- Да, я согласен с тобой, Мария. Как поэт и гражданин я не имею права лгать своему народу. Тогда так: «Я люблю тебя, Мексика, больше кактусового кексика».
- А вот это обидно, Антонио. Неужели ты совсем не ценишь мой кактусовый кекс с кактусовой корицей и кактусовым изюмом?
- Но все-таки Мексику я люблю несколько больше… хотя… А если так: «Я люблю тебя, Мексика, больше чем нашего песика Рексика».
- Какого Рексика, Антонио, у нас нет никакого песика?
- Это творческий домысел.
- А если приедет комиссия и выяснит, что никакого Рексика у нас нет?
- А мы заведем. Только какого-нибудь плохонького, чтобы я любил его заведомо меньше Мексики. Все, я посылаю. Считай, что тридцать сумочек у тебя в кармане.
- Да. Конечно, если тебя не засудят.
- Что? Нет, в тюрягу я больше не сяду.
- Антонио, ты не понял…
- Все я понял. Я ухожу. Дай мне пистолет и две тысячи песо, я сделаю пластическую операцию. В дверь я не пойду, меня там наверняка ждет засада. Прыгаю в окно. (Свист, удар, цокот копыт).
- Смотри-ка, ускакал. А ведь это была деревянная лошадка. Мой мексиканский Денис Давыдов. Если надо, я поеду за тобой в Сибирь.
- (Кричит издали). Не надо!
107.
- Антонио! Антонио!
- А! Что, Мария?
- Я поняла – так больше продолжаться не может. Нам нужно что-то решать.
- Да, Мария, я с тобой абсолютно согласен. А который час?
- Какое это имеет значение, когда решаются наши судьбы?
- Прости, Мария, конечно, никакого… а что нужно решать?
- Мы не можем так дальше жить. Судьба поставила нас перед выбором. Выбирай Антонио – либо ты, либо я!
- Ну, я не знаю, Мария… а если я выберу тебя?
- Буду я.
- А если меня?…
- Как это – тебя? Нет, Антонио, ты не можешь так поступить со мной, матерью двух твоих детей, не считая еще одного и хомячка Густаво.
- Хорошо, Мария, я выберу кого-нибудь другого… только надо понять, кто из нас придет первым…
- Что ты имеешь в виду, Антонио?
- Не знаю. Ты же сама просила, чтобы я выбрал, на кого поставить. Или нет?
- Не помню, Антонио. Мне так плохо, мне приснился страшный сон, а тут опять ты со своими лошадьми.
- Да, я веду себя, как негодяй. Мария, давай так: бросим две бумажки в шляпу, и наш попугай вытащит одну из них.
- Давай. Только у нас нет никакого попугая.
- А мы возьмем его у соседей, этих негодяев Хименесов. (Стучит в стену). Эй, негодяи Хименесы, просыпайтесь! Нам нужен ваш попугай Бенито. Он будет рукой судьбы.
- Не будет. Он сдох три дня назад. Тем более, что Бенито был не попугай, а бульдог.
- Вот негодяй, не мог сдохнуть на три дня позже. Ладно, пусть тянет хомячок Густаво. И если в бумажке все совпадет, то мы выиграем машину – я правильно понял?
- Наверно, Антонио. А почему ты не спишь?
- Не помню. А, меня разбудили эти негодяи Хименесы, чтобы сказать что умер их попугай бульдог Бенито.
- Вот негодяи! Завтра ночью мы им отомстим. А пока спи, Антонио.
108.
- Антонио!
- Да, Мария.
- А почему ты вчера назвал меня кривоногой дурой и стервой?
- По двум причинам. Во-первых, милые бранятся – только тешатся, а мне как раз захотелось потешиться. А, во-вторых, потому, что ты действительно кривоногая дура и стерва.
- Ну, допустим. А что именно ты себе тешишь, когда меня так называешь?
- Дурой и стервой? Да все!
- Ой, Антонио, так у тебя тешотка!
- Что такое?
- Ну, когда ты себе все время что-то тешишь.
- То-то я чувствую, что недомогаю. То есть, я почти все могаю, но немножко недо. Я знаю одно хорошее народное средство. Открой литровую бутылку текилы, налей в блюдечко пятьдесят грамм, намочи ватку и разотри меня. Остальное я выпью, чтобы не пропадало.
- А я?
- А ты уходи.
- Почему?
- Мне может не помочь, и я умру. Не хочу, чтобы ты видела, как я страдаю.
- Тогда я позову священника.
- Зачем? Что, я не выпью один девятьсот пятьдесят грамм текилы? Дура кривоногая!
- Что?
- Ничего. Иди уже. Дай умереть спокойно.
109.
- Мария!
- Да, Антонио.
- Мне кажется, я слышу зов предков.
- И что он тебе подсказывает?
- Что надо подняться к дедушке, по-моему, это он меня зовет.
- Зачем, ведь мы были у него всего месяц назад?
- Наверное, ему что-нибудь нужно.
- Что ему может быть нужно? Он просто спекулирует на нашей любви. Вспомни, в прошлый раз, когда мы пришли к нему, мы принесли ему банан, бутерброд с кактусовым маслом и леденец, а этот негодяй даже не сказал спасибо.
- Ну, во-первых, он немой, а во-вторых, когда мы вошли, он спал, и, пока мы ждали, что он проснется, ты все съела.
- Ну, положим, банан съел ты.
- Конечно, буду я ждать, пока проснется твой дедушка!
- Как это – мой? Это твой дедушка.
- Мой?! Да у меня вообще никогда не было дедушки.
- А кто же тогда у нас наверху?
- Не знаю. Но я помню, что его внесли вместе с мебелью, когда мы въезжали в эту квартиру двадцать лет назад.
- Так нам его подкинули! Вот негодяи – эти мексиканцы: рожают дедушек, а потом подкидывают их порядочным людям.
- Мария, а давай сдадим его в дом малютки.
- Но он же дедушка.
- Зато довольно маленький. И наверняка какая-нибудь семья, которая не может иметь дедушек, его удедит… удедерит… удедушкит.
- Какой ты у меня умный… и человечный!
110.
- Антонио! Куда это ты так тихо крадешься?
- Я не крадусь, я иду.
- Куда?
- На войну.
- Но ведь никакой войны сейчас нет!
- Правильно, сейчас – нет. Все ждут меня… в смысле, в любой момент она может начаться.
- А кто хочет на нас напасть?
- Да кто угодно! Например, Ирландия.
- А почему?
- Ну, как?… У нас большая страна, а у них маленькая. И потом, мы придумали текилу, а они любят выпить.
- Но они же придумали виски.
- Да, но у них уже заканчивается.
- А это что?
- Это бутылки с зажигательной смесью, чтобы смешивать, а потом зажигать… поджигать вражеские танки. Вдруг эти негодяи ирландцы смогут доплыть до нас из Ирландии в танках… вряд ли, конечно, но мы должны быть готовы ко всему…
- А что это за квадратные пакетики с колечками внутри?
- Это кольца от гранаты. Вот это красное с запахом клубники – основное, а это с пупырышками – запасное, если граната не раскроется… не взорвется.
- А зачем ты так сильно надушился?
- Мы же будем сидеть в засаде – чтобы нас не нашли вражеские собаки. А этот запах отбивает у них всякое желание нюхать. Все, Мария, спи, я вернусь завтра, надеюсь, что мы победим этих негодяев несколько раз. (Напевает). Темная ночь, только пули свистят по степи…
111.
- Антонио!
- Да, Мария.
- Как ты думаешь, а среди животных тоже бывают негодяи?
- Еще бы! Особенно птицы. Кто, кроме законченных негодяев мог так обгадить памятник Хуану Родригесу Чистоплотному, прозванному так за то, что этот негодяй ввел налог на мусор и мылся три раза в день, от чего и умер.
- От налогов, или от мытья?
- От того и от другого. И еще от старости.
- С другой стороны, он тоже был порядочный негодяй. Во-первых, стоит посредине площади, и все должны его объезжать, а во-вторых, мы теперь вынуждены платить полтора песо в месяц налога на мусор. Да за это я бы сама нагадила ему на голову, если бы он был жив.
- А то, что птицы нас будят рано утром своими криками? А то, что журавли едят лягушек, как эти негодяи французы? А чайки рыб? Не выгораживай этих негодяев.
- Рыбы, кстати, тоже хороши – жрут всякую дрянь, а мы потом вынуждены это есть, да еще и с удовольствием.
- Да, или возьмем, к примеру, макак…
- Нет, макак мы брать не будем. У нас и так в квартире мыши, тараканы и мухи. С меня хватит.
- Мария…
- Пусть я дура, но макак мы возьмем только через мой труп!
- О, какой неожиданный, но приятный поворот. А ну-ка…
- Антонио, зачем ты взял гантелю? Ты же не занимался уже 14 лет?
- Ошибаешься, Мария, этим я занимался только вчера, когда бил тебя сковородкой.
- Не надо, Антонио, не надо!
- Макаки ей не понравились! Ты от них произошла, сволочь неблагодарная!
112.
- Мария!
- Да, Антонио.
- Я решил начать качаться.
- Не надо, Антонио. Ты уже вчера качался на стуле, упал и разбил вазу.
- Ты не поняла, Мария. Я хочу качаться, чтобы быть сильным и здоровым.
- Все я поняла. Это бредовая мысль. Твой дедушка всю жизнь качался в гамаке, и, в результате у него закружилась голова, его стошнило, и он умер, захлебнувшись. Ты хочешь, чтобы и с тобой случилось то же самое? А что буду делать я с тремя детьми, а, главное, с этой сломанной шваброй? Кто ее починит?
- Не в этом смысле, Мария. Ты видела, как накачался этот негодяй, наш сосед?
- Спасибо, Антонио, видела. В этом смысле ты на дне рождения у Лопесов накачался не меньше. Залез в клетку к попугаю и клюнул его в глаз, а потом еще всю дорогу домой шел и качался.
- Не тот сосед, Мария, не Хорхе, а Рамос Диас… ну, этот красивый молодой негодяй с четвертого этажа. Новый жилец.
- Он уже не жилец. Он занимался штангой, на него упал блин и он впал в кому.
- Какая ужасная, блин, трагедия. Пойду, возьму его гантели, пока их не свистнул кто-нибудь из этих негодяев – наших соседей.
- Да, и будем заниматься спортом! А то «качаться, качаться»!
- Или все-таки кидать их с восьмого этажа в прохожих, ведь это так весело?
- Ура, Антонио, конечно, кидать! Ура, ура, у нас есть занятие на целый вечер!
113.
- Мария, как я соскучился по нашим детям! Где они, наши птенчики?
- В соседней комнате, курят марихуану. Вот уже три дня.
- Три дня – а я уже соскучился. Какой я все-таки добрый… и…
- Усатый?
- Нет. Я…
- Толстый?
- Нет! То есть, да, но не в этом дело. Я… подожди, Мария,… я соскучившийся!
- Какой ты многогранный, Антонио – добрый, усатый, толстый и соскучившийся.
- Я вообще талантлив и могу делать много вещей одновременно. Вот, например, сейчас – я смотрю телевизор, разговариваю с тобой, пью текилу и скучаю. А еще говорят – Юлий Цезарь, Юлий Цезарь!
- Ты лучше! Помнишь, когда мы ездили в Акапулько, ты одновременно спал, храпел, потел, видел сон, падал с верхней полки, кричал и ругался матом и разбил чашку…
- И при этом я еще ехал на поезде!… А о чем мы говорили?
- Не помню.
- А я помню – мы говорили о текиле. Тащи ее сюда, я буду ее одновременно пить, закусывать, занюхивать, пьянеть, петь песни, плакать и, конечно, скучать по нашим деткам. Где-то они сейчас, наши птенчики?
114.
- Антонио, послушай, а кто такой Гегель?
- Ну, Гегель – это тот же Гоголь, только люди об этом не знают и называют его Гегелем.
- А, понятно. А кто такой Гоголь?
- А это человек, который вместе с Моголем изобрел некий напиток. Так и называется – Гоголь-Моголь. Ну, как Гей-Люссак.
- Люссак был геем?
- Нет, это его партнер был геем, а он был просто Люссак.
- Подожди, если партнером Люссака был гей, значит и сам Люссак тоже гей.
- Да, ты права, Мария. В любом случае, их именем назван какой-то закон. Скорее всего, разрешающий однополые браки. А почему ты спрашиваешь?
- Я читаю справочник «Знаменитые люди со странными фамилиями». Вот смотри – Артур Шопенгауэр. Как ты думаешь, кто это?
- Ну, Артур – это один армянин, который торгует мандаринами на базаре, Шопен – это композитор, а Гауэр – это непроизносимая часть фамилии Шопена.
- А почему она не произносится?
- На этом настояли люди, которые не любят буквы «г», «а», «у», «э» и «р».
- А что настояли?
- Некий напиток. Скорее всего гоголь-моголь, который еще некоторые по ошибке называют гегель-мегель.
- Спасибо, Антонио, ты мне все объяснил. У меня все так четко разложилось в голове, что она сейчас лопнет.
- Иди, поспи, моя близкая… в смысле, недалекая.
115.
- Мария!
- Да, Антонио.
- Я тут подумал, ведь у нас с тобой типичный неравный брак.
- Как это, Антонио?
- Ну, смотри. Во-первых, ты весишь 140 килограмм, а я 85. У тебя 44 размер ноги, а у меня 39-й. И потом, я умный, а ты… ну, сама знаешь.
- Зато у тебя есть усы, и у меня тоже.
- Это правда. Но у тебя есть еще и борода. И самое главное – ты женщина, а я мужчина. А в равном браке все должно быть наоборот.
- Антонио, ты ошибаешься, неравный брак – это разный социальный статус и состояние.
- Я об этом и говорю. Мое состояние принципиально отличается от твоего. Ты – толстая дура, а мне уже хорошо; а допью эту бутылку – и будет еще лучше.
- Антонио, ты что, совсем ничего не понимаешь?
- Ну, почему, пока понимаю. А вот через полчаса уже действительно перестану.
- Тебе надо записаться в «Общество анонимных алкоголиков».
- О, отличная идея! Я там давно не был. Там так хорошо – никто не представляется, но все сильно выпивают. Так, про неравный брак мы поговорили, про Изольду я тебе и не собирался ничего рассказывать, а про анонимных алкоголиков ты сама завела разговор, так что я не виноват. Ну, все, я пошел, моя неравная.
- Антонио, но ведь мы собирались посвятить этот день уборке.
- И что нам мешает это сделать? Посвящаю этот день уборке. Ну, и военно-морскому флоту. До вечера, Мария!
116.
- Антонио!
- Да, Мария.
- Вчера приходили хозяева квартиры и сказали, что мы не платим им уже три месяца.
- Открыли Америку! Я и сам это прекрасно знаю. Зачем было ради этого приходить? Я знаю даже то, чего они не знают – мы не будем платить им еще минимум три месяца.
- Но они пообещали нас выселить.
- А вот это просто глупо. Кто тогда заплатит им за 6 месяцев? Пушкин?
- Какой Пушкин, Антонио?
- Ну, это какой-то странный человек, который всем платит за квартиру и выносит мусор. К сожалению, он делает это только в России.
- Антонио, но, все-таки, что делать с хозяевами квартиры? С этими негодяями, которые не ценят, что мы убираем их квартиру, поливаем их цветы…
- Ну, положим, квартиру ты в последний раз убирала, еще когда мы жили на другой квартире, а цветы ты бы лучше не поливала…
- Кто же знал, что у них в этой бутылке уксус? И потом, они же не сказали, чем поливать. Если бы я была дура, я бы сразу полила их уксусом, а не через два дня по ошибке.
- А давай расскажем полиции, что они хранят в нашей квартире марихуану, и их посадят.
- Но это же твоя марихуана. И, потом, полиция придет и конфискует.
- Вот еще! Я перепрячу ее в другое место.
- Но тогда полиции не за что будет их арестовывать.
- Н-да, замкнутый круг, как всегда. Лягу поспать, во сне мне всегда приходят прекрасные мысли. Как Менделееву.
- А кто это?
- Это какой-то человек, который спал, а ему на голову периодически падала какая-то таблица со стены. И он что-то придумал.
- Что придумал – передвинуть кровать или перевесить таблицу?
- Не помню.
- Или как не платить за квартиру?
- Неважно. Спи, сейчас что-нибудь придумаем.
117.
- Антонио!
- Да, Мария.
- А давай поедем на экстремальный отдых. Будем сплавляться с водопада, прыгать с парашютом, спускаться на доске с гор…
- Знаешь что, Мария, экстремальнее, чем наша последняя поездка к твоей маме ничего не может быть. Ты поссорилась с ней в первую же минуту, и вы два часа ругались, пока я не решил вмешаться.
- Вот тут-то все и началось. Просто ты не должен был сразу пытаться убить маму топором.
- Сразу! Сначала я пытался ее задушить, но она спустила на меня доберманов, и мне пришлось их загрызть. Потом появились твои родственники и привязали меня к кровати, и я потратил минимум полчаса на то, чтобы перетереть веревку щетиной. И даже после этого я не сразу побежал за топором, а сначала побросал всех родственников в колодец.
- Да, хорошо, что мама успела выпрыгнуть из окна. Сломала два ребра и ногу, но все равно сумела уползти в курятник и затеряться там среди кур. А вот зачем ты выпрыгнул в окно…
- Я гнался за ней.
- Но это же было через четыре часа.
- Да? А вот этого я не помню. Видимо, в эти четыре часа я занимался чем-то очень важным. Ты не помнишь, чем?
- Ты пил текилу, матерился и ломал руками стаканы.
- Ну, вот.
- А потом ты пытался сдаться властям, кричал, что хочешь быть узником совести и согласен, чтобы тебя обменяли на ящик текилы.
- Знаешь, Мария, а я сейчас неожиданно понял, что мы таки хорошо отдохнули – есть что вспомнить. Может, опять поедем к твоей маме?
- Давай лучше к твоей. С ней интереснее – она моложе и быстрее бегает.
118.
- Антонио!
- Да, Мария.
- Я хочу поговорить с тобой без свидетелей.
- Хорошо, Мария, сейчас я выйду, и ты сможешь начать говорить.
- Но я же хочу поговорить с тобой.
- Тогда я стану свидетелем этого разговора. Определись, Мария, чего ты хочешь.
- Я хочу поговорить с тобой…
- Так…
- Но чтобы этого никто не слышал…
- Ага. Это бред, Мария. Как минимум я это услышу. Не говоря уже о тебе.
- А что же делать, Антонио?
- Давай заткнем себе уши, и никто ничего не услышит.
- А зачем тогда вообще что-то говорить?
- Ну, или так – я выйду, ты поговоришь со мной, а потом все мне расскажешь – как прошел разговор и о чем он был.
- Прекрасно, Антонио, иди… Ой, подожди… Я забыла, что я хотела тебе сказать.
- Мария!
- Вспомнила! Я хотела сказать, что я хочу с тобой поговорить.
- Так, Мария, я все придумал. Закрой глаза и никуда отсюда не уходи. Где-то тут была моя любимая чугунная сковородка.
119.
- Антонио!
- Да, Мария.
- Давай играть в «съедобное – несъедобное».
- Вот еще! Мы уже играли в это на прошлой неделе, когда я съел курицу, которую ты приготовила, а потом три часа жалел об этом в туалете. Так вот она была съедобная или нет?
- Я же тебе уже говорила, что я просто размораживала ее в микроволновке, а ты схватил и съел. И вообще, я про другое. Я буду называть слова, а ты будешь говорить, съедобное это, или нет.
- Мария, ты дура. Слово не может быть съедобным. Разве что в качестве духовной пищи. Но тогда оно должно быть очень духовным… например «святоапостольский».
- Что это, Антонио?
- Это что-то очень духовное… хотя и абсолютно непонятное.
- Подожди, Антонио, не надо так сложно. Вот, смотри – яблоко! Говори, съедобное или несъедобное.
- Несъедобное.
- Ну, Антонио, ты же сразу проиграл!
- Ничего подобного! Мы же с тобой вместе рвали яблоки в саду этого негодяя Касильяса, вспомни, какие они были – жесткие, кислые и червивые. И что, они после этого съедобные?
- Ну, хорошо. Тогда… чашка!
- Съедобное.
- А вот теперь ты точно проиграл.
- Нет, я не проиграл. Смотри. (Грызет).
- Н-да, ты меня убедил. Тогда… телефон… ой, нет, не надо… телевизор… тем более, не надо… А, вот – хомячок! Ну, наш хомячок Густаво.
- Зря ты это сказала, Мария. Бедный Густаво, я так его любил. (Грызет). О, оказывается, я его и так люблю.
- Господи, Антонио, наш хомячок!… С другой стороны, теперь его можно не кормить.
- Да, а весь корм съем я!!! (Грызет).
- Антонио, что с тобой?!
- У меня серьезно разыгрался аппетит. Пойду в комнату к нашему сыну, у этого негодяя были канарейки…
120.
- Антонио! Антонио!
- А! Что случилось, Мария?
- Антонио, мне срочно нужно это знать – сколько в одном часе километров?
- Ну, это же даже дети знают – шестьдесят… Что? Мария, ты что, дура? Откуда в часе километры?
- Как же, помнишь, тебя оштрафовали за то, что ты ехал со скоростью 120 км в час. Значит в часе в этот момент было 120 километров.
- Да, ты права, Мария. С другой стороны, от нашего дома до дачи 70 километров, а мы по пробкам доезжаем до нее за час. Значит, в часе бывает еще 70 километров. Н-да… но одно я знаю твердо: в миле полтора километра.
- А тогда сколько в миле часов?
- Смотря каких – настенных или наручных… Короче говоря, все в мире относительно. Ты же сама была продавщицей и знаешь, что в килограмме бывает то 900, то 800 граммов. Это все придумал Эйнштейн в своей теории относительности.
- Вот, негодяй, лучше бы придумал клюкву в сахаре!
- Но ее же уже придумали.
- Ну и что? Ее же все равно всегда не хватает. Так что ее можно было бы придумать и второй, и третий раз.