НЕБЕСА
Что поделать — грустные дни наступают… Так бывает, дружок, так бывает! И — как быть нам, кто знает? Зимний ветер деревья до зела смиряет… Слишком гордо стояли они, облаченные в листья!
ПРОЛОГ
Осень 1998 года от Р. X.
«Старость подкралась незаметно, но ощутимо…»
Раньше Анна никогда так не уставала к концу дня. А теперь чувствовала себя так скверно, словно проработала целую неделю без отдыха. Да еще эта выматывающая головная боль — следствие непогоды и магнитных бурь…
Она едва дошла до дому и, закрыв дверь, без сил плюхнулась в кресло. Тишину вокруг нее время от времени нарушали голоса с улицы.
Там шла жизнь, и иногда Анне казалось, что ничего не меняется. Те же самые голоса, скрип качелей, тот же самый стук каблуков и даже невольно подслушанные разговоры те же… «Если сидеть так, не выходя, и не заметишь, что прожил столько лет, и черт знает что пережил…» Как у Блока. Ночь, улица и так далее… В общем, полный облом и скука смертная…
«И как они живут!» — подумала она. Если не наделить это жалкое течение дней смыслом, можно возненавидеть процесс…
Голова немного прошла, ровно настолько, чтобы Анна наконец смогла сварить себе кофе. Про ужин ей и думать не хотелось — от усталости она и есть-то ничего не могла. Может быть, попозже, решила она. Не сейчас…
Она включила музыку, просто нажала кнопку, даже не особенно заботясь, что будет слушать. Главное — не чувствовать собственное эго, подумала она. Иногда оно становится невыносимым. Иногда напоминает о том, что хочется забыть…
Пока варился кофе, голова прошла совсем, скорее всего от аромата. Анна приготовилась к блаженному вечеру — спокойному, отрешенному, как у схимника.
«Они же уходили от мира, — подумала Анна. — Почему мне нельзя? Вот пройдет еще немного времени — и я удалюсь в монастырь. Как сделала Кончита. А кому в принципе я нужна, кроме Бога? И мне, если подумать, нечего ждать от жизни. Как сказал Игнатий Брянчанинов, жить в миру — это стоять в огне и пытаться не сгореть… Не настолько я и сильна, чтобы это выдержать».
Анна усмехнулась невесело — а что она вообще могла бы выдержать? Свою жизнь? Окружающее ее безликое и потому ненаказуемое зло? Всеобщую шизофрению? Где можно спастись, если не рядом с Богом?
Кинг…
Она зря про это вспомнила, зря… Столько лет она пытается спрятаться. Столько лет говорит себе: «Он просто уехал… Он бросил меня, разлюбил и уехал…» Но те воспоминания иногда приходят сами, разрывая тяжелую цепь, могильную ограду, где она навеки погребла их. Чтобы выжить…
Она закрыла глаза, пытаясь остановить слезы. «Позвольте мне спросить: вы ангел Сан-Франциско?..» Да, она больше никогда не смогла выйти на сцену. Да, она ничего не хотела слышать. Кто мог тогда ее понять? Девочку с великим будущим, которая от этого самого будущего отказалась? Повернулась и ушла прочь — в темноту. Человек, который разрушил ее жизнь, жив. Она чувствует это, она и себе не может объяснить, почему она это знает, откуда…
«Мышка, взгляни сюда… Вот это и есть старик Джим. Умер, говорят, от сердечного приступа… А еще говорят, что он просто послал всех на фиг и ушел к своим любимым индейцам в резервацию. Теперь мчится по утрам на белом коне, и зовут его Джим Вольное Перо».
Кинг, а ты теперь как зовешься?
«Знаешь, как он говорил? „Жить надо быстро, умереть молодым…“ Что-то, мне кажется, он напутал. Жить надо долго… Потому как ничего сделать не успеешь толком, если будешь жить быстро».
Почему же ты не стал жить долго?
А теперь все кончилось. Да, поезд-то ушел, но и лестницу она больше не видит. А еще она не хочет видеть прежних друзей. Никого. Ни Бейза, ни Майка, ни Ирину… Потому что это все — воспоминания. Это — возобновление вечной боли.
— Да и никого я иной раз видеть не хочу, кроме Бога, — прошептала она. — Я так думаю, это потому, Кинг, что Он-то тебя теперь все время видит. Вот мне и кажется, что, говоря с Ним, я и с тобой могу… А если бы я поверила, что Его нет, жизнь моя стала бы похожей на свинью-копилку… Вроде кто-то туда складывает монетки, а я не понимаю зачем. И монетки мелкие… А так я знаю, что ты просто ждешь меня, сидишь там, на самом верху лестницы, болтаешь с Богом и ждешь, когда я приду. Старая, сморщенная, как огурец… Приду, ты взглянешь и скажешь: «Ну и ну… Зачем она мне, эта старая грымза?»
Анна и сама не знала, плачет ли сейчас или смеется… Но ей снова стало легче. Как будто кто-то нежно коснулся ее волос. Невидимый и потому с легкими прикосновениями… Коснулся и тихо прошептал: «Глупости ты говоришь, Мышка… Души возраста не имеют. Души — они или красивые, или уродливые… Примерно как тела, только красота их зависит от другого. Никаким макияжем не подправить…»
Все, Мышка, тут другое… И ты будешь такая, как есть на самом деле. Какой ты сама себя не знаешь.
Часть первая
КИНГ
Глава 1
«И ЕСЛИ Я ТЕБЯ СМОГУ УВИДЕТЬ В ПОТОКЕ ЛИЦ…»-
Весна 1977 года от Р. X.
«Если растворяться в луче солнечного света, можно стать частью его».
— Краснова, повтори то, что я сейчас сказала…
Мышка медленно повернула голову. Ей казалось, что это слишком жестоко — так возвращать человека в реальность. Тем более что ее мысль осталась недодуманной, хотя лично ей, Мышке, мысль эта казалась гораздо важнее, чем какой-то там Левинсон… Она вообще не понимала этой литературы и даже позволяла себе иногда сомневаться, литература ли это.
— Ну, Анна, мы все ждем…
Как ей хотелось сказать — да ждите дальше, кто же вам мешает… И — перестать так сжиматься, чувствуя спиной насмешливые взгляды «сокамерников-одноклассников». Им-то было легче: в отличие от Мышки, они никогда не сомневались. Они просто принимали условия игры, предложенной им, даже если эта игра…
— Бездарна, — пробормотала Мышка и тут же ощутила, как тишина, повисшая в классе, становится невыносимо тяжелой.
— Как? — переспросила Зинаида Александровна, слегка поморщившись.
Ее небольшие глаза из-под очков теперь пытались сжечь Мышку — сжечь целиком, вместе с душой, или — можно просто сжечь одну душу…
Мышка прекрасно понимала, что умнее сейчас промолчать, но слова уже рвались с губ, и она ничего не могла с этим поделать.
— Почему я должна делать вид, что мне это нравится? — спросила она.
Теперь они смотрели глаза в глаза, и Мышке отчего-то вспомнился Пушкин, и словно бы это тоже была дуэль, причем Мышка ни минуты не сомневалась, что жертвой незапланированного боя падет именно она…
— Как это? — опешила (или сделала вид) Зинаида Александровна. — Тебе не нравится Фадеев?
Ну вот тебе и аутодафе, усмехнулась про себя Мышка. И кто, собственно, тянул ее за язык? Завтра состоится комсомольское собрание. «Почему Анна Краснова не любит советских писателей…»
— Нет, не нравится, — тихо сказала Мышка, не отводя глаз. — Каждому свое… Я же не говорю, что если он не нравится мне, то не имеет права на существование…
— Нет, вы ее послушайте! — радостно засмеялась Зинаида Александровна. — Признанный писатель, оказывается, не имел бы права на… существование, если бы госпожа Краснова этого пожелала бы…
— Я не говорила ничего подобного! — возразила Мышка. — Я просто не люблю такую прозу. Но я не говорила…
Она тут же прервала себя. Бессмысленно продолжать… Если тебя не хотят услышать, тщетно сотрясать воздух.
Теперь она молчала и слушала. Сначала она еще немного понимала, о чем ей говорят, но это было так скучно: «…если большинство считает этого писателя хорошим, то не тебе обсуждать его достоинства и тем более недостатки… как ты вообще можешь…» Она говорила еще долго, в том числе и что-то о чьей-то бесконечной мудрости… Сначала Мышка просто устала, потому что все фразы были такими знакомыми и такими пустыми, что она предпочла думать о своем. А потом…
Потом она услышала гудок поезда. И в этом не было ничего удивительного, потому что школа стояла недалеко от железной дороги, но отчего-то именно сейчас Мышкино сердце сжалось от страха и ожидания. Именно так. С одной стороны, было ожидание, а с другой — торчал уродливый, злой и неизбежный страх. Потом голос Зинаиды потонул в стуке колес — и это тоже было странно, потому что никогда колеса не стучали так громко, ни у одного поезда — только у этого…
Теперь Мышке казалось, что он несется прямо на нее, и сейчас ее не станет, и стук становился все громче и громче, проникая в самые потаенные уголки ее сознания, а сама Мышка растворялась в этом зловещем гудке — и надо было бежать, бежать, бежать отсюда…
Она попыталась зажмуриться, хотя в глазах и так потемнело, закрыть уши ладонями, как будто стук этот уже не жил внутри ее…
«Не-е-ет…»
Кто-то дотронулся до ее плеча.
Она очнулась. Зинаида стояла перед ней и смотрела с укором. Так Мышке показалось.
— Тебе плохо, Краснова?
Мышка кивнула. Ей сейчас и в самом деле было плохо. Пусть не физически, но ведь душа что-то все-таки значит?
«Почему это со мной случилось?» Глупо задавать себе вопрос, на который не знаешь ответа…
— Тогда ступай домой… Ты дойдешь? Или тебя проводить?..
— Не надо, я дойду… Спасибо…
Мышка прекрасно понимала, что Зинаида Александровна движима в данный момент совсем не чувством жалости, а страхом перед неприятностями, и, несмотря на это, была ей благодарна.
Мышка вышла из класса. Ненадолго остановилась, жадно вдохнув воздух освобождения.
Она не слышала, как облегченно вздохнула учительница, стоило только закрыться за Мышкой двери.
— Как хорошо без этой сумасшедшей… Не связывайтесь с ней…
— Кинг! Что такое «У зайн зум тоде»?
Он открыл глаза.
«Черт, — подумал он, — и почему они считают меня умным? Откуда я знаю, что это такое…»
— Не знаю, — пробормотал он. — В жизни не учил немецкий…
— Но Ницше ты читал?
— Он мне не понравился, — сообщил Кинг, просыпаясь уже окончательно. — А теперь должен вам сказать, любезнейшая моя, я его просто ненавижу. Я так чудесно плыл по реке, окруженный водяными лилиями…
— Офелия, — фыркнула девушка. — А вокруг еще скакали водяные пауки и один из них…
— Ирка!
— …прыгнул тебе прямо на фейс, — продолжала она. — «Фу, — закричал новоиспеченный Офелий, — гадость-то какая!»
Кинг швырнул в нее подушкой. Она увернулась и показала ему язык.
— Ты обещал сходить за сахаром…
— Схожу, — смиренно согласился он. — И за портвейном схожу… И за колбасой даже. И за пером сокола-миротворца…
Он продолжал лежать.
— Все ради тебя, дорогая, — сообщил он спустя минуту, по-прежнему не делая никаких движений. — Я могу принести тебе даже горстку зеленых кофейных зерен… И букет той травы, которую в просторечии называют «петрушкой», а я предпочитаю называть ее «травой-упавшей-с-небес»… И, я так думаю, это будет мой самый ценный дар тебе.
— Мне достаточно сахара, — сказала Ирина, вставая рядом с ним на колени и убирая с лица прядь рыжеватых светлых волос.
Теперь ее губы были так близко, что он почувствовал себя монахом, терпящим стихийное бедствие.
— Я же должен идти…
— Потом, — сказала она. — Магазин не собирается исчезать. По крайней мере, в ближайшие полчаса…
— А ты?
— А я уже исчезаю…
Он вдруг услышал, как где-то загудел поезд, и ему отчего-то показалось, что его зовут… Он мягко отодвинул Ирину, встал, на одну минуту остановился у окна, вглядываясь туда, далеко, точно пытаясь понять, кто только что позвал его.
Ирина оказалась за его спиной, обняла за плечи.
— Ты меня иногда пугаешь…
— Я сам себя пугаю… Ты слышала этот гудок?
— Тут рядом железная дорога, — пожала она плечами. — Странно, что ты только сейчас услышал поезд…
— Действительно странно, — рассмеялся он. — Ладно, я пошел за сахаром и кофейными зернами… Может, по дороге пойму смысл существования рядом с железной дорогой…
Кинг натянул джинсы, майку, надел куртку. Потом обернулся и ласково коснулся губами ее щеки.
— Если меня долго не будет, — сказал он шепотом, — значит, я наткнулся на охотников за тунеядцами… Тогда собирай армию, и спешите мне на выручку…
* * *
Мышка на минутку остановилась в школьном дворе. Ветер ласково коснулся ее щеки, и она прикрыла глаза, улыбаясь началу весны. Домой ей не хотелось. Она всегда успеет домой, как ей казалось.
Она шла неторопливо, пытаясь забыть про неказистое форменное платье, в котором самой себе казалась исхудавшей цаплей, и это клетчатое пальто, которое мама с трудом купила и так этим гордилась, а потом вдруг выяснилось, что почти всем девочкам в городе мамы купили эти светло-коричневые румынские пальто, и Мышке иногда казалось, что ее размножили… Сейчас она шла, стараясь вообразить себя одетой в легкие, невесомые шелка, и стрижки этой короткой не было, и глаза были фиалкового цвета… В общем, не Мышка шла по улице, а Фрези Грант легко перепрыгивала с одной волны на другую…
Наверное, она долго брела бы так, в полусне, но внезапное видение заставило ее остановиться. То есть сначала этот человек показался ей продолжением сна. Он шел ей навстречу — именно так! Ей показалось, что именно к ней он направляется, посланный самим Богом. Он улыбался — именно ей, и на одну секунду Мышке даже стало немного страшно, настолько это все походило на чудо, которого она так долго и упорно ждала. Но теперь это чудо было наяву, и Мышке захотелось убежать прочь, спрятаться подальше — а вдруг она его, этого чуда, недостойна?
Он приближался к ней, и Мышка сама не знала, почему не делает ни шага ему навстречу, а стоит и смотрит, на время превратившись в соляной столб, подобно жене Лота, и слово «жена» кольнуло в сердце, почти заставив поверить, что этот человек и есть ее муж, суженый…
Он подошел к ней совсем близко и неожиданно улыбнулся.
— Как дела, принцесса? — бросил он.
Увы, это было все, что он сказал. Дальше он… О, Мышке куда больше хотелось бы, чтобы он просто растаял в воздухе, оставив после себя только слабый след непонятной тайны, немного горький и сладкий одновременно вкус на губах, но ничего этого не произошло.
Он просто зашел в магазин, и на секунду Мышке даже стало обидно, но потом она подумала: а если это совсем не магазин типа «сельпо», с плохо окрашенной радостной голубой дверью, на которой размашистым почерком написаны непечатные слова, а какая-то законспирированная штаб-квартира ангелов, напившихся и упавших с Небес?
Она подумала и, набравшись храбрости, толкнула дверь.
Аркадий Аверченко
* * *
На минуту ему показалось, что у него остановилось сердце.
По велению сердца
Девчонка, идущая ему навстречу, в этом дурацком пальто, которое делало ее несчастной, потому что как будто насильно притягивало к земле, заставляло выполнять функцию «одной из многих», и он откуда-то знал, что ей это совсем не нравится… Сначала она действительно показалась ему обычной девчонкой. Но вот она остановилась внезапно, и он был вынужден присмотреться к ней внимательно, потому что она-то стояла, как будто ожидая, что он к ней подойдет, и он в самом деле чуть не подошел… Потому что ее глаза были «остановкой в пути». Он еще подумал, что, когда она вырастет, эти глаза станут погибелью для многих — и юношей безусых, и мужей, убеленных сединами, и отчего-то сердце кольнуло, как будто он этого не хотел, и заранее ревновал, как будто… эти глаза должны были смотреть только в его глаза. Именно так. Глупо-то до чего, невольно поморщился он. Это просто маленькая девочка… Просто маленькая…
(Образцы иностранной литературы)
Он судорожно вздохнул, пытаясь справиться с почти невыносимым желанием подойти к ней поближе и посмотреть в ее глаза, чтобы утонуть в них, растаять да там и остаться…
I. Французский рассказ
Он сдержался.
Войдя в вагон, Поль Дюпон увидел прехорошенькую блондинку, сидевшую в одиночестве у окна и смотревшую на него странным взглядом.
— Как дела, принцесса? — спросил он, выдавив улыбку, чтобы от ее глаз скрылась его серьезность и его желание остаться рядом с ней хоть ненадолго — скажем, на одну человеческую жизнь, если, конечно, не получится с вечностью.
— Ого! — подумал Дюпон, а вслух спросил:
Она отпрянула — ему даже показалось, что она испугалась. Он усмехнулся про себя: «Я пугаю маленьких девочек…»
— Вам из окна не дует?
Быстро, стараясь не подчиняться сильному желанию оглянуться, — хотя бы для того, чтобы попрощаться с ее глазами, — он вошел в магазин, где убогая реальность сразу вернула его к себе, и теперь девочка эта казалась ему просто внезапным, стихийным видением, призраком, тенью..;
«Но, Бог ты мой, — подумал он, — до чего же мой поступок напоминает бегство!»
— Окно, ведь, закрыто! — засмеялась блондинка и лукаво взглянула на него.
— Разрешите закурить?
* * *
Мышка снова остановилась. «Как же я глупо себя веду», — подумала она.
— Пожалуйста. Я люблю сигарный дым.
Он покупал сахар. Толстая продавщица смотрела на него с плохо скрытым недовольством. Он же словно не замечал этой застывшей презрительной гримасы. Безмятежно улыбаясь, он забрал пакет и сказал:
— Увы! К сожалению, я не курю, — вздохнул Поль. — Разрешите узнать, как ваше имя?
— Вы сегодня великолепно выглядите, дорогая леди… Особенно вам идет сочетание голубого с зеленым…
— Луиза.
Продавщица нахмурила брови и уже собралась ответить, но передумала. Ее взгляд обратился на Мышку, и она сурово спросила:
— Луиза?! Ты должна быть моей! С первой встречи, когда я тебя увидел…
— Тебе чего?
— Ах, плутишка! — сказала Луиза, открывая свои объятия.
Теперь обернулся и он, глядя на нее удивленно и, как ей показалось, немного насмешливо.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Глупо-то все как, — еще раз подумала она. — Убого все…» От обиды на саму себя, совершающую такие смешные и нелепые поступки, ей хотелось исчезнуть с лица земли как можно скорее, чтобы никто не заметил, как она краснеет.
Оправляя прическу, Луиза спросила любовника:
— Спички, — буркнула она. Денег-то у нее не было… Только эта случайно завалявшаяся на донышке кармана копейка…
— Ты куда?
Забрав спички, она выбежала прочь, стараясь не оборачиваться. Она не знала, почему ей хочется плакать. Где-то вдали грохотали колеса поезда, только теперь ей было не страшно, наоборот — она вдруг испытала невероятное облегчение, как будто неминуемое уже свершилось, и ничего исправить нельзя, невозможно… Но слезы все равно жгли ее изнутри, и она очень быстро пошла к скверу — удаленному от любопытных глаз, потому что ей сейчас было необходимо спрятаться.
— В Авиньон.
Мышка села на спинку скамьи, поскольку иначе было невозможно: сиденье грязное, размытые следы чьих-то ног плотно впечатались в светло-желтые доски. Она порылась в портфеле. На самом дне лежала распечатанная пачка кубинских сигарет. Кислые на вкус, они тем не менее ей нравились — из-за яркой, красивой пачки.
— И я тоже.
Мышка огляделась — поблизости никого, — достала сигарету, зажгла спичку и прикурила. Стало немного легче — и спокойнее… В конце-то концов, философски подумала она, ничего не случилось. Ничего, что заслуживало бы траурного внимания…
Поезд подходил к вокзалу. Из вагонов хлынула публика, и они расстались. Поль взял извозчика и поехал в замок своего друга д\'Арбиньяка.
— Мне кажется, что тебе рано курить, — услышала она за спиной. Невольно вздрогнув, обернулась.
Д\'Арбиньяк очень ему обрадовался.
Насмешливые зеленые глаза смотрели на нее. И длинные светлые волосы с рыжеватым оттенком, и этот голос, и… поезд, грохочущий где-то. И хотя ты прекрасно знаешь, что поезд далеко, что-то внутри тебя подсказывает — это пока… Он уже очень близко. Гораздо ближе, чем тебе хотелось бы…
— Сейчас познакомлю тебя с женой. Лу-иза!
— А мне не кажется, — сказала Мышка.
Поль Дюпон вздрогнул.
Она старалась сохранить на лице невозмутимое выражение, хотя давалось это нелегко — на самом-то деле внутри у нее все дрожало, и плакало, и смеялось, и вообще ее душа жила собственной жизнью и рвалась наружу, как будто хотела покинуть хозяйку и остаться с этим человеком, встретившимся случайно, или — не случайно?
— Ка-ак! Это вы?!
— Нахальные теперь пошли ребятишки, — посетовал он. — Подойдешь к ним предупредить о пагубных последствиях дурных привычек — так тебе еще и нахамят…
— Вы… знакомы?!
— А нечего подходить, — произнесла она тихо.
Молодая женщина улыбнулась и, глядя на мужа ясным взглядом, сказала:
Он что-то еще хотел сказать, но удержался. Взял у нее из рук пачку, едва заметно поморщился и положил на место. Потом достал из кармана свои сигареты и протянул ей:
— Да! Мы ехали в одном и том же вагоне и премило убили время… Надеюсь, что и тут вам будет так же хорошо…
— Если уж к тебе пристала эта зараза, кури хорошие.
Потом повернулся и пошел прочь.
— Браво! — вскричал виконт д\'Арбиньяк.
Мышка застыла, сама не зная, что с ней происходит. Смотри же, сказала она себе, он уходит… Он же сейчас уйдет, и ты никогда больше его не увидишь. От него у тебя останется только початая пачка «Винстона»…
II. Английский рассказ
Потом что-то с ней произошло — оцепенение исчезло, и она побежала за ним вслед. Ей самой казалось, что она выглядит смешно, нелепо и наверняка неприлично — ну и пусть, сердито отмахнулась она. Это все не важно…
Томми О\'Пеммикан добывал себе скромные средства к жизни тем, что по вечерам показывал в уайт-чапельском кабачке Сиднея Гроша свое поразительное искусство: он всовывал голову в мышеловку, в которой сидела громадная голодная крыса, и после недолгой борьбы ловил ее на свои крепкие, белые зубы… Несмотря на то, что животное яростно защищалось, через минуту слышался треск, писк — и крыса, перегрызанная пополам, безжизненно падала на покрытый кровью пол гигантской мышеловки.
Догнав его, она снова испытала невольный страх перед «последствиями».
Мисс Сьюки Джибсон упросила своего отца однажды сделать честь Сиднею Грошу и навестить этого старого мошенника в его берлоге.
— Подождите, — попросила она. — Пожалуйста, подождите…
Отец сначала ужаснулся. («Ты — девушка из общества — в этом вертепе?»), но потом согласился, и таким образом, однажды в туманный лондонский вечер среди пропитанных джином и пороком джентльменов — обычных посетителей дяди Сиднея — очутилась молодая, изящная девушка с пожилым господином.
* * *
Представление началось. Томми вышел, пряча свои жилистые кулаки в карманы и равнодушно поглядывая на метавшегося по клетке обреченного врага.
«Какой бред, — думал он. — Зачем я за ней пошел? Сие необъяснимо, впрочем, как необъяснимо мое упорное нежелание перестать видеть ее глаза… Черт, а что в ее глазах?»
Все придвинулись ближе… И вдруг раздался звонкий девичий голос:
Он на секунду замедлил шаг и снова увидел ее — в рассеянной дымке внутренних ощущений, и она отчего-то была в белой одежде, с небольшими прозрачными крыльями за спиной… Ее глаза и в самом деле сверкали, как адаманты, — он невольно поморщился этому банальному сравнению, но тут же признался, что другого слова не подберешь… Можно было сравнить со звездами — но, во-первых, это сравнение тоже попахивало банальностью, а во-вторых, звезды были далеко, звезды казались холодными и равнодушными, а ее глазищи были близко, и одиночество в них сочеталось с нежным вопросом: не могли бы вы понять меня? Или хотя бы попытаться меня понять?
— Держу пари на тысячу долларов, что этому джентльмену не удастся ее раскусить!
Мог бы, наверное, ответил он, и тут же одернул себя, прогоняя видение, — нет, не хочу… Вон есть огромный плакат, зовущий нас стройными рядами в светлое будущее… Есть этот нищий магазин. Есть троллейбус, уныло плывущий мимо меня… А этих глаз нет, слишком уж ярки они для этого мира…
— Годдэм! — крикнул хрипло подвыпивший американский капитан с китобоя «Гай Стоке». — Принимаю! Для Томми это все равно, что орешек. Ставлю свою тысячу!
Он снова ускорил шаг, напоминая себе беглеца, вот только его не покидало ощущение, что сбежать-то все равно не удастся… Эта девочка будет преследовать его ночами. Днями.
— Томми, не выдай! — заревела толпа.
«Я вообще-то до сегодняшнего дня был нормальным мужиком», — усмехнулся он. Старость подкралась незаметно, и ты, Кинг, стал с интересом смотреть на подростков… Он невольно рассмеялся — женщина, шедшая мимо, посмотрела на него и отшатнулась, бормоча себе под нос что-то о его волосах…
Томми О\'Пеммикан, не обращая внимания на рев, смотрел на красивую девушку во все глаза. Потом вздохнул, всунул голову в клетку и… крыса бешено впилась ему в щеку.
Ее ворчание неожиданно помогло Кингу вернуться на землю, и он немного успокоился. Стоя на перекрестке, он подумал: «Я же ушел… И я никогда ее не увижу…»
— Что же ты? — взревели поклонники. — Что с ним? Это первый раз. Болен ты, Томми, что ли?
От этой мысли стало немного грустно. Он шагнул уже на белую полоску перехода, но тут снова зажегся красный свет, а за спиной он услышал ее голос:
— Годдэм! — вскричал хриплый китобой, — он ее не раскусил, но я его раскусил! Он в стачке с девушкой!
— Подождите! Пожалуйста, подождите!
Он остановился.
Загремели выстрелы… Томми прыгнул, как тигр, и отбросив ударом кулака китобоя, ринулся к выходу!
«Что я делаю?» — подумал он. И тут же обернулся, потому что ему надоело думать о последствиях.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Она смотрела на него с таким страхом и надеждой, что он невольно улыбнулся. Рука сама потянулась к ее коротко остриженной голове — она же просто замерзла, подумал он. Это ребенок. Замерзший ребенок…
Когда Джибсоны выбрались из адской свалки и побежали по туманной улице, Сьюки наткнулась на что-то и вскрикнула:
Может быть, он не имеет права сейчас уходить. Подняв голову к небу, он привычно поискал там свою лестницу — на одну секунду ему показалось, что она и в самом деле появилась, так высоко, почти незаметная — только блеснули в солнечном свете тонкие перекладинки-ступеньки, ведущие к Богу.
— Это он! Это мистер Пеммикан… Он ранен! Нужно взять его к нам домой.
«Однако иногда было бы неплохо узнать Твое мнение, Господи, — обратился он мысленно к Тому, Кто прятался за облаками. — Или это — Твой очередной замысел?»
— Удобно ли, — нахмурился отец, — постороннего человека.
* * *
— All right! — вскричала Сьюки решительно. — Постороннего неудобно, но будущего моего мужа — против этого никто ничего не скажет!
«Что я делаю, — ужаснулась Мышка, когда его рука коснулась ее волос. — Зачем я его остановила?»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Я…
Слова слетели с ее губ раньше, чем она успела их остановить.
III. Немецкий рассказ
— Не уходите, — попросила она. — Вы сейчас уйдете, и я никогда вас больше не увижу… Или, увидев, побоюсь к вам подойти…
— Лотта! — вскричал Генрих, хватая свою женушку за руку. — Это что такое? Что ты от меня спрятала?
Она сама испугалась своей искренности и отчаянно покраснела, украдкой, впрочем, продолжая смотреть в его глаза. Казалось, он был потрясен ее смелостью и какое-то время разглядывал ее серьезно, молча, пытаясь понять смысл только что произнесенной фразы.
Лотта закрыла лицо руками и прошептала:
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я не уйду… Я вообще не ухожу, если меня об этом просят… Только надень шапку, замерзнешь…
— О, не спрашивай меня, не спрашивай.
— Но вы-то без шапки!
— Покажи! Это, вероятно, записка! У тебя есть любовник?!
— Согласись, у меня куда больше волос, — серьезно сказал он. — А ты зачем-то постриглась…
Лотта молча заплакала:
— Потому что они ходят с косами, — насупилась Мышка. — Или с завитыми волосами… Я хотела вообще побриться, но мне стало жалко родителей… Им и так несладко со мной.
— Бог тебя простит!
Если вдуматься, я поступаю, как ты. Только у мальчиков все наоборот. В основном распространена лысая прическа. Или коротко стриженная… Получается, мы с тобой оба нонконформисты…
— Покажи!!
Мышка не знала, что означает это длинное слово, но кивнула — просто потому, что ей хотелось оказаться с ним в одной компании.
— Нет! — сказала Лотта, смело смотря ему в глаза. — Ни за что!
Он снова попросил ее надеть шапку — и Мышка послушалась.
— В таком случае — вон из моего дома!
— Теперь я, наверное, совсем ужасно выгляжу, — сказала она.
— Я уйду, — прошептала Лотта, глядя на него глазами, полными слез, — но позволь мне вернуться 28 июля.
— Нет, — заверил он ее. — Может быть, ты выглядишь забавно, но уж никак не ужасно…
— Вздор! К чему эти комедии. Вон!
Она скептически усмехнулась, оставив себе право думать так, как думала и раньше.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Теперь они шли вдоль улицы вдвоем, и Мышка охотно согласилась бы брести целую вечность по этой улице, но возле одного из домов он остановился.
Был день 28 июля.
— Все бы хорошо, — сказал он, — да только вот в этом доме одна девушка ожидает сахара, потому что хочет кофе, а без сахара ей почему-то пить кофе не нравится…
У Генриха собрались гости и родственники, так как был день его рождения — одной только Лотты, любимой Лотты, не было.
Она испугалась, что все сейчас закончится — из-за неведомой девушки и вообще из-за какого-то дурацкого сахара.
Где она бродила, изгнанная мужем?
— Я тоже хочу кофе, — заявила она и тут же испугалась своей наглости.
— С днем рождения тебя! — вскричал отец, поднимая бокал.
Он рассмеялся:
Вдруг дверь распахнулась и вошла исхудавшая Лотта. — С гордо поднятой головой она подошла к столу, в котором месяц тому назад спрятала что-то тайком от мужа.
— А разве можно идти в незнакомую квартиру, к неизвестному взрослому дяденьке?
Она открыла ящик стола, сунула туда руку и… вынула пару теплых туфель, вышитых гарусом.
— Вообще-то нельзя, — немного подумав, сказала Мышка. — Ладно, отнесите свой сахар… Вы же можете вернуться. Я просто подожду вас здесь…
— Вот, Генрих, почему я не могла показать… это сюрприз.
Кинг представил, как она сидит на скамейке, отчаянно замерзая… И еще он представил, как в его отсутствие появляется какой-нибудь страшный, неполноценный урод, и эта доверчивая девочка идет с этим уродом, точно так же, как сейчас она хочет пойти с ним, и его сердце сжала ледяная рука ужаса.
— Прости меня, Лотта, — вскричал Генрих, обливаясь слезами. — Я не имел права тебя подозревать…
— Нет уж, — решительно сказал он. — За себя я все-таки могу поручиться, а за тебя — нет… Мало ли что придет тебе в голову?
Лотта вся вспыхнула и бросилась мужу в объятия.
Он распахнул обшарпанную дверь подъезда и слегка наклонил голову, пропуская ее вперед:
— Вот видите, — сказал отец, — как вы были легкомысленны. Пословица говорит, что нужно сначала хорошенько расспросить, что за вещь заключалась в столе, и если эта вещь была невинного характера, то не нужно обращаться так сурово со своей маленькой женкой. Теперь вы достаточно наказаны, и в будущий раз это не повторится!
— Прошу вас, принцесса!
Дверь была открыта.
IV. Австралийский рассказ
* * *
На краю золотоносной ямы сидело двое: беглый каторжник Джим Троттер и негр Бирбом — неразлучные приятели.
— Только не пугайся, — предупредил Кинг, толкая ее и пропуская Мышку вперед себя.
— Проклятая страна! — проворчал Джим, отбрасывая в сторону кусок попавшегося под руку золота. — Ни одной женщины… А мне бы так хотелось жениться.
Она замерла на пороге, оглядываясь.
— Ты любил когда-нибудь? — спросил черный Бирбом, лениво пожевывая кусок каменного дерева.
Обычная квартира, с длинным узким коридором, но на стенах было что-то написано — Мышка успела прочесть один настенный автограф: «Хай, Бродяги Дхармы! В этом мире есть мы, и поэтому он еще не потонул в собственном занудстве! Помните об этом! Майкл».
— Давно. Это была индианка, которую я однажды застал в обществе долговязого Нея Мастерса. Это меня так смутило, что я тут же убил их обоих, украл лошадь и бежал.
— Кинг, тебя только за повестками в военкомат посылать, — услышала Мышка женский голос и обернулась.
Он посмотрел вдаль и вдруг, вскочив, крикнул:
Девушка стояла в дверном проеме и разгневанно смотрела на ее спутника.
— О, что это? Боже мой! Ведь это женщина! Ну, конечно… Старина Бирбом! Беги к ней со всех ног, чтобы она не ушла. Скажи, что я люблю ее, ну и прочее… и предлагаю сделаться моей женой. Если обломаешь дело, подарю тебе мои щегольские красные штаны!
— Ты ездил на Кубу, смотреть, как рубят сахарный тростник? — поинтересовалась она холодно. — А потом, конечно, тебе пришлось ждать, когда они сделают из него сладкий белый порошок…
Прыткий Бирбом не заставил себя ждать. Он понесся во всю прыть, а Джим собрал около себя кучу самородков, вытер грязной рукой с лица пот и вытащил из волос запутавшуюся ветку — все это для того, чтобы ослепить невесту своим видом и богатством…
Кинг пожал плечами.
Бирбом вернулся, еле дыша, с глубоким разочарованием в лице.
— Смотри, — сказал он. — Я привел ангела… Познакомьтесь. Это Ирина. А это…
— Что она сказала?
Он обернулся, только сейчас сообразив, что даже не знает, как ее зовут. Просто ангел…
— Она сказала, что я не получу твоих красных штанов. Тем более что это была не она, а он.