Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Не было времени гадать, что это означает, потому что в следующую минуту его почти буквально смели отец, мать и Джеймс с университетским приятелем. Все исполнители, за исключением Мистериозо, чей номер значился главным, делили одну большую артистическую уборную, и сегодня она была наполнена их друзьями и близкими. Впрочем, взглянув на отца, Картер понял, что тягостного разговора не миновать.

– Чарльз, – сказал отец чуть ли не вместо «здравствуй», – насколько я понял, ты снял со счета безумную сумму.

– Согласен, деньги большие, но…

– Тысячу долларов?

– Да.

– Зачем?

Картер возвел глаза к потолку, потом взглянул на Джеймса, словно прося поддержки, но тот увлеченно болтал с приятелем. Картер постарался говорить как можно увереннее, словно отца рядом нет.

– Для нового финала.

Мистер Картер превосходил старшего сына и ростом, и шириной плеч. Как и Джеймс, он был кареглазый, плотного сложения, с курчавыми волосами. Иногда Чарльз Картер воображал себя подкидышем.

– Значит, – сказал отец, – ты потратил всё, что заработал в этом году.

– У меня есть деньги, отец.

– Не совсем так.

– Я взял взаймы из своего капитала.

Отец промолчал.

– Это вложение в мое будущее, – добавил Картер.

Отец упер язык в щеку – еще один дурной знак – и быстро взглянул на миссис Картер, перебиравшую открытки, которые Картер привез из турне.

– Поговорим после выступления.

– Разумеется, – кивнул Картер. – Но поскольку мне предстоит возобновлять контракт, а теперь у меня есть новая иллюзия, то, уверен, вложения окупятся.

– Хотелось бы.

– Понимаю, – снова кивок, – что ты не станешь вытаскивать меня из долговой ямы, и буду вести переговоры о контракте на следующий сезон с учетом этого обстоятельства.

Он кивал так сильно, что воротничок впился в шею.

– Что ты сказал? Следующий сезон?

– Я должен вернуть деньги.

Мистер Картер сузил глаза, как от неприятного запаха.

– Сразу после спектакля, Чарльз, – сказала мать, сверкая глазами, – ты должен прийти домой и ответить на вопросник, составленный нашим дамским кружком. Насчет Эдипова комплекса, – шепотом пояснила она.

– Звучит интересно, мам.

– Сегодня у тебя большое событие, сынок! – сказала она.

Покуда мать говорила, мистер Картер сумел, пусть и неохотно, избрать путь перемирия. Он даже выдавил улыбку.

– Итак, переговоры… – Его любопытство было задето. – Ты встречаешься с Олби?

– Нет, с Мердоком.

Мердок, помощник Олби, личность мрачная и угрюмая, держал на столе мед и ел его с крекерами во время переговоров. С Олби встречались только исполнители главного номера.

– А…

Он так и не понял, удалось ли ему хоть немного произвести впечатление на отца. Тут почти все разом закричали: «Пора!», и, распрощавшись с родными, Картер снова повернулся к зеркалу. Оттуда на него смотрел худой синеглазый юноша в вечернем костюме, с тщательно зачесанными черными волосами. Справа Ласло говорил по-чешски с кем-то, принесшим огромную сырокопченую колбасу, слева Чейз, насвистывая, поправлял букет, присланный девицами из дома номер 46 по Анна-лейн.

Картер сосчитал до десяти, выбрасывая из головы мысли об отце, потом обратился к брату, прервав его беседу с однокашником Томом:

– Джеймс, мне нужен помощник.

Джеймс закатил глаза. После истории с Дженксом он побаивался фокусов, и если даже помогал брату, то лишь после долгих упрашиваний.

– Я не прошу тебя выступать на сцене до конца жизни, но сегодня ты нужен мне позарез.

Джеймс снова закатил глаза, однако Том ущипнул его за плечо. Крепкий, синеглазый Том играл в университетской футбольной команде. Картер видел его снимок в программе чемпионата, которую как-то прислал Джеймс. Подпись внизу гласила: «Том-Том Крандалл – галантный смельчак».

– Помоги брату, не будь свиньей, – сказал он, и Картер мысленно поблагодарил его.

– Ладно, Чарли, чего ты хочешь?

Картер объяснил, что надо будет делать. Дослушав, Джеймс произнес:

– Он спятил. Чарли, если кто скажет, что ты не спятил, плюнь ему в глаза.



В шесть тридцать Картер выглянул из-за края занавеса. Впервые за турне зрители заняли места до начала первого номера – выступления русско-китайских акробатов полковника Мунсона. Никто не хотел пропустить традицию сан-францисского театра «Орфей» – появление Джесси Хейман и Тесси Уолл. Центральные кресла седьмого и восьмого рядов оставили пустыми, капельдинеры отгоняли редких невежд, пытавшихся занять эти места.

Картер старался не смотреть на свой реквизит и сосредоточиться на представлении, но глаза словно сами по себе то и дело устремлялись на Тома, оставленного нести дозор. Том чесал в затылке, показывая, что никто не трогал аппаратуру для левитации. Джеймс стоял рядом вместе с двумя мастеровыми из сан-францисской ассамблеи Общества американских фокусников, которым Картер заплатил пятьсот долларов за украшение и доработку оборудования для «Шантажа». Оно было тщательно закутано материей, а любопытствующим отвечали, что это новые декорации для курильни опиума.

Акробаты закончили выступление, публика вежливо похлопала, и рабочие принялись расставлять задники для живых картин, в которых актеры представляли творения прославленных живописцев. Раздались шепот, смешки, несколько исполнителей возбужденно протолкались к занавесу и выглянули наружу – приятель из оркестра подал кому-то знак. Картер вместе с половиной труппы прошел за кулисы и стал смотреть в зрительный зал.

Заиграл оркестр, и Джесси Хейман в сопровождении двадцати красавиц медленно вступила в проход. Она двигалась величаво, со сдержанной улыбкой, и лишь грива ярко-рыжих кудрей под высокой арлингтонской шляпой наводила на мысль, что это не самая добропорядочная женщина в Сан-Франциско.

Чейз, которому девочки Джесси были явно не по карману, сказал:

– Я бы выбрал вон ту брюнетку. Нет, пухленькую блондиночку.

Картер глядел на девиц и вспоминал присланную фотографию. Написала Сара «с любовью?» Нет, просто пожелала ему удачи. Наверное, она не думает о нем в таком смысле, просто между ними существует духовная связь. Он снова взглянул на девиц. Они были в платьях сдержанных тонов и в шляпках с живыми розами на полях. Джесси вела их к креслам, словно не замечая взглядов собравшихся, но каждая девушка не забыла помахать мэру, сидевшему рядом с начальником полиции.

Картер рассмеялся вслух. Чейз кинул на него холодный взгляд.

– Что смешного?

– Да ничего. Просто за все время ни одна из них даже не взглянула на женатого мужчину.

– Откуда ты знаешь, кто женат?

– Я здесь родился. Знаю почти всех в зале.

Чейз присвистнул.

– Трудненько будет выступать.

Картер нахмурился и отошел от занавеса. Все эти дни он беспокоился об аппаратуре для иллюзии, поэтому даже не подумал, что впервые покажет ее перед друзьями и родственниками. Хорош ли трюк «Шантаж»?… Впереди лежал мрак, в который не хотелось даже заглядывать. Он местный уроженец, избравший не самую уважаемую – нет, самую неуважаемую – профессию. Картер повернулся. Том лихорадочно завертел в руках кепку.

Картер поправил галстук, показывая, что понял. Мистериозо воспользовался появлением девиц, чтобы, пока никто не смотрит, испортить аппаратуру для левитации. Мрак внезапно рассеялся, и Картер почувствовал легкую дрожь волнения. Теперь он знал, что делать.

Как только Джесси и девочки уселись, оркестр заиграл этюд Дебюсси; занавес поднялся, явив взглядам античные колонны и десятки фигур, застывших в позах «Афинской школы» Рафаэля. Зал одобрительно загудел.

Монсиньор Дилаторио, стоявший сбоку от сцены в академической шапочке и мантии с алым кантом, объявил:

– Дамы и господа, Рафаэль Санти, «Афинская школа».

Зрители зааплодировали.

Было 7.15. У Картера оставался час до выхода – и дело, которое можно было уложить в двадцать минут.

На сцене исполнители представляли библейские сюжеты – сперва Матфея и ангела из Линдесфарнского Евангелия, затем, одну за другой, росписи Сикстинской капеллы. За Микеланджело последовали Джотто, Мантенья и, наконец, несколько светских полотен, таких, как «Портрет четы Арнольфини» Яна ван Эйка.

Картины начали сменяться с быстротой, о которой весь Сан-Франциско говорил потом еще несколько недель. Как обычно, одно полотно превращалось в другое: «Плот «Медузы» с обезумевшими матросами на фоне намалеванных волн стал «Свободой на баррикадах» Делакруа. Однако сегодня Свобода была в точности как на картине – то есть с голой грудью, а когда декорации сменились на изображение морского берега, окончательно сбросила одежду и шагнула в огромную раковину, а над ней появились парящие купидоны, и монсиньор Дилаторио объявил:

– «Рождение Венеры»!

Послышались возмущенные выкрики, а разъяренная Джесси Хейман завопила: «Дешевка! Дешевка!», поскольку Венерой оказалась Тесси Уолл в телесного цвета трико.

И тут, с обоих краев сцены, вышли ее девочки в шелестящих парижских нарядах. Под звук фанфар каждая, прежде чем сойти со сцены, замирала у рампы. Последней вышла сама Тесси Уолл, пышная блондинка, уже в платье, и помахала друзьям кончиком розового боа из страусовых перьев. Она неторопливо прошествовала к своем месту, и, покуда играла музыка и убирали декорации, все в зале говорили только о смелости Тэсси Уолл и как на следующий год Джесси Хейман постарается ее переплюнуть.

Чейз имел несчастье выйти в 7.40. Хотя он тщательно готовил свою шекспировскую программу – даже добавил острую и злую пародию Генри Ирвинга, – зал аплодировал весьма сдержанно. Очевидно, на следующий сезон ему предложат самый обычный контракт.

Без трех минут восемь на сцену вышли Ласло и его «американские гусары». Покуда оркестр играл попурри из маршей Джона Филипа Сузы, Картер тщательно проверил реквизит, набил карманы шарфами, убедился, что колоды запечатаны. Взглянул на аппаратуру для левитации.

– Удачи, Картер, – произнес тихий голос. Рядом с озабоченным видом стоял Мистериозо.

– Она мне понадобится? – спросил Картер.

– Это смотря какой вы фокусник. Нервничаете?

– Нет.

– Тогда отчего вы вспотели?

Картер был зол, как черт. Он объявил, сам удивляясь удовольствию, с каким произнес эти слова:

– Оттого, что мне пришлось сбегать на вокзал и обратно. Мистериозо посмотрел ему в глаза.

– Никуда вы не бегали.

– Может быть, вы отвлеклись и не заметили.

Они продолжали смотреть друг другу в глаза. Оркестр играл «Звездно-полосатое знамя». Наконец Картер шепнул: «Не хочу опоздать на выход» и принялся запихивать за пазуху бутафорскую змею.

Мистериозо повернулся на каблуках. Когда он отошел, Картер проверил провода, идущие к шкивам платформы. Они провисли: если бы он попытался поднять кого-нибудь на воздух, тот бы рухнул. Настало время Шантажа.

Глава 12

В восемь пятнадцать оркестр заиграл тему Картера – торжественный марш Элгара, – и артист под рукоплескания зала вышел на сцену. Стоя перед декорациями с изображением чертей и летящих карт, он сосредоточился на дыхании – ровно пятнадцать вдохов и выдохов в минуту. Позади были занавес и ширмы, скрывающие аппаратуру для левитации. Картер поблагодарил публику, сказав: «Большая радость вернуться в родные края», что, разумеется, вызвало новые овации, и глубоко вдохнул через нос, чувствуя горячий запах рампы. Хотя софиты били в глаза, сегодня он, вопреки обыкновению, видел весь зрительный зал, от роскошной публики в партере до третьего яруса галерки, где мужчины сидели в шляпах, а их подруги щеголяли нарядами из дешевых каталогов трехлетней давности. В родительскую ложу Картер не смотрел. Он вспомнил про снимок, который прислала Сара. Может быть, и она здесь, сидит в зале?

– Поскольку я местный уроженец, – сказал Картер, – от меня, естественно, ждут многого. С первым пунктом разделаемся прямо сейчас. – Он снял цилиндр, сунул туда руку в перчатке и потянул за пару белых пушистых ушей – однако это оказался не кролик, а белый, непропорционально большеухий плюшевый мишка.

Зал засмеялся. Картер сухо принес извинения и вынул, в быстрой последовательности, черепаху и змею (на обеих были надеты длинные белые уши), а лишь потом – настоящего кролика. Зал захлопал. Олби, сидевший в середине второго ряда, между Мердоком и стариком с тростью и белой гвоздикой в петлице, аплодировал от всей души. Отлично.

Картер продемонстрировал быструю серию карточных фокусов, вызывая добровольцев из первых рядов партера. Искомые карты всякий раз оказывались в самых невероятных и труднодоступных местах, а последнюю он, как в Денвере, пригвоздил ножом к кулисе.

Как и в Денвере, Мистериозо стоял сбоку от сцены (выбрав сторону, противоположную той, в которую Картер метал кинжал). Теперь, перед завершающим номером, Картер взглянул на соперника. Тот поднял руку ладонью вверх, словно умоляя продолжать.

Картер повернулся к залу.

– Дамы и господа, сегодня у меня скромный финал: левитация. Не соблаговолит ли самый выдающийся человек в зале выйти на сцену? Я вижу некоторые руки в первых рядах.

Он поднес палец к губам и, поставив локоть на ладонь, стал оглядывать публику. Смех, ободряющие возгласы, предположения, кто самый выдающийся человек в зале. Мэр! Тэсси Уолл! В воздухе ощущался слабый запах цитронеллы.

– Если подумать, сегодня в зале слишком много выдающихся людей. Я нарушу главное правило и сам выберу добровольца – того, кто менее всего этого хочет. Пожалуйста, покажите, что Сан-Франциско думает о Мистериозо!

Мистериозо нахмурился. Овации нарастали. Картер жестом поманил его на сцену. Мистериозо попятился и налетел на Тома, который вежливо подтолкнул его к Картеру.

Наконец Мистериозо вышел, поклонился залу и пожал Картеру руку.

– Я знаю, о чем вы думаете, дорогие друзья, – сказал Картер, – неразумно выпускать двух фокусников на одну сцену. – Он хлопнул в ладоши, Джеймс выбежал и убрал ширму. Взглядам предстала обычная с виду доска на спинках двух стульев – аппаратура для левитации, заказанная по каталогу братьев Мартинка, но с одним дополнением: снизу торчали остриями вверх заточенные до блеска восемнадцатидюймовые железнодорожные костыли.

Картер повернулся к Мистериозо.

– Не соблаговолите ли лечь на эту доску, чтобы я убрал стулья и продемонстрировал искусство левитации?

– Нет. – Мистериозо разглядывал свои ногти.

– Потому что мы в сговоре?

– Я точно с вами не в сговоре.

– Тогда вы объясните публике, почему?

– Потому что не уверен в ваших способностях.

– Вы хотите сказать, что…

– Ваша дешевая аппаратура сломается, и я покалечусь.

– Ясно. – Картер нахмурился. – Дамы и господа, перед вами и впрямь самый умный человек в зале. Однако, хотя Мистериозо и дал слабину, это по-прежнему не исключает, что мы в сговоре.

Занавес взметнулся вверх. Аппаратура для левитации показалась крошечной, когда взглядам предстал весь ее скрытый механизм: шарниры, шкивы, исполинские шестерни, шатуны и кривошипы – гибрид двигателя внутреннего сгорания и гигантского часового механизма. Большая часть деталей была чисто декоративной, но Картер, две недели рисовавший проект, знал, как важно внешнее впечатление. Никто еще не видел ничего подобного; даже неотесанная публика на галерке смолкла и затаила дыхание. Механизм был полностью неподвижен.

– Что… что это? – выговорил наконец Мистериозо.

Картер отвечал с гордостью:

– Я называю это «Шантаж». Выберите карту.

– Что?

Казалось, Мистериозо на мгновение позабыл, что они на сцене.

Картер раскрыл колоду веером.

– Возьмите карту.

– Ладно, возьму, хорошо.

Мистериозо потянулся к колоде, но не успел ее коснуться, как одна карта начала высовываться и призывно подрагивать. Зрители засмеялись. Мистериозо оттолкнул карту.

– Я не стану брать ту, которую вы подсовываете.

– Я в отчаянии, – сказал Картер. – Просить ли мне в третий раз?

Мистериозо выхватил всю колоду, разделил, поменял половинки местами, перетасовал, провел пальцами по краям, раздвинул веером и вынул карту, а те, что остались, вернул Картеру.

– Вы невероятно осложнили мою задачу, – сказал Картер, перебирая колоду. – Может быть, теперь она мне не по зубам. Должен признаться, что понятия не имею, какую карту вы взяли. – Он шагнул к рампе. – Господин мэр, вы не видели, какую карту он взял? Нет? Мистер Олби? Тоже нет? – Картер поскреб затылок. – Что ж, многоуважаемый соперник, вы поставили нас всех в тупик. По счастью, мы живем в эру технических чудес. Шантаж подскажет, какую карту вы взяли.

Картер положил колоду – без той карты, которая осталась у Мистериозо – на медный поднос и поставил его на игрушечную вагонетку, установленную на миниатюрных рельсах.

– Вперед! – приказал он.

Поднос стремительно понесся по рельсам, в конце которых вагонетка с лязгом сгрузила его на весы.

– Очень умно, – пробормотал Мистериозо. Картер на ощупь определил, что его соперник взял бубновую тройку, но понимал: какую бы карту ни выдала машина, Мистериозо покажет другую.

Чаша весов, на которые лег поднос, пошла вниз, вторая взлетела вверх, задела кремень, тот высек огромную искру, огонь взмыл по нитям к двум воздушным шарам, которые лопнули, и из каждого вылетело по белому голубю. Немедленно по вращающимся роликам на вторую чашу соскользнул деревянный ящик, и весы пришли в равновесие.

Картер осторожно подошел к весам. Ящик был закрыт тяжелым замком. Картер начал открывать его, затем повернулся к Мистериозо.

– Ваша карта, случайно, не тройка бубен?

Мистериозо крикнул, обращаясь к зрителям:

– Кто кому должен говорить – он мне или я ему?

Галерка заулюлюкала. Картер приметил, что Мистериозо еле заметным движением вытащил и теперь держит в ладони пиковую восьмерку. Публика ее еще не видела. Карта из другой колоды, но это не важно – если Мистериозо не остановить, он всё испортит.

Картер сказал сурово:

– Даю вам последний шанс. Вы взяли бубновую тройку?

– Картер, с величайшим прискорбием…

Договорить он не успел, потому что Картер открыл ящик.

Внутри была металлическая клетка. В клетке сидел Красавчик.

– Это ваша собака?

Мистериозо шумно выдохнул и всплеснул руками.

– Не трогайте его! Не трогайте!

Он в панике рванулся к ящику и остановился, только когда Картер вытащил пистолет.

Зал зашелся от хохота.

Кто-то выкрикнул:

– Поймай пулю зубами!

Новый взрыв смеха.

Картер несколько раз сморгнул, считая биения сердца. Ему было хорошо.

– Наши досточтимые слушатели высказали удачную мысль. Поймайте пулю зубами.

– Вы блефуете.

– Конечно. Но вам придется ответить на два вопроса. Первый: это ваша собака?

– Да, это Красавчик. Не смейте его трогать.

– И второй: хорошо ли Красавчик умеет лгать?

– Что?

Картер указал дулом на клетку. Красавчик скулил и скреб лапами. Под его ошейник была заткнута бубновая тройка. Картер старательно прикрывал дыру на перчатке, которую пес прокусил, пока он засовывал карту под ошейник. Картер следил за каждым движением Мистериозо и одновременно чувствовал, что за кулисами собралась целая толпа. Он обратился к залу:

– Жители Сан-Франциско, видели ли вы хоть раз, чтобы бедному фокуснику пришлось столько трудиться ради одного простого карточного трюка?

Редкие хлопки, по большей части из партера.

– Раз вы не отвечаете, Мистериозо, мне придется пойти на крайние меры.

Свободной рукой Картер набросил на клетку свой плащ, а когда сдернул его, клетка – а с ней Красавчик – исчезли. Снова раздались аплодисменты, более громкие, но не те рукоплескания, на которые рассчитывал Картер.

– Конечно, трюк де Кольта,[22] – сказал Мистериозо. – Где Красавчик?

Вспышка, клубы дыма, и скулящий Красавчик появился на доске, поддерживаемой двумя стульями – на испорченном аппарате для левитации! Пес, даже вместе с клеткой, был куда легче человека, тем не менее механизм зловеще заскрипел.

– Нет! – закричал Мистериозо.

– Так-то лучше, – сказал Картер. – Смотрите!

Прямо над клеткой висела на цепи огромная наковальня.

Бухгалтер Казанлыков говорил жене:

– Итак, ваша карта?…

— Мне его так жаль… Он всегда одинок, на него почти никто не обращает внимания, с ним не разговаривают… Человек же он с виду вполне корректный, приличный, и в конце концов не помешает же он нам! Он такой же банковский чиновник, как и я. Ты ничего не имеешь против? Я пригласил его к нам на сегодняшний вечер.

— Пожалуйста! — полуудивлённо отвечала жена. — Я очень рада.

– Тройка бубен! Да, вот, тройка бубен!

Гости собрались в десять часов. Пили чай, поздравляли хозяина с днём ангела и весело подшучивали над молодой парочкой: сестрой бухгалтера Казанлыкова и её женихом, студентом Аничкиным.

Мистериозо показал бубновую тройку.

В десять часов явился тот самый вполне приличный господин, о котором Казанлыков беседовал с женой… Был он высок, прям, как громоотвод, имел редкие, крепкие, как стальная щётка, волосы и густые чёрные удивлённые брови. Одет был в чёрный сюртук, наглухо застёгнутый, делавший похожим его стан на валик от оттоманки, говорил тихо и вежливо, но внушительно, заставляя себя выслушивать.

Чай пил с ромом.

– Спасибо.

Выпив два стакана, от третьего отказался и, посмотрев благосклонно на хозяина, спросил:

— Деточки есть у вас?

Картер поклонился под грохот долгожданной овации. Рукоплескали ложи, галерка, партер – весь зрительный зал. Олби, Мердок и особенно старик с белой гвоздикой в петлице хлопали от всей души. Картер спрятал пистолет в кобуру и поблагодарил публику.

— Ожидаю! — улыбнулся Казанлыков, указав широким, будто извиняющимся жестом на жену, которая сейчас же вспыхнула и сделала такое движение, которое свойственно полным людям, когда они хотят уменьшить живот.

– Номер окончен.

Одинокий господин солидно посмотрел на живот хозяйки.

Однако на самом деле это был еще не конец. Мистериозо рванулся к песику и на ходу обернулся, готовый выкрикнуть в зал какие-то ехидные слова. Когда он был в десяти футах от цели, сверху донесся отчаянный вопль, цепь провисла, на мгновение образовав в воздухе вопросительный знак, и наковальня рухнула прямо на клетку, ломая доски и стулья.

— Ожидаете? Да… Гм… Опасное дело это — рождение детей.

Мистериозо, как подкошенный, упал на колени. Из раскрытого рта вырвался дикий вопль. Два оптических зеркала разбились, под коленями у него были осколки стекла.

— Почему? — спросил Казанлыков.

Зрители ахнули и вцепились в подлокотники. В наступившей тишине слышались только крики Мистериозо. Картер отметил про себя, что в следующий раз, показывая этот трюк, лучше расположить зеркала так, чтобы они не разбились, и, пожалуй, перебить цепь выстрелом, чтобы это не походило на случайность.

— Мало ли? Эти вещи часто кончаются смертельным исходом. Родильная горячка или ещё какая-нибудь болезнь. И — капут!

Казанлыков бледно улыбнулся.

Он подошел к брату, стоявшему за кулисами.

— Ну, будем надеяться, что всё завершится благополучно. Будем иметь большого такого, толстого мальчугана… Хе-хе!

Одинокий господин раздумчиво пригладил мокрой ладонью чёрную и очень редкую проволоку на своей голове.

– Это было чересчур, – сказал Джеймс.

— Мальчугана… Гм… Да, мальчуганы тоже, знаете… Часто мёртвенькими рождаются.

Хозяин пожал плечами.

– Обсудим позже. Позволь… – Картер взял у Джеймса клетку, в которой сидел маленький злобный Красавчик, и, посвистывая, вышел на сцену. Мистериозо поднял глаза.

— Это очень редкие случаи.

— Редкие? — подхватил гость. — Нет, не редкие. Некоторые женщины совершенно не могут иметь детей… Есть такие организмы. Да вот вы, сударыня… Боюсь, что появление на свет ребёнка будет грозить вам самыми серьёзными опасностями, могущими окончиться печально…

– Это ваша собака?

— Ну, что вы завели, господа, такие разговоры, — сказала жена чиновника Фитилёва. — Ничего дурного не будет. Вы же, — обратилась она к одинокому господину, — и на крестинах ещё гулять будете!

Одинокий господин скорбно покачал головой.

Мистериозо издал нечленораздельный вопль, вскочил так быстро, что осколки стекла посыпались с его брюк, и выхватил клетку.

— Дай-то Бог. Только ведь бывают и такие случаи, что ребёнок растёт благополучно, а умирает потом. Детский организм очень хрупкий, нежный… Ветерком подуло, пылиночку какую на него нанесло, и — конец. По статистике детской смертности…

Жена Казанлыкова, бледная, с искажённым страхом лицом, слушала тихую, вежливую речь гостя.

– Знаете, – тихо, чтобы не слышали в зале, сказал Картер, – я люблю животных. Как Эвелина и Карл Ковальские. Красавчик ни на секунду не подвергался опасности. – Он сделал отрепетированную паузу. – Как вы сказали о Гудини.

— Ну, что там ваша статистика! У меня трое детей, и все живёхоньки, — перебила жена Фитилёва.

Гость ласково и снисходительно улыбнулся.

Мистериозо не ответил. Опустился занавес, отрезав их от публики. Другие исполнители окружили Картера, они ерошили ему волосы и говорили: «Здорово!» Рабочие принялись разбирать «Шантаж» и ставить школьные декорации. Картер пошел прочь. Леонард, Адольф и другие хлопали его по спине, однако в груди остались холод, пустота и легкий стыд за свой номер.

— Пока, сударыня, пока. Слышали вы, между прочим, что в городе появился дифтерит? Ребёночек гуляет себе, резвится и вдруг — начинает покашливать… В горле маленькая краснота… Как будто бы ничего особенного…

Жена Фитилёва вздрогнула и широко открыла глаза.



— Позвольте! А ведь мой Серёжик вчера действительно вечером кашлянул раза два…

Кабинет мистера Мердока располагался на четвертом этаже театра «Орфей», окнами на Маркет-стрит, чтобы видеть, какая очередь выстроилась за билетами. Артисты называли вызов к Мердоку «визитом к святому Петру», поскольку он означал что-то либо очень плохое, либо очень хорошее.

— Ну, вот, — кивнул головой гость. — Весьма возможно, что у вашего милого мальчика дифтерит. Должен вас, впрочем, успокоить, что это, может быть, не дифтерит. Может быть, это скарлатина. Вы говорите — вчера покашливал? Гм… Если он не изолирован, то легко может заразить других детей…

Мердок был на девяносто девять процентов бездушен, на один процент – отзывчив. В своем кабинете он велел выстроить огромную каминную трубу с металлическими скобами внутри – из нее на святках вылезал наряженный Санта-Клаусом человек и раздавал премиальные чеки. Любой артист, сидя на стуле с жесткой спинкой, независимо от времени года и причин, по которым его вызвали «на ковер», нет-нет да поглядывал на трубу в смутной надежде на что-то хорошее.

Бледная, как бумага, жена Фитилёва открывала и закрывала рот, не находя в себе силы вымолвить ни одного слова.

Когда Картеру велели подняться к Мердоку, он двинулся по лестнице нарочито пружинистой походкой, тем не менее ему было не по себе. Он воображал гнев Мистериозо, и радость отмщения за Ковальских не могла развеять дурных предчувствий.

— Особенно вы не волнуйтесь, — благожелательно сказал гость. — Скарлатина не всегда кончается смертельным исходом. Иногда она просто отражается на ушном аппарате, кончается глухотой или — что, конечно, опаснее — отзывается на лёгких.

Мердок выглядел угрюмей обычного. Весь мед мира не мог бы подсластить его короткое:

— Куда вы? — с беспокойством спросила жена Казанлыкова, видя, что госпожа Фитилёва надевает дрожащими руками шляпу и, стиснув губы, колет себе пальцы шляпной булавкой.

— Вы меня извините, дорогая, но… я страшно беспокоюсь. Вдруг… это… с Серёжей… что-нибудь неладное.

– Ничего не могу поделать. Вы уволены.

Забыв даже попрощаться, она хлопнула выходной дверью и исчезла.

– Что? В каком смысле?

Гость прихлёбывал маленькими глотками чай с ромом и изредка посматривал на сидевших против него студента Аничкина и его невесту.

Мердок выташил скоросшиватель и надел очки.

— На каком вы факультете? — спросил он, ласково прищуривая левый глаз.

— На юридическом.

– В контракте Мистериозо сказано, что никого из членов его труппы нельзя трогать. Получается, что это относится и к его чертовой шавке.

— Ага! Так, так… Я сам когда-то был в университете. Люблю молодёжь. Только юридический факультет — это невыгодная штука, извините меня за откровенность.

— Почему?

– Чушь какая-то! – Картер вцепился в жесткие подлокотники и резко закинул ногу на ногу, изображая спокойствие духа.

— Да вот я вам скажу: учитесь вы, учитесь — целых четыре года. Кончили (хорошо, если ещё удастся кончить!)… И что же вы? Помощник присяжного поверенного — без практики, или поступаете в управление железных дорог без жалованья, в ожидании далёкой ваканции на сорок рублей! Конечно, вы не сделаете такой оплошности, чтобы жениться, но…

Студент сделал виноватое лицо и улыбнулся.

– Согласен. – Мердок покачал головой. – Но Мистериозо – главный исполнитель и держит нас за горло.

— Как раз я и женюсь. Вот — позвольте вам представить — моя невеста.

— Же-ни-тесь, — протянул одинокий господин грустно и многозначительно. — Вот как! Ну, что же, сударыня… Желаю вам счастья и привольной богатой жизни. Впрочем, мне случалось наблюдать, как живут женившиеся студенты: комната в шестом этаже, больной ребёнок за ширмой (обязательно больной — это заметьте!), рано подурневшая от плохой жизни, худая, печальная жена, посиневший от голодухи и неудач супруг… Конечно, есть счастливые исключения в этих случаях: ребёнок может помереть, а жена — сбежит с каким—нибудь смазливым соседом, но это — увы! — бывает редко… Большей частью муж однажды усылает жену в ломбард — якобы для того, чтобы заложить последнее пальто, а сам прикрепит к крюку от зеркала ремень, да и тово…

– Мистер Мердок, собака не подвергалась ни малейшей опасности. Это все были дым и зеркала. Только казалось, что пес под наковальней, потому что…

В комнате было тихо.

Жених, съёжившись, ушёл в свой стул, а невеста упорно глядела на клетку с птицей, и на её глазах дрожали две неожиданные случайные слезинки, которые порой быстро скатывались на волнующуюся грудь и сейчас же заменялись новыми…

– Знаю, знаю. А как вы раздобыли пса? Разве он не был в поезде или еще где?

— Что вы, право, такое говорите, — криво усмехнулся бухгалтер Казанлыков. — Поговорим о чём-нибудь весёлом.

— В самом деле, — сказал акцизный чиновник Тюляпин. — Вы слишком мрачно и односторонне смотрите на жизнь. Вот взять хотя бы меня — я женился по любви и совершенно счастлив с женой. Положение у нас обеспеченное, и с женой мы живём душа в душу… Она меня ни в чём не стесняет… Вот сегодня — у неё болела голова, она не могла сюда прийти поздравить дорогого хозяина — и всё-таки настояла, чтобы я пошёл…

– Ну…

Одинокий господин с сомнением качнул головой:

— Может быть… может быть… Но только я чтой-то счастливых браков не видел. Верные, любящие жёны — это такая редкость, которую нужно показывать в музеумах… И что ужаснее всего, — обратился он к угрюмо потупившемуся студенту, — что чем ласковее, предупредительнее жена, тем, значит, большую гадость она мужу готовит.

– Кража со взломом. Конечно, это ваш город, но…

— Моя жена не такая! — мрачно проворчал акцизный чиновник.

Картер прочистил горло. Он так легко не сдастся.

— Верю, — вежливо поклонился гость. — Я говорю вообще. Я на своём веку знал мужей, которые говорили о жёнах, захлёбываясь, со слезами на глазах, и говорили тем самым людям, которые всего несколько часов назад держали их жён в объятиях.

— Бог знает что вы такое говорите! — встревоженно воскликнул акцизный Тюляпин.

– Обычный розыгрыш.

— Уверяю вас! Однажды я снимал комнату в одной адвокатской семье. Жена каждый день ласково уговаривала мужа пойти в клуб развлечься, так как, говорила она, ей нездоровится и она ляжет поспать. А он, мол, заработался. И при этом целовала его и говорила, что он свет её жизни. А когда глупый муж уходил в клуб или ещё куда-нибудь, из комода выползал любовник (они их всюду прячут), и они начинали целоваться самым настоящим образом. Я всё это из-за стены и слышал.

– Зрителям не очень понравилось.

Акцизный Тюляпин сидел бледный, порывисто дыша… Он вспомнил, что жена как раз сегодня назвала его светом её жизни и уже несколько раз жалела его, что он заработался. Он хотел сейчас же встать и побежать домой, но было неловко.

Из столовой вышла, с заплаканными глазами, расстроенная жена Казанлыкова и сказала, что ужин подан.

– Они хлопали.

Унылое настроение немного рассеялось. Все встали и повеселевшей толпой отправились в столовую.

Когда рюмки были налиты, одинокий господин встал и сказал:

– М-м-м. – Мердок поднял ладонь и развернул ее вертикально. – Слишком путаный конец.

— Позвольте предложить выпить за здоровье многоуважаемого именинника. Дай Бог ему прожить ещё лет десять — двенадцать и иметь кучу детей!

Тост особенного успеха не имел, но все выпили.

– Зрителям понравилось! Я видел, они хлопали!

— Вторую рюмку, — торжественно заявил одинокий господин, — поднимаю за вашего будущего первенца!

– В конце – нет.

Будущая мать расцвела и бросила на одинокого господина такой взгляд, который говорил, что за это она готова простить ему всё предыдущее.

– Знаю, надо было перебить цепь выстрелом.

— Пью за вашего будущего сына! Правда, дети не всегда бывают удачненькие. Я знал одного мальчика, который уже девяти лет воровал у отца деньги и водку, и мне однажды показывали другого четырнадцатилетнего юнца, который распорол вынянчившей его старухе живот и потом, когда его арестовали, убил из револьвера двух городовых… Но всё же…

– Нет, не в том дело. Слишком жестоко.

— Закусите лучше, — посоветовал хозяин, нахмурившись. — Вот прелестная сёмга, вот нежинские огурчики…

Гость, вежливо поблагодарив, придвинул невесте студента сёмгу и сказал:

– Иллюзия называется «Шантаж». Ей не положено быть доброй. – Картер покраснел от гнева – и от растущего стыда.

— На днях одни мои знакомые отравились рыбным ядом. Купили тоже вот так сёмги, поели…

— Я не хочу сёмги, — сказала девушка. — Дайте мне лучше колбасы.

– Неудачная идея для иллюзии. Как вы сможете ее повторить?

— Пожалуйста, — почтительно придвинул гость колбасу. — Заражение трихинами бывает гораздо реже, чем рыбным ядом. На днях, я читал, привозят одну старуху в больницу, думали — туберкулёз, а когда разрезали её, увидели клубок свиных трихин…