Костромиров на минуту задумался, а потом хлопнул себя по лбу.

– Антон Егорьевич! Можно попросить этого вашего отшельника, чтобы он еще позвонил?

– Еще раз? – не понял старик.

– Да не раз – пускай бьют непрерывно!

– Зачем? – удивился охотник.

– Ну что непонятного? – нетерпеливо воскликнул Костромиров. – Жена ваша, Пасюк и остальные услышат, поймут – что-то не так, и вернутся!

– Ага… – Егорыч почесал затылок и ухмыльнулся. – А у тебя, паря, голова варит! Ладно, ступайте в избу, а я до старца сбегаю…

С этими словами он махнул рукой и впрямь трусцой припустил в сторону отшельничьего скита.

Хватко и Борис вошли в дом, а Горислав чуть задержался, осматривая тотемные столбы-сивохи. Если подключить фантазию, то в грубоватых чертах правого идола можно было угадать изображение медведя, а левого – тигра. Еще ученый обратил внимание, что основания обоих сивохов испещрены бурыми пятнами. Неужели следы жертвенной крови? Интересно…

Когда он следом за остальными ступил в избу, снаружи послышался надтреснутый голос нектарьевского била.

– Ну вот, – удовлетворенно заметил Костромиров, с любопытством оглядывая внутреннее убранство дома, – теперь наверняка сообразят. Уж Пасюк-то точно догадается.

– Если ушли недалеко, – поспешил охладить его энтузиазм Борис, – а то могут, значица, и не услышать.

Центральное место в избе, как и положено, занимала печь, только сложенная не из кирпича, а из кое-как обработанного и густо скрепленного глиной дикого камня. Печь была снабжена просторной лежанкой с одной стороны и плитой – с другой. Сразу от лежанки, в добрую половину потолка, протянулись полати; еще там стояли стол и лавки, сколоченные из некрашеных досок. Вот, собственно, и вся обстановка. Пожалуй, взгляд еще притягивали висевшие на стене, в красном углу, бубен с костяными висюльками в виде искусно вырезанных человечьих черепков, а рядом с ним – остроконечный колпак черного меха и юбка из нерповой кожи. То есть полный шаманский комплект.

Тем временем вернулся Антон Егорович и, растопив печь, поставил на плиту чайник.

– Садитесь к столу, – предложил он, – поснедаем да кофейку выпьем. Небось оголодали? Есть-то хотите?

– Ломаться не станем, – ответил Горислав за всех. – Я хоть человечиной подзакусил, а остальные с шести утра постятся.

– Легкий ты, гляжу, человек, – заметил охотник, выкладывая на стол связку вяленой рыбы, сухари, сахар, банку растворимого кофе и бросая на Костромирова острый взгляд исподлобья, – веселый. Это хорошо… Ну, вот – угощайтесь, покамест. Вернется Антонина, тогда уже и сготовит чего-нибудь посурьезней. – И, разлив по алюминиевым кружкам кипяток, предложил: – Рассказывайте теперь, откуда вы есть и зачем к нам пожаловали? Для каких таких надобностей? Нет, ты, Борюн, молчи! Тебя я и после послушаю.

Когда Горислав в общих словах описал цель их приезда, старик некоторое время задумчиво теребил ус, а потом недоуменно пожал плечами:

– Не понимаю. Ну, пещера. Тут их в округе немало, на то они и горы… стоило из-за этого аж с самой Москвы переть?

– Я еще главного не сказал, – снисходительно улыбнулся Костромиров. – Дело в том, что в одной из здешних пещер Пасюк с товарищами обнаружили хорошо сохранившееся святилище, предположительно эпохи Бохайского царства, а это седьмой-десятый века нашей эры! Точнее я смогу определить, только побывав на месте. В любом случае, эта находка может стать ценнейшим и значительнейшим открытием последнего десятилетия. И археологической сенсацией для всего Приморья… Постойте-ка, а разве сам Пасюк вам об этом ничего не рассказывал?

– Святилище? Это вроде храма, что ли… – проигнорировав вопрос и мрачнея на глазах, переспросил старый охотник. – И в наших горах? В пещере? От ить нелегкая, поганский царь…

– Черт! – в свою очередь расстроился Горислав. – Кажется, я разболтал чужой секрет. – Но, немного поразмыслив, пожал плечами: – Впрочем, с другой стороны, Пасюк не просил меня о сохранении тайны. Поэтому, если что, сам виноват…

– Ну и чего в нем, в святилище этом? – хмуро уточнил Антон Егорович. – Хотя ты говоришь, что сам пока толком не знаешь.

– Но очень надеюсь узнать в самом ближайшем будущем. Однако, мне кажется, вас это словно бы расстроило? Нет?

– Была нужда, – проворчал старик, – мне-то что за беда? А только не люблю я этого… многолюдства. Теперь прознают – и потянутся, понаедут…

– Кто понаедет? – спросил Костромиров.

– Кто? Ваш брат и понаедет, из всяких институтов, да туристы опять же…

– Что ж это вы, Антон Егорович, так избегаете человеческого общества? Или людей опасаетесь? – спросил Хватко. – Какие у вас на то основания?

– Основание у меня одно, – нахмурился дед, – зверя пораспугают. Уйдет зверь, чем стану жить? А кабы мне нужно было это твое обчество, так я не тут жил, а в городе… ты лучше, гражданин следователь, кофий пей, а то простынет.

Тут дверь со скрипом распахнулась и в проеме нарисовалась довольно нелепая фигура – сутулая и длиннорукая.

– Пасюк! – воскликнул Горислав, вскакивая со скамьи.

– Гор Игорич! – откликнулся вошедший, крепко пожимая руку Костромирову и возбужденно шевеля преизрядным носом, что украшал узкое ассиметричное лицо. – Вы? В натуре! Как кстати… О, и Вадим Вадимович с вами, вообще ништяк! А у нас тут ЧП, знаете уже?

– И даже побольше твоего, – мрачно хмыкнул следователь.

– Бухтин-то где, с тобою, что ли? – обеспокоенно поинтересовался Антон Егорович.

– Серж со мной, а вот Семена так и не нашли, – огорченно отозвался Пасюк. – Как сквозь землю… А звонили чего? Антонина вернулась? Семен нашелся?

– Не балаболь, – оборвал его охотник. – Садись-ка давай к столу. И Бухтина своего зови, где он там?

Следом за Пасюком в избу зашел парень лет двадцати пяти – двадцати семи, длинношеий и белобрысый.

– Бухтин Сергей Александрович, – представился он, – научный сотрудник Тихоокеанского института географии.

Когда вновь пришедшие расселись, Костромиров рассказал о своей трагической находке, а также о том, что виновник обеих убийств уже установлен. Пасюк, то ли в силу природной сдержанности (порой граничащей с эмоциональной глухотой), или благодаря фаталистическому складу ума, воспринял новость стоически. Зато для его компаньона это явилось настоящим ударом: руки у него затряслись, а сам он побелел так, точно из него разом выпустили всю кровь; некоторое время научный сотрудник сидел молча, по рыбьи хватая ртом воздух, а потом вдруг заполошно вскочил, опрокинув на стол кружку с кофе.

– Уходить, на фиг, отсюда надо! Сейчас уходить! Собираемся!

– Ты чего, Серега? – удивился Пасюк, кося на товарища правым глазом, который был заметно больше левого, отчего казалось, что его глаза двигаются независимо друг от друга, как у хамелеона. – Чего ты мечешься, точно камышовый кот?

– Чего я?! – взвился Бухтин, подскакивая к Пасюку и хватая его за грудки. – Чего мечусь?! Да ты что, хочешь, чтобы тигр и нас… как Семена с Дмитрием?! Это ж людоед! Настоящий тигр-людоед, понимаешь?! Он же теперь не успокоится, пока всех тут не сожрет, подчистую! Вы там у себя, в Москве, знать не знаете, а мы тут кое-что про это… Короче, как хочешь, а я пакуюсь!

– Слышь-ка, ты, турист, – спокойно заметил Антон Егорович, – охолонись маленько. – И с кряхтением поднимаясь с лавки, резюмировал: – Значит, так. Никуда никому уходить не надо. Коли жить хотите. Да и куда ты, мил человек, собрался идти? Лодки все на Бикине, до них пять километров по тайге. Так амба не дурнее тебя, он ведь в тайге нас и караулит.

– Ты еще, Егорыч… – огрызнулся Бухтин, впрочем, несколько пристыженно. – Как же тогда быть? Может, подскажешь? Что, запереться в избе? И до ветру не выходить? Вертолет-то прилетит только через семь, а то и через четырнадцать дней, сами говорите. Да за это время…

– Охолонись, говорю, – снова оборвал его охотник. – Ждать, это ты прав, нам никакого резона нету… Да и нельзя теперь оставлять так амбу, когда он человечьего мяса спробовал… Ладно! – решительно заявил он, наливая себе еще кофе. – Завтра утром я его аннулирую. В Красной он книге или в другой какой, тут закон на нашей стороне. Верно, гражданин следователь?

– Верно-то верно, – согласился Вадим Вадимович, – только ты, отец, не боишься, что тигр тебя самого… аннулирует? Сам же говоришь, что он в тайге затаился.

– Надорвется нулировать, – зловеще посулил старик. – Не народилось еще такого зверя, чтобы он Егорыча объегорил.

– Ну а почему молчит наука? – повернулся Хватко к Костромирову. – Скажи свое веское слово, профессор.

– Я, Антон Егорович, пожалуй, пойду завтра с вами, – неожиданно для всех заявил Горислав.

– Эка! – усмехнулся охотник. – Куда еще пойдешь?

– На охоту, – спокойно ответил Костромиров. – Вы совершенно правы: этого людоеда необходимо истребить. И немедленно. Пока он еще кого-нибудь не задрал.

– Хо-хо! – откровенно развеселился дед. – Зачем ты мне, мил человек? Разве, заместо живца? Да ты тигра-то видал в своей жизни? Не по телевизору или в зоопарке, а так – чтоб лицом к лицу.

– С тигром до сих пор дел не имел, врать не буду. А вот на льва охотиться приходилось. И даже удачно. Конечно, не в таежных условиях – в Африке, в саванне.

– То-то, что в Африке, – протянул Егорыч, но уже без усмешки.

– Согласен. Но мне также довелось ходить на ягуара в амазонской сельве. А там не менее сложные условия для охоты.

– А стреляешь как? – не сдавался старик. – У меня ведь не сафари: джипов да оптических прицелов не имеем…

Горислав молча снял со стены дедов карабин, прихватил со стола приспособленную под пепельницу пустую консервную банку и вышел во двор. Антону Егоровичу ничего не оставалось, как пойти за ним; остальные тоже потянулись следом.

Там Костромиров вручил банку Вадиму и попросил того отступить шагов на пятнадцать-двадцать.

– Господи, – раздраженно процедил сквозь зубы Бухтин, – нашли время для игр…

Старый охотник смотрел на происходящее хотя и со скептической ухмылкой, но с явным интересом. Пасюк – тот, как всегда, сохранял стоическое спокойствие, почти равнодушие.

Выполнив просьбу приятеля, Хватко остановился, повернувшись лицом к зрителям.

– Ну, что теперь? – с легкой тревогой в голосе спросил он. – Скажешь, поставить на голову?

– Не скажу, – успокоил его Горислав, одновременно внимательно проверяя оружие. – Не люблю зря гусарить. Давай, на счет три кидай банку в воздух, и как можно выше… Готов? Раз… два… три!

Следователь что есть силы размахнулся и метнул жестянку вверх и в сторону. Когда снаряд достиг высшей точки полета, Костромиров одним стремительным движением вскинул винтовку и, почти не целясь, выстрелил.

– Знатно, – уже с полным уважением констатировал Антон Егорович, когда Хватко принес для обозрения превращенную в дуршлаг банку.

– Как, – поинтересовался Костромиров, – гожусь я в напарники?

– Годен, факт, – подтвердил охотник. – И десятка ты не робкого, я еще давеча заметил, когда ты с трупом обнимался. Другой бы кто верещал как резаный, а ты, вон, ничего, даже не сблеванул… Этот карабин тогда и возьмешь, раз пристрелялся, а я обойдусь двустволкой, патроны только, понятное дело, пулями снаряжу. Оно и выйдет хорошо: поначалу-то я думал Антонину с собой брать. Потому в одиночку на тигра идти – гиблое дело, это ж тебе не кабан, он похитрее иного охотника. А теперь Антонина тут останется – и мне спокойнее, она уж амбу в зимовье не пустит – мы же с тобою затемно, с утречка…

В это время позади них послышалось какое-то мычание, и из-за прислоненной к стене дома поленницы выступила высоченная – не менее двух метров росту – ширококостная некрасивая баба с карабином через плечо. Одета она была в кожаную куртку и штаны из выделанной оленьей замши; на ногах – унты из рыбьей кожи; в зубах она сжимала короткую прямую трубку; на бедре висел внушительных размеров охотничий нож. Еще невольно бросались в глаза берестяная шляпа в форме невысокого конуса и нашейное ожерелье из черных, зловеще загнутых когтей медведя. Возраста она была неопределенного; точнее сказать, он сложно определялся: ей вполне могло быть как сорок, так и все пятьдесят.

– О, моя Тоня вернулась, – обрадовался Егорыч.

– Привет, сеструха! – Борис шагнул к великанше и попытался обнять ее в районе талии; лицо его при этом оказалось вровень с сестриной грудью.

– Ыммы-гмы! – вновь промычала женщина, не выпуская изо рта трубки. Потом отодвинула брата в сторону и, сняв шляпу, тряхнула головой; на плечи упали иссиня-черные, с густой проседью, тяжелые пряди. – Ныммыгмым?

– Глухонемая она, – негромко пояснил Борис, поворачиваясь к остальным, – с рождения.

– Да нет, Тоня, не все нормально, – медленно и тщательно выговаривая слова, отвечал старик. – Сему, вон, ихнего тоже амба задрал. Нашли мы его, у Заглоты сыскали… Такие, поганский царь, дела!

– Гмым? – спросила Антонина, вперив в Горислава с Вадимом раскосые, горящие темным огнем глаза.

– А это профессор из Москвы, – поспешил ответить за них Антон Егорович, – с товарищем. Прилетели сегодня на вертолете, и Борюн с ними. Хотят, вот, посмотреть пещерный храм. Пасюк-то, слыш-ка, сыскал, оказывается, в наших горах древность какую-то… а нам не сказал. Вот так, вот так, Тоня… Понимаешь, про что я? Ну а твой ученый где? Крикозоолог который? Или, хе-хе, у своих древних снежных человеков загостился?

– Нет, не загостился. Вот он я, – раздался знакомый голос, и из-за широкой спины великанши, смущено улыбаясь, выступил не кто иной, как Андрей Андреевич Уховцев. – Здравствуйте, господа, давненько не виделись.

Глава 4

СТАРЕЦ НЕКТАРИЙ

– Уховцев! Вы ли это? – воскликнул Хватко, щуря глаза на нового фигуранта. – Вот уж не ожидал встретить вас снова! Да еще здесь… И при таких обстоятельствах…

– Здравствуйте, Андрей Андреевич. Я, право слово, тоже никак не ожидал, – согласился с другом Костромиров. – Какими судьбами? Ах да!.. Вы же приехали по душу реликтового гоминида… но я полагал, вы историк, а не криптозоолог?

– Ну-у… – замялся Уховцев, – что ж такого? Ничего тут такого. Я много чем увлекаюсь. Криптозоология – одно из моих увлечений, одно из них.

– Во-от как, – протянул Горислав, – понятно… А что это у вас? – спросил он, указывая на завернутый в тряпицу продолговатый плоский предмет, который Уховцев держал под мышкой.

– Ах, это! – историк протянул предмет Костромирову. – Извольте сами видеть, это след правой ступни…

– Неужели, ступни гоминида?! – воскликнул Горислав.

– Вернее, гипсовый слепок его следа. Я его сам снял, – с гордостью уточнил Уховцев. – Но полагаю, существо это правильнее именовать не реликтовым гоминидом, а троглодитом.

– Феерично… – пробормотал Костромиров, с любопытством разглядывая нечто бесформенное, отдаленно напоминающее коровью лепешку. – И где вы его обнаружили? Если не секрет, конечно.

– Какой секрет! Здесь недалеко, в горах, есть весьма живописное озерцо – все в цветах лотоса, знаете ли. Просто красота! Даже с водопадом. Так вот, на берегу этого водоема…

– Это же рядом с нашей пещерой! – воскликнул Пасюк.

– Точно! – подтвердил Бухтин. – Она как раз за водопадом, ее от того и не вдруг заметишь.

– Пещеры никакой не видел, – пожал историк-крипто-зоолог плечами. – Впрочем, Антонина меня оттуда буквально силком уволокла. Мы ведь там пропавшего спелеолога – Семена Маркина, вот из их группы, – он указал головой на Пасюка с Бухтиным, – разыскивали. А тут вдруг гляжу – след. Да такой, знаете ли, отчетливый! Хорошо, что гипсовый порошок всегда со мною; развел быстренько водичкой… Между прочим, я смотрю, все уже вернулись, да? Значит, поиски завершены? А Семен где? Так и не нашли? – очевидно, он не слышал недавних слов Егорыча, а потому еще ничего не знал про обнаружение второго трупа.

Выслушав трагическую новость о судьбе спелеолога Семена Маркина, Уховцев долго причитал, сокрушенно ахал и хлопал себя по бокам. Успокоившись же, на некоторое время примолк, а потом с внезапным подозрением уставился на Горислава Игоревича.

– Ну а сами вы как тут очутились? – спросил он Костромирова, забирая, почти выхватывая, у того обратно свой слепок. – Неужели тоже из-за троглодита?

– Не совсем, – покачал головой Костромиров. – Вернее, совсем нет. Наши интересы лежат как раз исключительно в исторической плоскости.

– Так это ж здорово! – обрадовался Уховцев, не совсем, впрочем, понятно чему. – Просто замечательно!

Неожиданно рядом послышалось вежливое покашливание.

Никто, кажется, не заметил, как к ним тихонько подошла и некоторое время уже стоит рядом маленькая плотная старушка. Впрочем, старушкой ее можно было назвать лишь с известной натяжкой, и хотя годков ей стукнуло уже явно немало, при всем том почти девичий румянец украшал ее наливные щеки, а движения были бодры и энергичны, и вообще, она живо напоминала со стороны этакий сказочный колобок.

– Доброго вам здоровьичка, люди хорошие, – с поясным поклоном произнесла женщина.

– И тебе, Марья, не болеть, – ответил за всех Антон Егорович. – С чем пожаловала?

– Преподобный авва Нектарий хочет с новыми людьми познакомиться, – пояснила Марья, улыбаясь и с любопытством поглядывая на Горислава с Вадимом. – Зовет вас в гости, отужинать с ним. Так вот я за вами и пришла, стало быть… Пойдете?

– А на ужин что? Молитва с сухарями? – скептически уточнил следователь.

– Пельмени, сударь мой, – рассыпчато засмеялась бабка Марья, прикрыв рот уголком платочка. – Пельмени с маслицем.

– Отчего ж не пойти, когда зовут? – поспешно ответил Хватко за двоих, бросая на Костромирова быстрый взгляд и многозначительно поглаживая себя по животу. – Кстати, и познакомиться следует…

– И вас, Андрей Андреевич, – повернувшись к Уховцеву, с новым поклоном произнесла Марья, – тоже милости просим.

– Нет-нет, благодарю, но нет, – поспешно ответил тот, прижимая к груди драгоценный слепок. – Я вчера уже имел удовольствие беседовать с вашим отцом Нектарием, мне хватило… То есть много дел, спасибо!

– Как знаете, – неодобрительно покачала головой бабка. И, обращаясь к профессору со следователем, добавила: – Пойдемте, судари.

Друзья последовали за старушкой. При этом та столь шустро перебирала коротенькими ножками, что они едва поспевали за ней. У калитки бабка Марья остановилась, пропуская гостей вперед.

– Проходите в горницу, гости дорогие, авва Нектарий ждет вас. А я на кухню – Дарье пособлю со стряпней. Только не удивляйтесь, судари, что вероучитель наш лица вам не кажет и не рукосуйствует. Это не от неуважения к вам, ни боже мой! Такое уж он возложил на себя строгое послушание: ничего мирского не видеть и до тварного не касаться…

В горнице, занимавшей, по-видимости, почти половину длинного строения барачного типа и отгороженной от остальных помещений массивной печью, царил полумрак: свет проникал сюда через единственное небольшое оконце, прикрытое сейчас кисейной шторкой, а другого освещения не было. Кроме того, за окном уже начало смеркаться. Друзья осмотрелись.

По центру комнаты стоял прямоугольный стол с двумя лавками по обеим его сторонам; во главе стола – некое подобие кресла или даже трона – стул орехового дерева с высокой резной спинкой и резными же подлокотниками. На полу, внося нотку уюта, были постелены цветастые домотканые половички. Позади кресла, прямо на печи, висел большущий, в человечий рост, деревянный крест – простой, без распятия, с расширяющимися от центра концами. Вот, собственно, и вся обстановка; ни икон, ни какой-либо иной религиозной атрибутики не наблюдалось.

Вероятно, из-за скудости освещения, только они не сразу заметили как льняная занавеска, закрывавшая узкий проход между стеной и печью, слегка шевельнулась, и в горницу неслышно шагнул сухопарый человек в угольно-черной рясе, расшитой белоснежными шестикрылиями; низкий, глубокий капюшон-куколь скрывал лицо вошедшего до самой линии губ, так что видимой оставалась лишь окладистая борода отшельника – благообразно-седая, с редкими черными прядями; длинные рукава рясы почти касались пола.

– Отец Нектарий? – первым разглядев старца, спросил Костромиров. – Здравствуйте. Меня зовут Горислав Игоревич, а это, – он указал на Хватко, – мой друг, Вадим Вадимович… Приехали из Москвы…

Горислав выждал минуту-другую, однако фигура в рясе пребывала в прежней неподвижности и все так же хранила молчание. Тогда он вновь спросил, повысив на всякий случай голос:

– Отец Нектарий, вы нас слышите?!

– И весьма отчетливо, – нарушил наконец затянувшееся молчание отшельник; при этом голос у него оказался совсем не благостный, а напротив того – сиплый, хрипатый, каковой в народе обыкновенно именуют прокуренным, а то и пропитым. – Вечер вам добрый, дети мои! И прошу к столу, не стесняйтесь. Сейчас сестры накроют ужин. Да простите меня, старика, я ведь слеп для мира, а вы столь покойно стояли, что я было подумал – нет еще никого.

Старец приглашающее махнул в сторону стола длинным рукавом, а сам уселся в кресло.

– Значит, из Москвы? – переспросил Нектарий, с кряхтением усаживаясь поудобнее. – И что там? Как? Суетно, поди?

– Есть такое дело, – согласился Хватко. – Зато у вас тут, наверное, тишь да гладь, да божья благодать.

– Какая уж благодать… – сокрушенно вздохнул отшельник. – Вот как оно поворачивается… искал уединения, безмолвия алкал, а чего обрел? Кровь, смертоубийства! Уж, казалось, сокрылся от мира и грехов его так, что далее некуда, ан нет – и сюда, в пустынь таежную, Зверь тропинку протоптал… Э-хе-хе… Ну да вы про то, поди, лучше моего осведомлены…

– Так что удивительного? – возразил Вадим Вадимович. – На то и тайга, чтобы в ней зверь водился. А потом, зверь он и есть зверь – хищник. Одно слово – тигр! Следовательно, потенциально опасен – объект повышенной опасности.

– И-эх, сыне, – покачал бородой старец, – да разве я тебе про такого зверя толкую? Разве он тем смертям виновник?

– Так-так… – моментально насторожился следователь, – значит, не он. А кого вы имеете в виду? Кто, по-вашему, виновник?

– Да тот, который о семи головах и десяти рогах, вот который! На рогах его, слышь-ка, десять диадим, на головах – имена богохульные.

– А-а, – разочарованно протянул Хватко, – тогда это не по моей части, это больше к Гориславу Игоревичу, он в этом понимает лучше моего. Сам я все больше специализируюсь по другим зверям.

– Это по каким же? – заинтересовался Нектарий.

– По тем, на которых наручники можно надеть, людской то есть породы …

В это время шторка, отделявшая горницу от остальных помещений, вновь шевельнулась и в комнату зашла долговязая жилистая старуха в темном платье; лицом она была худа и скуласта, близко посаженные глаза скромно потуплены; в руках у нее исходила паром глубокая глиняная миска с пельменями.

– Дарья, ты ли? – спросил старец, чуть поворотив в ее сторону куколь.

– Я, авва, – с поклоном, уставя глаза в пол, отвечала та.

– Пельмешки, чую, принесла? Так лож их сюда, на стол… вот так. А масло где?

– Марья уже несет.

– Добро. А ты ступай, принеси еще миски. Не хлебать же гостям из одной?

– Сейчас, авва, – все так же потупя взор, с новым поклоном отвечала Дарья.

Едва она скрылась за печь, как вместо нее оттуда вынырнула сестра Марья с тарелкой растопленного масла и парой вилок.

– Вот, судари, – с всегдашней добродушной улыбкой произнесла она, – откушайте, не побрезгуйте. Пельмешки вку-усные, све-ежие – мы их с Дарьей только сегодня слепили.

– А что же вы сами? – спросил Вадим Хватко, заметив, что и вилок и пустых тарелок только две.

– Мы уже вечеряли, – ответил за всех Нектарий, – нам, старикам, в ночь обжираться – Зверя тешить. А вам, молодым, не грех, вам можно.

Друзья, а Вадим Вадимович особенно, не заставили себя упрашивать, так что и четверти часа не прошло, как миска опустела.

– Марья! Дарья! – повелительно крикнул старец. – Аль ослепли? Несите еще пельменей.

– Что вы! Мы уже объелись, спасибо большое, – запротестовал было Горислав.

– Уфф! – удовлетворенно вздохнул Хватко. – А я, пожалуй, съем еще пяток-другой… уж очень вкусны!

– Вот и славно! Вот и кушайте, – приговаривала бабка Марья, ставя на стол новую порцию. – Раз вкусно, что ж еще не скушать?

– Извините, отец Нектарий, – решил переменить тему Горислав, – надеюсь, мой вопрос не покажется вам бестактным и не оскорбит ваших религиозных чувств, но… к какой конфессии вы себя относите? В смысле, какого вероисповедования придерживаетесь? Я хочу сказать…

– Я понял тебя, сыне, – перебил его Нектарий, – и чувств ты моих не оскорбил нисколько. Любопытство всем человекам свойственно, а мирянам – особенно. Ну а сам-то как полагаешь?

– Гм… – задумался Костромиров, еще раз оглядывая убранство скита. – Судя по отсутствию икон и особенно по форме креста… да и следуя логике вещей, вы должны быть последователем… Сирохалдейской церкви, или Церкви Востока… Я прав?

– А ты прозорлив, – одобрительно кивнул отшельник. – Так оно и есть, я недостойный ученик великого Алобэня – того, что принес Благую Весть из Персии в Поднебесную и сопредельные ей земли. Вы, православные, любите еще именовать нас «несторианами» и, конечно, почитаете за еретиков, но…

– Еще раз извините, отец Нектарий, – протестующее поднял руку Горислав, – но, чтобы расставить все точки над «i» и исключить возможное недопонимание, скажу сразу: я – не православный. Я даже не христианин, а потому никак не могу считать вас за еретика.

– Вот как? – просипел старец, резко поворачивая к нему укрытое куколем лицо. – А кто же? Магометанин, что ли?

– Нет…

– Иудей?

– Нет-нет!

– Неужто язычник? – поразился Нектарий.

– Да нет же! Атеист я, неверующий то бишь.

– Ах, это! – чуть ли не с облегчением отмахнулся рукавом преподобный. – Ну, это пустое. Это даже хорошо.

– Почему пустое? – несколько даже растерялся профессор. – И чем хорошо?

– А потому, сыне, что вашего брата, атеиста, еще даже проще в истинную-то веру обратить, нежели того, кто, скажем, уже в какого-нибудь ложного бога уверовал. Ведь вы, атеисты, в глубине души, тоже люди верующие, вам надо просто путь правильный да праведный указать, отверзнуть духовные очи. Потому, атеизм этот ваш – та же вера, только вера в то, что Бога нет…

– Простите, отец, – довольно невежливо перебил его Костромиров, – но вы сейчас говорите ерунду. Атеизм, в отличие от всякой религии, зиждется как раз не на вере, а на системе научных знаний. А касательно расхожего утверждения о том, что, дескать, «и то и другое недоказуемо», – так это простая подмена понятий, и ничего более. Доказательств отсутствия Бога можно привести сколько угодно, а вот доказательств обратного – не имеется вовсе. Иначе говоря, верят – вопреки, а не верят – потому что. Недаром еще Тертуллиан говаривал: «Верую, ибо это нелепо» и «Что общего у Академии и Церкви?».

– Вера суть единственное утешение и надежда человецев. Что человек без веры? Гроб повапленный…

– Безусловно, вера является для кого-то необходимостью, и даже последней надеждой. Так же, как опий для пациентов хосписа. Но это вовсе не значит, что опий следует продавать в аптеках и рекламировать для всех прочих в качестве наилучшего уврачевательного средства. Дескать, употребляйте опий и все ваши раны, духовные и телесные, уврачуются наилучшим образом!

– Ладно, ладно! – с надтреснутым смешком оборвал его Нектарий. – О сем предмете мы еще с тобою потолкуем, будет время. А пока, вот что… я ведь чего хотел сказать тебе, сыне? О чем упредить? А вот о чем… Вечор давеча беседовал я с одним из ваших, из мирян то есть…

– Вы имеете в виду Уховцева? – уточнил Горислав. – Андрея Андреевича?

– Вот-вот, – закивал старец, – его самого! – И, помолчав, сокрушенно покачал головой: – Неладное с ним творится…

– А что с ним такое? – замер Хватко, не донеся пельмень до рта. – Что не так?

– Смердит от него. Точит его изнутри червь черный, душу всю повыел, и уже в голову, в самый мозг пробрался.

– Ф-фу! – скривился Вадим, с сомнением глядя на пельмень, наколотый на вилку. Однако потом все же отправил ее следом за остальными. – Болезнь, что ли, какая?

– Можно и так сказать, – кивнул отшельник. – Черной злобой хворость та прозывается… В общем, вот вам мой совет: остерегайтесь, дети мои, этого… Уховцева. Потому, мнится мне, что-то недоброе замыслил сей человече.

– Андрей Андреевич личность, конечно, со странностями, – пожал плечами Костромиров и, встав с лавки, подошел к окну. – Но отчего вы думаете, будто он что-то замышляет? Да еще непременно злое?

Заглянув за шторку, он увидел, как охотник Антон Егорович быстрым шагом направляется к лесу; на плече у него был карабин, а в руках – топор. «Куда это он, на ночь глядя?» – мысленно подивился Горислав.

– Да, – поддержал друга следователь, – на чем основаны подобные предположения?

– Ну, мое дело остеречь, – заявил старец, также поднимаясь со своего трона, – а вы уж дальше как себе знаете… Что ж, время позднее…

– Да-да! – согласился Костромиров, толкнув друга под локоть. – Нам тоже пора. А то мне завтра рано вставать.

– Что так? – поинтересовался Нектарий. – На рыбалку собрались?

– Нет, на охоту с Антоном Егоровичем иду, на тигра, который спелеологов задрал…

– Дело благое, – одобрительно покивал головой отшельник. – Однако опасное! Ну, Бог вам в помощь. – И широко перекрестил Костромирова.

Когда они вернулись в охотничью избу, уже совсем стемнело и на небе высыпали первые звезды; друзья обнаружили, что все, кроме Антонины, давно пошли спать на чердак, где был оборудован сеновал. Отправив туда же зевающего во весь рот Хватко, сам Горислав решил дождаться возвращения охотника; ему было любопытно, куда и зачем тот отлучался столь поздно. Чтобы скоротать время, он разобрал карабин, с которым завтра предстояло идти на тигра, и принялся его чистить.

Антон Егорович вернулся только часа через два. Увидев Костромирова, он усмехнулся.

– Чего, мил человек, не спишь? – полюбопытствовал старик. – Волнуешься, поди?

– Куда ходили, Антон Егорович? – вопросом на вопрос ответил Костромиров.

– Ходил куда? – прищурился охотник. – Место подыскивал нам для засады.

– Ну и как, подыскали?

– Вроде того… – пробурчал Егорыч. – Чем рассуждать, лег бы да подремал. Через пару часов подниму…

Костромиров так и сделал и, забравшись на сеновал, устроился рядом с Вадимом. Но тот, как оказалось, сам еще не думал спать.

– Комаров – погибель! Совсем зажрали, сволочи! – пожаловался он, отчаянно отмахиваясь от возбужденно звенящей тучи кровососов. – Какой тут, к лешему, сон – житья от них нет!

– Так у меня ж есть какой-то лосьон от комаров, в рюкзаке лежит! – вспомнил Горислав. – Подожди, сейчас принесу.

Он тихонько, чтобы не будить спящих спелеологов и Уховцева, спустился по приставной лестнице во двор и вошел в избу. Хозяева еще не ложились: Антонина копошилась у плиты, а Антон Егорович склонился над чем-то в углу. Заслышав скрип двери, он резко отпрянул в сторону. В том углу как раз лежали рюкзаки Хватко и Костромирова. Что это, удивился Горислав, неужто дед их добром решил поживиться? Нет, не может быть!

– Да что ж ты, поганский царь, не уляжешься никак? – нахмурившись, резко спросил охотник. Вид у старика при этом был, кажется, слегка смущенный. А может, Гориславу это просто показалось.

– Вот, из вещей кой-чего понадобилось, – пояснил Костромиров, забирая с собою на всякий случай целиком весь рюкзак.

Вернувшись на сеновал, он отыскал и передал Вадиму вожделенный флакончик.

– Слышь, профессор, – спросил тот, обильно поливая себя лосьоном, – видел там, на стене, бубен с черепушками? И колпак?

– Ну?

– Правильно ли я умозаключаю, что жена нашего Егорыча – шаманка?

– Так Борис нам про это еще в вертолете говорил, – пожал плечами Горислав. – Последняя в роду.

– Ага! – обрадовался следователь. – Я к тому веду, что раз она шаманка, так, может, мой радикулит вылечит, а? Они, шаманы-то, наверняка знают разные… знахарства. Ну, травы, заговоры всякие? Нет? Как полагаешь? А то, ядрен-матрен, как в лесу, у жмурика твоего, прихватило, до сих пор не отпускает – ноет и ноет… А ведь если по-настоящему, всерьез, скрутит, я ж даже разогнуться не смогу! И придется тебе пристрелить меня, как загнанную лошадь…

– Не тревожься, друг мой, – усмехнулся Костромиров, – с этим я легко справлюсь… Между прочим, ПМ табельный у тебя в рюкзаке или с собой?

– Со мной, понятное дело, со мной! – похлопал себя по боку Хватко. – А что такое?

– Да так… ничего. Касательно же радикулита, с этим делом Антонина навряд ли тебе сможет помочь…

– Это почему?

– Да потому, что она не белый шаман, она – кара-кам.

– И что сие означает, расшифруй?

– Кара-камы, – терпеливо пояснил профессор, – черные шаманы. Их главным предназначением и, если можно так сказать, профессиональной обязанностью является установление и поддержание контакта с местными духами зла и демонами ада. В этом же состоит их отличие от шаманов белых. Последние как раз используются в основном в качестве знахарей, для помощи страждущим и болящим, вроде вот тебя.

– Ядрен-матрен! – пораженно прошептал следователь. – Так Антонина чего… того, ведьма, типа, что ли?

– Можно сказать и так, – задумчиво ответил Костромиров. – Ладно, спи уже.

– Уже сплю… А как тебе показался этот слепой тетерев, отец Нектарий? По-моему, очень подозрительный сектант.

– Во-первых, Нектарий не слепой, – возразил Горислав, – тебе ж Марья объяснила, что это он на себя возложил такое добровольное послушание, обет то бишь. И, скорее всего, он очень даже неплохо видит; во всяком случае, ориентировался он, как я заметил, не только на слух. А во-вторых, он не сектант.

– Шалишь! Как же не сектант, когда он сам дал на этот счет признательные показания: дескать, не православный, а этот… как его? Некторианин!

– Несторианин, – поправил Костромиров. – Только дело в том, что Сирохалдейская Церковь Востока древностью не уступает нашим традиционным конфессиям – православию и католицизму. Последователей Церкви Востока называют несторианами по имени некоего Нестория, который в четыреста тридцать каком-то году… ну, в общем, в начале пятого века, был осужден Третьим Вселенским Собором в Эфесе как еретик. А Сирохалдейская Церковь этого осуждения не признала и оказалась, что называется, вне канонического общения. Ну, считай, фактически, выделилась в самостоятельную конфессию. Так вот, миссионеры несториан пришли на земли современного Приморья еще в восьмом веке, во времена Бохайского царства – и за десять веков до появления здесь русских, то есть когда православием в Приморье и не пахло. Более того, в то время древнерусское государство вообще оставалось еще языческим! Поэтому несториане с полным правом могут считать за сектантов наше православное духовенство, во всяком случае, на этих землях. Другое дело, что их практически не осталось.

– Вот, теперь все понятно… – вздохнул Хватко. – Выходит, наш Нектарий – уважаемый человек, солидный религиозный деятель… а ты его возьми и обидь!

– Чем? – не понял Горислав.

– Да начал вдруг втюхивать про «опиум для народов» и прочее… Тоже, Луначарский сыскался! Я, дескать, атеист, антихрист! Прям, расходился, как «Культпросветсоюз»! Чего ты ему своим атеизмом в морду тыкал? Религиозные чувства, к твоему сведению, следует уважать…

– Ну-у… – замялся Костромиров, – это я – да… согласен… зря! Но ты, Вадим, знаешь, что этот вопрос для меня принципиальный, от того и заносит порою…

– Ладно, давай правда спать… Слушай, профессор, а чего ты меня все ж таки про пистолет спросил, а?

– Мне кажется, – нехотя ответил Горислав, – что Антон Егорович чересчур интересуется нашим багажом…

– Эге! В вещичках, что ли, рылся? А мне этот старый пират, между прочим, сразу – с первого взгляда, показался подозрительным! Как он труп того бедолаги-спелеолога – как его звать, забыл? – на тебя хотел «повесить», помнишь? Небось сам его и разделал, как бог черепаху… А ты наладился с ним на охоту! Ядрен-матрен! Вот шмальнет он тебе в спину из своей берданки!

– Ничего… Я тоже иду не с пустыми руками.

– Не с пустыми он руками… – с сомнением проворчал следователь. – Вечно тебя тянет искать приключений на собственную… Говоришь тебе, говоришь – нет, все без толку! Сам-то ты понимаешь, что всякий раз суешься в воду, не зная броду… И-эх! Тоже ведь – профессор. Умный вроде мужик – и такая беспечность!.. Ты хотя бы там, в лесу, не выпускай старика из виду. И вообще спиной к нему лучше не поворачивайся.

– Не волнуйся, буду начеку, – заверил друга Костромиров.

– Ага… а я тут, за время вашего отсутствия, тоже кое-какие оперативно-следственные мероприятия организую…

– Организуй, организуй… – пробормотал Горислав Игоревич и провалился в сон, точно грузило в прорубь.

Глава 5

ТИГР-ЛЮДОЕД

Кажется, и одной секунды не прошло, а Егорыч уже тормошил Костромирова за плечо.

– Вставай, турист! Амбу проспишь.

Спустившись с чердака, Горислав с удивлением обнаружил, что стоит еще глубокая ночь: над лесом висела полная луна, на небе вовсю сияли звезды.

Антон Егорович был уже в полной боевой готовности – с берестяной котомкой на спине и двустволкой за плечами. Выждав, пока Костромиров справит нужду, умоется из прибитого к столбу рукомойника и снарядится, старик молча повернулся и зашагал в сторону леса.

– Решили не дожидаться утра? – догнав охотника, спросил Горислав. – Почему?

– Кто рано встает, тому бог подает, – не поворачивая головы, пробурчал дед.

– Так не видно же ни черта! Хоть глаз выколи…

– Луна, вона, светит, чего тебе не видать? Все видать… Ноги свои видишь? Землю? Меня видишь? Чего тебе еще нужно? А пока до места дойдем, как раз уже разъяснится…

– Дойдем ли? – усомнился Костромиров. – Не заплутаем в этакой темноте? Опять же, у кошачьих-то ночное зрение, как известно, поострее нашего будет…

– Слышь, как тебя? – останавливаясь и резко поворотившись к Гориславу, прошипел Егорыч.

– Горислав Игоревич. Можно просто – Горислав.

– Слышь-ка, Горислав! Может, ты там у себя в Москве как есть большой ученый, а здесь, поганский царь, я и хозяин и профессор… Доходчиво говорю?

– Вполне внятно, но не совсем понятно.

– Ты на охоту со мной хочешь идти или как?!

– Хочу…

– Ну тогда, значит, иди и не бухти, понял? – отрезал дед и решительно шагнул в лес.

– А Белку чего не взяли? – никак не унимался Костромиров.

– Тьфу ты, поганский царь! Нешто ты и на льва с псами охотился? Мы амбу чего, подстрелить хотим или так – вспугнуть просто?.. Иди и помалкивай!

Не найдясь чего возразить, Горислав замолчал, пристраиваясь Егорычу в спину.

Они уже скрылись в лесу, когда с чердака охотничьего дома соскользнула чья-то неразличимая в темноте фигура, юркнула в дверь, через некоторое время появилась снова и последовала за ними по пятам.

В лесу было тихо, как в склепе, а поскольку луну и звезды скрывали кроны деревьев, то почти также темно. Но старый охотник, не останавливаясь и не оборачиваясь, шел вперед, уверенно обходя то и дело преграждавшие им путь упавшие стволы. По прошествии нескольких минут Костромиров тоже наконец стал различать у себя под ногами едва заметную извилистую тропку, серпантином петлявшую между завалами и оврагами.

Так они шли час или два, а может, и все три – чувства времени и расстояния совершенно покинули Горислава; ночная тишина нарушалась лишь однообразным писком великого множества очень мелких, но страшно кусачих кровососущих тварей, да редким уханьем филина; пару раз буквально в нескольких метрах от них раздавались шум и треск сучьев, быстро удалявшиеся прочь и тонувшие где-то в лесной тьме, словно в вате, – видимо, они поднимали с лежки каких-то крупных зверей: изюбра, кабана, а может, и медведя.

Вдруг чаща начала редеть и тропа уперлась в небольшую, поросшую папоротником полянку. За поляной смутно угадывались очертания высоких гор. Антон Егорович остановился.

– Тут заляжем, – распорядился он шепотом.

– Почему именно здесь? – решился спросить Костромиров.

– Я тут с вечера заприметил тушу кабарги, вон там, слева, в кустах лежит, у болота. По всем видимостям, амба задрал. Да не доел. И ветками, бестия, забросал сверху! Значит, непременно скоро вернется… А мы его как раз встретим туточки. Понял теперь? Ну все, лежи тихо! …На-ка вот, одень, чтобы гнус не зажрал.

Старик достал из котомки и протянул Гориславу шляпу с сеткой-накомарником, после чего удобно устроился между двух корней разлапистой даурской березы; ружье он прислонил тут же, к стволу. Костромиров, держа свой карабин на коленях, привалился к пню и стал ждать, чутко прислушиваясь к каждому ночному звуку. Но все было спокойно; слышалось лишь мерное дыхание Егорыча, стрекот кузнечиков в траве, да негромкое лягушачье кваканье доносилось с края поляны… С гудением пронесся мимо какой-то крупный жук…

Костромиров с огромным трудом заставлял себя сидеть без движения – искусанные комарами шея, лицо и руки страшно зудели, а слишком поздно выданный вредным стариком накомарник помогал слабо – если крупным насекомым он еще как-то препятствовал, то проклятый мокрец – мельчайшая, невидимая глазу мошка, легко проникая сквозь сетку, забивалась в волосы, лезла в глаза, нос и уши; через какое-то время у Горислава уже все тело горело огнем, а на лицо словно бы легла колючая паутина… Эх, сейчас бы трубочку раскурить, подумал он. Но об этом, конечно, не могло быть и речи…

Постепенно стало светать, и вокруг обозначились контуры пока еще одноцветных, но уже вполне различимых предметов – деревьев, кустов, скал. Медленно, одна за другой угасали звезды, но небо оставалось сумрачно-серым, а потом еще и дождь зарядил – мелкий, нудный. Впрочем, Костромиров воспринял его с облегчением, поскольку гнуса сразу сделалось меньше.

Слушая однозвучное стрекотание кузнечиков и отдаленное лягушачье кваканье, Горислав даже начал задремывать… как вдруг откуда-то со стороны болота донесся резкий всхлип выпи… Внезапно умерли все звуки: неугомонные до того квакши смолкли, будто подавились; стих стрекот насекомых… Едкая, зевотная тишь сгустилась над лесом…

Костромиров заметил, как Егорыч медленно-медленно протянул руку и взял ружье. Он тоже изготовился.

Сколько они просидели так, в зловещей тишине и в полной неподвижности, Горислав не знал – время для него будто бы остановилось. И тут послышался легкий – на грани слышимости – шорох… Но шорох шел не с болота, где лежала кабарга, – его источник находился где-то за их спинами! Странная истома сковала тело Костромирова, он буквально заставил себя повернуть голову и…

Гигантская, четырехметровая кошка недвижно стояла позади них, на расстоянии всего пяти-шести шагов, и пристально их рассматривала… Животное было царственно красиво: белоснежная манишка, горделивая осанка, глаза как жидкое золото…

Целую минуту зверь, замерев, смотрел на охотников, они тоже будто окаменели. А потом тигр, сердито топорща усы, ощерил клыки и издал ворчание – столь глубокое и проникновенное, что кровь так и застыла в жилах!

Боковым зрением Горислав заметил, как Егорыч поднимает свое ружье, но одновременно со всей ясностью осознал: ему не успеть – слишком поздно, потому что тигр уже прыгнул – и прыгнул прямо на них!

В следующее мгновение массивная, трехсоткилограммовая туша зверя легко пронеслась над головами охотников, в два прыжка преодолела поляну и исчезла в высоких тростниковых зарослях.

Со стороны болота до них еще раз донеслось похожее на отдаленный гром рычание, а потом все разом смолкло и успокоилось.

– Играет он с нами, что ли? – выдохнул Костромиров, когда сердце вновь начало биться.

– …Может, и играет… На то же он и кот… – после продолжительной паузы ответил Антон Егорович. – …Обхитрил нас амба, факт. А хотел бы задрать – это ты прав, – доедал бы уже… Ладно, уходим! – решительно заявил он, с тяжелым кряхтением поднимаясь на ноги. – Сегодня нам его, поганский царь, не достать.

Тигр оставил на влажной земле четкие следы лап, и, судя по их глубине, он пробыл здесь, прямо за их спинами, достаточно долго. А по пути обратно охотников ожидало еще одно малоприятное открытие: следы кошачьих лап остались и на тропке, по которой они пришли. Это значило, что тигр чуть ли не с самого начала следил за ними и крался по пятам! Но почему тогда не напал?

Шагавший впереди Егорыч вид имел озадаченный и отчасти даже потерянный; Горислав также пребывал в глубокой задумчивости.

– Не пойму я чего-то… – бормотал себе под нос старик. – Зверь, по всему видать, не больной, здоровый… шерсть, вона, какая гладкая да блескучая. И не раненый, кажись… С чего бы ему людоедствовать? Нас опять же не тронул… Не пойму…

– О чем вы, Антон Егорович? – спросил его Костромиров.

– Я говорю, никак не возьму в толк, зачем он людоедствует…

– Что значит – зачем? – не понял Горислав.

– А то и значит… по природе-то своей тигры – не людоеды. И человека отродясь не трогают. Вот если амба был ранен… да выжил – вот тогда, да – обид они не забывают. Еще такое случается, когда зверь совсем старый… или больной – в общем, на лесную дичь охотиться уже не в силах; человека-то задрать куда проще, чем, скажем, кабаргу или кабана того же… Но наш-то, наш – ты сам видал: молодой, здоровый. Чего ему не хватало?

– Знаете что, Антон Егорович, – неожиданно заявил ученый, – я почти уверен, что наш амба – не людоед. И не причастен к убийствам спелеологов.

– Эва! – Охотник даже остановился, с удивлением воззрившись на Горислава. – Не амба? А кто же?

– Имею сильное предчувствие, что скоро мы узнаем подлинного виновника.

Старик нахмурился, опустил голову и медленно, в сумрачном молчании побрел дальше.

Тем временем утро полностью вступило в свои права, и, судя по всему, день обещал быть ясным. В верхушках деревьев весело распевали птицы. При свете солнца мох, пестрые лишайники, изумрудно-зеленая листва и блестящая хвоя приняли вид нарядно-декоративный. А перевитые лианами лимонника, актинидии и амурского винограда стволы северных елей и пихт и вовсе смотрелись как-то… сюрреалистично.