Когда семейные портреты были снова завернуты в большой носовой платок, мы пошли по узкой тропинке и добрались до уединенного места, обращенного к северу, где было больше лугов и меньше кустарника, и достигли кромки невысокой травы над скалистыми утесами, где глубокое море с шумом билось о берег, хотя ветер стих и чуть отступил от берега, а вода казалась совсем спокойной. В траве росла мята, какой не найти было больше нигде в мире. В воздухе был разлит тонкий аромат, и мы собирали ее, ветку за веткой, осторожно переступая, а миссис Тодд сжимала в руках благоухающий букет и предлагала мне понюхать.

— У нас ничего похожего на это нет, — сказала она, — право же, такой мяты нет во всем штате Мэн. Здесь и форма у веток правильная, а все остальное, что я видела, — это просто подделка. Верно ведь, прелесть? — И я отвечала ей вполне искренне.

— Вот, милочка моя, кроме мамы, я никому не показывала, как найти это место, оно для меня вроде как святое. Натан (мой муж) и я, мы очень любили сюда приходить, когда женихались и… — Она запыхалась и заговорила совсем тихо: — Когда он погиб, это случилось совсем близко от берега, он хотел пройти самым коротким проливом, вон там, между островами Скво, оттуда виден мыс, где мы все лето тогда мечтали.

Ни разу до того она не говорила со мной о своем муже, но теперь, когда она привела меня в это место, я почувствовала, что мы с ней близкие друзья.

— У нас это была только мечта, — сказала миссис Тодд, — я это поняла, когда он погиб. Я это знала, — и она зашептала, как на исповеди, — знала еще до того, как он стал ходить в море. Сердце свое я отдала еще до того, как увидела Натана, но он любил меня и сделал счастливой, и умер, так и не узнав того, что ему пришлось бы узнать, если б мы долго прожили вместе. С любовью получается очень странно. Нет, Натан так и не узнал, но мое-то сердце заныло, как только я с ним познакомилась. На свете больше таких женщин, которые хотят, чтобы их любили, чем таких, которые сами любят. Я провела здесь много счастливых часов. Натан мне всегда нравился, а он так и не узнал ничего. Но эта болотная мята всегда напоминает, как я сидела и слушала, а он говорил… и всегда напоминает мне о том, другом человеке.

Она отвернулась от меня и пошла дальше одна. В ее крупной, решительной фигуре было что-то одинокое, покинутое. Очень просто она могла бы быть Антигоной на Фиванской равнине.[98] Не часто доводится в шумном мире набрести на место, где случилось большое горе в большой тишине. Этой деревенской жительницей владело абсолютное, древнее горе. В ней как будто воскресла жившая некогда душа, с ее бедами и отрешенностью от повседневной жизни, с ее деревенской простотой, полной ароматов первозданных трав.

Я была не совсем новичком в собирании трав и спустя время, посидев, сколько было надо, чтобы додумать кое-какие новые мысли и перечитать с новым удовольствием кое-какие странички воспоминаний, собрала несколько букетиков, что и было моей целью, и наконец мы снова встретились выше по берегу в простом, повседневном мире, оставленном позади, когда мы спустились во владения болотной мяты. Вместе мы прошли по высокому краю поля и видели сотню парусов в бухте и дальше в море. Полдень давно миновал, и день кончался.

— Да, всех теперь тянет к берегу — мелкие суденышки и омаровые смаки, — сказала моя спутница. — Теперь надо побыть с мамой, попить чаю и собираться в обратный путь.

— Если на закате ветер уляжется, я могу и на веслах пристать вдвоем с Джонни, — сказала я успокоительно, она кивнула и пошла дальше, не спеша и не ускоряя шага, даже когда мы увидели Уильяма: он выглянул из-за угла дома, словно ища нас, махнул нам рукой и исчез.

— Смотрите-ка, Уильям на палубе, я и не знала, что мы еще сегодня увидимся! — воскликнула миссис Тодд. — Сейчас мама поставит чайник, у нее огонь уже разгорелся.

Я тоже заметила, что синий дым загустел, и тут мы обе ускорили шаг, а миссис Тодд стала рыться в сумке, чтобы найти дагерротипы и без задержки убрать их по местам.

ГЛАВА 11

Старые певцы

Уильям сидел на ступеньке, а его старушка мать готовила чай. Она дала мне в руку старинную стеклянную чайницу.

— Уильям, когда накрывал на стол, подумал, что вам будет интересно посмотреть. Это мой отец привез моей матери с острова Тобаго, а вот и пара прекрасных кружек, которые попали к нам вместе с нею. — Она открыла стеклянную дверцу шкафчика возле камина. — Это я называю моей лучшей посудой, — сказала она. — Вы бы рассмеялись, если б увидали, как мы наслаждаемся ею зимой, в воскресные вечера. Живем не как всегда, а устраиваем настоящий чай с гостями, и я всегда стряпаю сюрпризом что-нибудь вкусное и достаю какие-нибудь свои консервы, и мы говорим о том о сем и время проводим замечательно.

Миссис Тодд снисходительно улыбнулась и взглядом спросила меня, что я думаю о таком ребячестве.

— Хотела бы я побывать здесь как-нибудь в воскресенье вечером, — сказала я.

— Мы тут с Уильямом говорили о вас и думали, какой хороший нынче получился день, — сказала миссис Блекетт ласково и посмотрела на Уильяма, а он храбро поднял голову и кивнул. Я начала понимать, что друг перед другом он и его сестра не в силах лучше выразить свои чувства.

— А теперь вы с мамой спойте, — сказала миссис Тодд резко, прямо-таки скомандовала, и я посочувствовала Уильяму в его горестной растерянности.

— Сперва выпью чашечку чая, милая, — бодро отвечала миссис Блекетт, и мы принялись за чай и веселились, пока не выпили все до дна. Невозможно было не пожелать остаться на Зеленом острове навсегда, и я так и сказала.

— Я здесь очень счастлива и зимою и летом, — сказала старая миссис Блекетт. — Ни Уильям, ни я никогда не мечтаем о другом доме, правда, Уильям? Я рада, что вам здесь нравится, приезжайте еще, когда только вздумается. И прихватите Олмайру, хотя я всегда думаю, что Провидение правильно распорядилось, когда оставило ей через мужа хороший дом, самый для нее подходящий. Если бы ей предназначено было жить здесь, на Зеленом острове, она была бы очень беспокойной. Тебе хотелось побольше простора, верно, Олмайра? И жить в городке покрупнее, в местах, где много всего растет? Люди иногда дивятся, почему мы не живем вместе, может быть, мы когда и съедемся. — И по лицу ее пробежала тень печали и дурного предчувствия. — Время болезней и неудач никого не минует, но у Олмайры есть такая травка, которая всем помогает. — Она улыбнулась, и лицо ее опять просветлело.

— А есть и такая травка, что помогает всем, кроме тех, кто воображает себя больным, когда никакой болезни у них нет, — заявила миссис Тодд самым решительным образом. — Давай, Уильям, спой «Родина, милая Родина», а потом мама пусть споет нам «Купидона и пчелу».

И последовал прелестный сюрприз. Уильям переборол свою застенчивость и запел. Голос его был немного слабый и надтреснутый, как семейные дагерротипы, но пел он тенором, безупречно правильно и красиво. Никогда я не слышала, чтобы «Родину, милую Родину» пели так трогательно и серьезно. Это звучало как-то по-новому, и когда он замолк на минуту в конце одной строки и начал следующую, вступила старушка мать, и дальше они пели вместе, а она пропускала только самые высокие ноты, и тогда он делился с ней своим голосом и пел за нее, как будто она и не смолкала. То был единственный способ выразить себя для этого молчаливого мужчины, и слушать можно было без конца и просить еще и еще из старого шотландского наследства и лучшего, что уцелело от балладной музыки времен войны. Миссис Тодд зримо, а иногда и слышимо отбивала такт своей крупной ногой. Порой, когда слезы в моих глазах не застилали мне зрение, я видела и в ее глазах слезы. Но наконец песни кончились, и пришло время прощаться. Огромное удовольствие подошло к концу.

В то время как миссис Тодд увязывала сумку с травами, а Уильям пошел вниз готовить лодку и протрубить в рожок Джонни Баудену, который успел уже присоединиться к ловцам омаров с лодок, стоявших неподалеку от берега, миссис Блекетт приветливо распахнула дверь своей комнаты.

Я подошла к этой двери и подумала, как уютно выглядит ее комната с бело-розовым лоскутным одеялом на кровати и коричневыми некрашеными панелями стен.

— Заходите, милочка, — сказала она, — я хочу, чтобы вы посидели в моей старой качалке у окна. Отсюда самый лучший вид во всем доме, я часто здесь сижу — отдыхаю или когда захочется почитать.

На столике с лампой лежала много читанная красная Библия и очки миссис Блекетт в тяжелой серебряной оправе; на узком подоконнике — ее наперсток, а на столе аккуратно сложенная толстая полосатая рубашка, которую она шила сыну. Милые старые пальцы, прилежные стежки, сердце, породившее все, что нуждалось в любви, — вот где был домашний очаг, средоточие всего самого дорогого на Зеленом острове! Я сидела в качалке и чувствовала, что это — прибежище покоя, маленькая коричневая спаленка и мирный вид на поля, на море и небо.

Я подняла голову, и мы поглядели друг на друга без слов.

— С радостью буду вспоминать, как вы сегодня здесь сидели. Непременно приезжайте еще. И Уильяму было так приятно.

Ветер подгонял нас всю дорогу домой и не дал парусу обвиснуть, пока мы не подошли к самому берегу. В лодке у нас лежал щедрый улов омаров, и молодая картошка, которую погрузил Уильям, и то, что миссис Тодд гордо назвала полным бочонком соленой макрели, и когда мы пристали, пришлось договориться, чтобы все эти припасы доставили к ее дому на тачке.

Я никогда не забуду этот день на Зеленом острове. Когда мы ступили на сушу, Деннет-Лендинг показался мне большим и шумным, и попросту душным. Такова сила контрастов: ибо там было так тихо, что я, лежа в своей комнатке на первом этаже, слышала, как покрикивает козодой, а из садика миссис Тодд каждое дуновение морского бриза приносило чудесное благоухание.

ГЛАВА 12

Чужой парус

Если не считать нечастых гостей-островитян или живших подальше от берега, которых миссис Тодд кормила разок завтраком или обедом, мы все лето проводили с ней одни, а когда в конце июля наметились признаки вторжения и далеко на горизонте, как чужой парус, появилась некая миссис Фосдик, меня одолели неприятные предчувствия. Я жила в домике миссис Тодд так уютно и бездумно, как если бы этот дом был гораздо больше или представлял собой двойную раковину, в чьи несложные извилины мы с миссис Тодд могли бы прятаться на то время, пока какой-нибудь бродячий краб-отшельник в образе гостьи не находил маленькую «лишнюю» комнатку подходящей для себя. Наверное, изредка и какой-нибудь мореплаватель, выброшенный на необитаемый остров, с ужасом думает, что его могут спасти. Первое, что я испытала, узнав о миссис Фосдик, было эгоистичное чувство протеста; но я, как-никак, оставалась частичной хозяйкой школьного дома, где я всегда могла остаться одна, и я все же сочувствовала миссис Тодд, которая, предварительно поворчав для порядка, на самом деле радовалась перспективе принять у себя старого друга.

Около месяца мы узнавали всякие новости о миссис Фосдик — та, видимо, совершала нечто подобное поездке по округе королевы Елизаветы, торжественно объезжая дома своих знакомых. Приходило и уходило одно воскресенье за другим, и опять миссис Тодд бывала разочарована: она так надеялась встретить свою гостью в церкви и назначить день, когда начнется ее долгий визит. Но миссис Фосдик не была готова связать себя точной датой. Формула «как-нибудь на этой неделе», с точки зрения рачительной хозяйки дома, была слишком неопределенной, и миссис Тодд откладывала свои планы по сбору трав и проходила стадии ожидания, ложных надежд и отчаяния. Наконец она уверила себя, что миссис Фосдик, очевидно, забыла о своем обещании и воротилась домой, а дом ее, как туманно намекали, был где-то в Томастоне. Но однажды вечером, когда со стола было уже убрано после ужина и миссис Тодд сняла через голову свой объемистый передник и вышла прогуляться в сад, случилось неожиданное.

Она услышала стук колес и взволнованно крикнула мне, что по нашей улице едет миссис Фосдик.

— Может, она не ах как щепетильна, но с ней не соскучишься, — произнесла миссис Тодд торопливо и повернула прочь от калитки, до которой успела добежать. — Нет, щепетильности от нее не жди, но, по счастью, от вашего ужина остался маленький омар. Этот омар — прямо находка, миссис Фосдик могла бы из любезности появиться и час назад.

— Может, она уже поужинала, — рискнула я предположить, разделяя ее тревогу и сознавая, как у меня самой разыгрался аппетит после долгой прогулки. В Деннет-Лендинге происходило так мало неожиданного, что я была в волнении.

— Нет, они едут от Наума Брейтона. Наверно, хозяева были заняты на ферме и не смогли вовремя дать ей лошадь. Пойдемте тихонько, дорогая, и поставьте снова чайник, да подкиньте щепок, они мигом разгорятся. Я проведу ее прямо наверх, пусть разденется, а пока она будет рассказывать и снимать капор, вот вы все и успеете. Не хватало мне еще, чтобы она меня застала врасплох.

Миссис Фосдик была уже у калитки, и миссис Тодд повернулась, чтобы приветствовать ее с выражением крайнего удивления и радости.

— Батюшки мои, Сьюзен Фосдик! — услышала я ее возглас, громкий, свободный, словно она кричала через поле. — А я-то на тебя уже рукой махнула. Я уж боялась, что ты вместо меня к кому другому поехала. Ужинать-то ты ужинала?

— А вот и нет, Олмайра Тодд, — бодро отвечала нагруженная корзинками и узлами миссис Фосдик, распростившись с мальчиком, который ее привез. — Ужин я только понюхала. Всю дорогу мечтала, как выпью чашку твоего лучшего чая — этого «улонга»,[99] что ты держишь в комодике. А твоих располезных трав я не жалую.

— Этот чай я держу для священников, — весело откликнулась миссис Тодд. — Входи же, Сьюзен Фосдик, входи. Ты не изменилась ни вот на столько.

Они шли по дорожке рядом, смеясь, как девчонки, а я побежала на кухню раздуть огонь и проверить, хорошо ли убран от кошки омар, единственное, что осталось от позднего ужина. Однако в кухне нашлась и лесная малина, и хлеб, и масло, так что я успокоилась и стала с нетерпением ждать, когда и для меня начнется празднование этого визита. Ведь, как только наша гостья так честно попросила чаю «улонг», в воздухе сразу разлилось ощущение праздника.

И вот настала великая минута. Я была официально представлена у подножия лестницы, и обе подруги прошли в кухню, откуда послышался радушный звон посуды и помешивание ложечками в чайных чашках. Я сидела у окна в моей качалке с высокой спинкой с неразумным ощущением, будто меня забыли, как было у мальчика, что стоял у калитки в сказке Ханса Андерсена. По первому впечатлению миссис Фосдик не казалась наделенной большой светскостью. Это была маленькая старушка серьезного вида, все кивавшая головой, как птица. Меня нередко уверяли, что никто, как она, не умеет наносить визиты, словно это было высочайшим призванием, и все хотели ее видеть, но удавалось это немногим. И я заметила, что моей миссис Тодд льстит сознание, что ее общество выбрала эта выдающаяся женщина, которая «все это умеет». Что верно, так это то, что миссис Фосдик порождала у моей хозяйки и у меня теплое ощущение уюта и предвкушение чего-то приятного, словно имела гипнотическое влияние на всех окружающих.

Подруги не появлялись по крайней мере час. Я слышала их голоса, то громкие, то тихие, когда они переходили с общих тем на конфиденциальные. Наконец миссис Тодд соблаговолила вспомнить обо мне и вернулась, церемонно постучав в мою дверь, прежде чем войти в сопровождении миниатюрной гостьи. Она вела миссис Фосдик за руку, словно та была молода и стеснительна, и тихонько подталкивала ее вперед.

— Вот, не знаю, придетесь ли вы друг другу по душе или нет, этого никто не может сказать, подойдете ли вы друг другу; но надеюсь, что как-то вы договоритесь, раз обе знаете жизнь. Вы можете рассказать миссис Фосдик, как мы на днях навестили их там, на Зеленом острове. Она с мамой была хорошо знакома. А я пока приберу в кухне после ужина и замешу тесто, если вы обе меня извините. Вы, когда наговоритесь, приходите и составьте мне компанию, либо одна из вас, либо обе. — И миссис Тодд, крупная и приветливая, исчезла и оставила нас одних.

Будучи снабжены не только темой для разговора, но и убежищем на кухне в случае несовместимости, мы с миссис Фосдик уселись и приготовились узнать друг о друге возможно больше. Я скоро узнала, что она, подобно многим другим старым женщинам на побережье, часть жизни провела в море и полна здорового любопытства путешественницы и всевозможных сведений. К тому времени, когда мы решили, что не будет нескромным присоединиться к нашей хозяйке, мы уже были закадычными друзьями.

Начало визита было подобно приливу, и невозможно было, как шепнула мне миссис Тодд, не порадоваться тому, что этот визит начался, — словно все мы ощутили вдруг биение возродившего бурный ток жизни родника. Миссис Фосдик была матерью многих сыновей и дочерей — моряков и моряцких жен, и почти все они умерли раньше нее. Я скоро узнала, более или менее подробно, историю всех их приключений и злоключений, и темы интимного характера замалчивались не больше, чем если бы я была раковиной на каминной полке. Миссис Фосдик была не лишена чувства собственного достоинства и изящества. Одета она была модно, но то была тщательно сбереженная провинциальная мода возрастом в несколько лет. Неожиданные примеры другой, более современной осведомленности говорили о том, что ее можно назвать женщиной светской.

А вот миссис Тодд в мудрости своей была сама искренность. Она могла принадлежать любой эпохе, как идиллии Феокрита.[100] Но если она всегда понимала миссис Фосдик, то много повидавшая паломница не всегда понимала нашу миссис Тодд.

В тот первый вечер мои приятельницы погрузились в бескрайнее море воспоминаний и новостей из личной жизни. Миссис Фосдик до нас гостила в семье, владевшей той фермой, где она родилась, и повидала там все, в тени и на солнце, до малейшего уголка; но когда она сказала, что это, может быть, было в последний раз, я уловила по ее тону, что она ждет возражений, и миссис Тодд не замедлила их высказать.

— Олмайра, — сказала миссис Фосдик печально, — говори что хочешь, но я ведь одна из девяти сестер и братьев, которые там росли, а теперь все умерли, кроме меня.

— А твоя сестра Дейли неужели тоже скончалась? Нет, Луиза не могла умереть! — возмущенно воскликнула миссис Тодд. — Я ведь не слышала об этом!

— Да, отдала Богу душу в октябре прошлого года в Линне. Она ведь жила в штате Вермонт, но тут как раз гостила у своей младшей дочери. Луиза — единственная из моей семьи, на чьих похоронах я не могла быть, но это чистая случайность. Все остальные покоятся возле старого дома. Я тогда подумала, как дурно было не привезти ее туда же, но потом я узнала, что там воздвигли роскошный памятник, а ведь моя сестра Дейли особенно ценила красоту. Она только за неделю до смерти побывала там и так восхищалась памятником, что никто не сомневался в ее желаниях.

— Значит, она правда умерла и похоронена в Линне, — повторила миссис Тодд как бы для того, чтобы запечатлеть этот печальный факт в своей памяти. — Она была на несколько лет моложе, чем мы с тобой. Помню, как она первый раз пошла в школу. Это был первый год, что мама отдала меня жить к тете Тофем, а как-то в понедельник утром ты привела маленькую Луизу в школу, в розовом платье с длинными локонами, и она сидела между нами и вдруг заплакала, и после этого в переменку учительница отправила нас домой.

— Она испугалась, что в школе было столько ребят. Дома в то время были мы с ней да братец Джон. Старшие мальчики ушли в море с отцом, а остальные еще не родились, — объяснила миссис Фосдик. — А в следующую осень мы все вместе отправились в путешествие. Мать, как говорится, до последней минуты не знала, отправляться ли, но очередной младенец родился как раз вовремя, а потом надолго наступило ненастье, так что мать совсем оправилась до того, как пора было отправляться, и мы все тронулись с места. Помню, моя одежда вся осталась в корзине, куда мать переложила ее из моего комода и забыла на берегу. Своих вещей, таких, что она захотела бы перешить для меня, у нее не нашлось. Так что когда мое платье сносилось, она обрядила меня в запасной костюм Джона, куртку и штаны. Мне было всего восемь лет, а Джону около семи, и он был крупный не по годам. Как только мы зашли в порт, она спустилась на берег и приодела меня, но потом направились мы в сторону Ост-Индии и очень долго находились в море, так что я могла не обращать внимания на одежду навырост, и я грустно ковыляла в ней по палубе, каждую минуту наступая себе на подол, словно молодость прошла и сгинула. Больше всего мне нравились штаны: я в них влезала на мачты и пугала мать до того, что она поклялась, что больше никогда не возьмет меня в море.

По вежливой рассеянной улыбке миссис Тодд я поняла, что этот рассказ она уже слышала.

— Маленькая Луиза была красивая девочка, да, я всегда находила ее очень хорошенькой, — сказала миссис Тодд. — В те дни она была прелесть. Она пошла в твою мать, а остальные у вас были похожи на отцову родню.

— Правильно, — согласилась миссис Фосдик, упорно раскачиваясь в качалке. — До чего же приятно поговорить со старой знакомой, которая знает то же, что и ты знаешь. Сейчас встречаешь столько этих новых людей, у которых как будто нет ни прошлого, ни будущего. У разговора корни должны быть в прошлом, не то приходится объяснять каждое свое слово, а это так утомительно.

У миссис Тодд вырвался легкий смешок.

— Да, старые друзья самое лучшее, разве что найдешь кого нового, кто годится на место старого, — сказала она, и мы с нею ласково переглянулись, но миссис Фосдик этого не могла понять, она ведь вошла в этот дом последней.

ГЛАВА 13

Бедная Джоанна

Однажды вечером слух мой уловил загадочное упоминание миссис Тодд об острове Мусорная Куча. Вечер был холодный, с северо-восточным дождем, и я в первый раз затопила у себя в комнате франклинову печку[101] и пригласила двух моих приятельниц зайти и составить мне компанию. Погода подсказала миссис Тодд, что пора запастись каплями от кашля, и она натаскала множество темных и сухих трав из темных и сухих углов, так что теперь их едкая пыль и запахи сливались в мощный аромат колосистой мяты, который шел из кухни, из булькающего котла с отваром. Она сказала, что отвар готов, совсем готов, она нарочно оставила его постудить, и взяла свое вязание, потому что миссис Фосдик тоже вязала. Они сидели в двух качалках, маленькая женщина и большая, но время от времени я замечала, что мысли миссис Тодд возвращаются к каплям от кашля. Время собирать травы было на исходе, наступало время варить сиропы и прочие сладости.

От жары у открытого огня меня клонило в сон, но что-то сказанное миссис Тодд про остров Мусорная Куча пробудило мой интерес. Я ждала, не скажет ли она что-нибудь еще, а потом выбрала кружной путь — сказала то, что давно вертелось на языке: как мне жаль, что семейство с Зеленого острова, мать миссис Тодд и ее брат Уильям, не проводят вечер с нами.

Миссис Тодд улыбнулась и постучала по подлокотнику качалки.

— Уильям мог бы испугаться до смерти, — предостерегла она меня, и миссис Фосдик упомянула о своем намерении съездить на Зеленый остров дня на два, на три, если при таком ветре зыбь не будет слишком сильной.

— А где остров Мусорная Куча? — рискнула я спросить, улучив минутку.

— Где-то на северо-восток, милях в трех от Зеленого острова, совсем близко от берега, примерно милях в восьми отсюда. Вы там не бывали, милочка. Это место в стороне от проезжих путей, а уж высаживаться там — хуже не придумаешь.

— Ну еще бы, — согласилась миссис Фосдик, разглаживая свой черный шелковый передник, — а место очень интересное; когда там побываешь, так и тянет туда снова. У индейцев оно считалось священным. Там и теперь, если поискать, можно найти их каменные орудия. И есть прекрасный родник. Из стариков кое-кто побаивается этого острова. Да, я помню время, когда про него рассказывали всякие диковинные истории. Кто говорил, что у индейцев остров этот считался волшебным и жил там один старый вождь, который повелевал ветрами. А кто вспоминал старинное поверье, будто индейцы спустились там некогда с гор и оставили пленника. Без лодки, а плыть оттуда на Черный остров слишком далеко. Вот он там и жил, пока не умер.

— Я слышала, что он и после смерти бродил по острову, — мрачно вставила миссис Тодд, — и кто поглазастее, встречал его там иногда, по виду сущий призрак, похожий на тех, около Северного полюса, о которых капитан Литлпейдж рассказывает. Так или иначе, индейцы на острове были, и сейчас еще там можно увидеть кучи мусора, по которым остров назвали, к тому же я слыхала, что тамошние индейцы были людоедами, но в это я никогда не верила. На побережье Мэна никогда не было людоедов. Здесь люди мирные.

— Да, это верно! — воскликнула миссис Фосдик. — Вы бы посмотрели, каких я в молодости накрашенных дикарей видела на островах Семи морей! Вот когда интересно было путешествовать — в прежние китобойные времена!

— Китобойный рейс, вероятно, был скучен для леди, — возразила миссис Тодд. — В многолюдные порты не заглядывали, смешанных грузов не перевозили. Для себя я никогда не мечтала о китобойном рейсе.

— Я, когда возвращалась, чувствовала себя, как будто отстала от века. Но интересно было очень, и мы всегда хорошо наживались за время рейса, и когда попадали на берег, становились богачами. Я любила разнообразие. Подумать только, как времена изменились, как мало осталось моряцких семей! Сколько диковинных людей тут жило, Олмайра, когда мы были молодые. А теперь все стали, как все, не над кем посмеяться, не о ком поплакать!

Мне казалось, что в районе Деннет-Лендинга еще остались самобытные характеры, но перебивать не хотелось.

— Да, — продолжала миссис Тодд, немного поразмыслив, — в прежнее время на побережье Деннет-Лендинга жило много любопытных образчиков человеческой природы. Тогда у людей было больше энергии, и у многих энергия принимала странные формы. Нынче молодые все подражают другим, обезьянничают, до смерти боятся, как бы чем не выделиться, старики — те молятся о возможности как-то отличиться.

— Сколько лет я не слышала этого словечка «обезьянничать», — засмеялась миссис Фосдик. — Так моя бабушка любила говорить. Нет, я не о таких думаю, а о тех странных созданиях, которые бродили по округе. Теперь их не видно, как и тех, что сидели взаперти с какой-нибудь странной фантазией.

Я опять подумала про капитана Литлпейджа, но мои собеседницы больше не вспомнили о нем, а на Зеленом острове жил братец Уильям, которого мы все три знали.

— Я недавно вспомнила про бедную Джоанну, — неожиданно сказала миссис Фосдик, — до этого я очень давно о ней не думала. Мы с миссис Брейтон сидели как-то вместе и шили, и вдруг она мне на ум пришла. Вот была необычная женщина, правда? Раз уж о ней заговорили, — и она повернулась ко мне, чтобы разъяснить, о чем речь, — была такая не то монахиня, не то отшельница, которая годами жила одна на острове Мусорная Куча. Мисс Джоанна Тодд ее звали, родственница покойного мужа миссис Тодд.

Я выказала интерес и увидала, что на нее внезапно нахлынули теплые чувства и несомненное желание скрыть их.

— И думать не хочу, что над Джоанной станут смеяться, — сказала она тревожно.

— Я и не собираюсь, — успокоила ее миссис Фосдик. — Неудача в любви — вот с чего все началось, но когда вспоминаешь, сразу ясно становится, что она с самого начала была обречена впасть в меланхолию. Она ушла от мира раз и навсегда, хотя женщина была состоятельная, а хотелось ей просто уйти от людей. Она решила, что ни с кем вместе жить не может и хочет быть свободной. Остров Мусорная Куча достался ей от отца, и сначала люди узнали, что она уехала туда жить и велела передать, что никто ей не нужен. Если только ветер и прилив бушевали, высадиться там было почти невозможно.

— А в какое время года это случилось? — спросила я.

— В самом конце лета, — ответила миссис Фосдик. — Нет, я никогда не смеялась над Джоанной, как некоторые. Она день и ночь только и думала, что об этом молодом человеке, и они должны были через месяц пожениться, а тут его околдовала одна девица, что жила у дальнего края бухты, и он женился на ней и уехал в Массачусетс. Говорили о нем плохо, некоторые считали, что он поначалу просто польстился на деньги Джоанны; но она-то отдала ему сердце, да и не так уж была молода. Вся ее надежда была на замужество, и чтобы был свой дом и было о ком заботиться. Она повела себя как птица, у которой гнездо разорили. В тот день, когда она узнала страшную новость, она была в неистовом горе, но на следующий день успокоилась, затихла, и взяла лошадь с фургоном, и уехала за четырнадцать миль к юристу, и подписала бумагу, передающую половину фермы ее брату. Она так сама себя наказала, потому что больше всего ей тогда хотелось повидать Эдварда.

Миссис Фосдик ерзала на месте, так ей не терпелось заговорить.

— Некоторые считали, что она с первыми холодами воротится, а она так и не воротилась, — сухо закончила миссис Тодд.

— А говорят, мужчины нелюбопытны, — презрительно фыркнула миссис Фосдик. — Да в ту осень вода возле Мусорной Кучи так и кипела от парусников! Раньше никогда не считалось, что это рыбное место. Многие выдумывали предлоги, чтобы пристать к берегу воды напиться, пока не подошла туда лодка, полная людей, а она вышла к ней навстречу и очень достойно и спокойно сказала, что ей было бы приятнее, если бы воду они стали брать на Черном острове или где-нибудь еще, а ее оставили бы в покое, разве что случится что-нибудь совсем уже непредвиденное.

Но был там один человек, который любил ее сызмальства. Он бы на ней женился, если б тот, другой, не стал ему поперек дороги, не заговорил с ней первым, а теперь он подходил к ее острову до рассвета, делал по пути крюк перед тем, как начать рыбачить, и бросал узелок на зеленый склон перед домом. Его сестра мне рассказывала, что удивлялась, как заботливо он отобрал разные нужные вещи, без каких женщина чувствовала бы себя обездоленной. Он вставал в лодке и смотрел, и видел, что весь день узелок лежал в траве нетронутым. Там были и другие лодки, ловили макрель. Но на следующий день с раннего утра его подарок исчезал. А он не загордился и однажды привез ей целый тюк всяких вещей, которые накупил в Портбенде; а когда наступила весна, доставил ей курочку с цыплятами в хорошенькой клетке. Много старых друзей помнили тогда про Джоанну. Но после первого года или двух все стали мало-помалу забывать о ней. Люди, вы знаете, жили тогда очень просто, — продолжала она, помолчав, потому что вязание ее в этот момент потребовало большой сосредоточенности.

— А остров большой? — спросила я. — Как она там зимой управляется?

— Акров тридцать, наверно, вместе со скалами, — отвечала миссис Тодд, очень серьезно вступая в этот разговор. — В бурю там нигде не укрыться от соленых брызг. Да, безвылазно жить там — радости мало. Но каждый остров чем-нибудь да приметен, у этого на южной стороне есть укромный заливчик, где водятся отменные устрицы, и большие кучи мусора защищают от ветра маленький домик, который построил ее отец, когда еще был совсем молодым. Говорят, что раньше там стоял другой дом, бревенчатый, и под ним был естественный погреб в скалах. Отец ее жил там по нескольку дней, и держал на якоре маленькую шлюпку и складывал в нее устриц, а когда она наполнялась — отвозил устриц в Портленд. Говорят, торговцы всегда хорошо платили ему, до того отменны были устрицы. Джоанна приезжала и подолгу гостила у него. Они всегда были друзьями, и она хорошо знала, какая там жизнь. Плавника там, надо думать, прибивало достаточно, а вся северная часть острова заросла хилым ельником, так что топлива у нее всегда хватало. Она очень любила работать в огороде, и в то первое лето взрыхлила там маленькое поле и сняла неплохой урожай картошки. Рыбу ловить она, конечно, умела, ну и моллюски всякие, и омары. В безлюдном месте у моря всегда можно хорошо прожить, а подальше от берега с голоду умрешь, если, конечно, ягоды не поспели. Ягод у Джоанны там было много, во всяком случае ежевика была, и росли кое-какие полезные травы. Раз я как-то побывала там, еще до того, как она туда сбежала, и помню отлично, что полыни там видимо-невидимо, а это неспроста: видно, какие-то люди еще до Тоддов там селились. Ведь полынь хорошо на обжитых местах растет, и думаю, что и там кусты полыни были вроде как надгробия. И котовник тоже любит обжитые места.

— Но мне что интересно узнать, — перебила ее миссис Фосдик. — Скажи-ка, Олмайра, где добывала она дрожжи — тесто ставить, из чего мастерила одежду, когда старая сносится, или там сумки разные, какие всякой женщине нужны?

— А как же без гостей? — подхватила миссис Тодд. — Джоанна была из тех, кто любит друзей. Долгие зимние вечера там, наверное, были так тоскливы!

— У нее были куры, — напомнила миссис Фосдик, мысленно обозрев эту печальную ситуацию. — Овец она не захотела держать после того первого сезона. Когда июньская трава сходила, пасти их было негде, и когда она в этом убедилась, то просто видеть не могла, как они страдают. А куры там прижились хорошо. Я помню, как-то весной проплывала на лодке, и там перед домом у нее стояли клетки на солнышке.

— Сколько времени прошло до того, как вы поехали туда со священником? Вы ведь были первые, кто ступил на тот берег повидать Джоанну.

Я в это время размышляла о прежних временах, когда допускалась такая степень личной свободы и такое добровольное отшельничество. Сердечное разочарование заставило бедную Джоанну Тодд поступить совершенно в духе средневековья. Женщины сдвинули свои стулья и говорили без умолку, словно забыв, что их слушают.

— Бедная Джоанна! — повторила миссис Тодд и печально покачала головой — есть, мол, такие вещи, о которых и говорить невозможно.

— Я назвала ее дурой, — объявила миссис Фосдик решительно, — но я жалела ее тогда, а теперь жалею еще больше. Другой священник, из тех, что проповедовал бы забвение себя и как идти к людям, чтобы излечиться от собственных бед, мог бы ей очень помочь, но пастор Диммик был не таков; человек доброжелательный, но не красноречивый. В то горькое время Джоанна, вероятно, не знала, чем себе помочь, и все, что она надумала, — это сбежать и спрятаться.

— Мама говорила, что не понимает, как Джоанна могла жить, когда не о ком заботиться, и надо самой себе готовить, и себя, беднягу, ублажать изо дня в день, — сказала миссис Тодд удрученно.

— У нее были куры, — мягко повторила миссис Фосдик. — Не иначе как вскоре они заменили ей людей. Нет, я никогда не осуждала Джоанну, как некоторые. Она очень глубоко чувствовала и просто не могла вынести такое горе. Теперь-то я это все понимаю, не то что в молодости.

— В прошлом для таких людей были уединенные монастыри, — сказала миссис Тодд, как будто, повздорив из-за Джоанны, они достигли теперь счастливой гармонии. Говорила она с какой-то новой открытостью и свободой. — О да, я была только рада, когда его преподобие Диммик предложил мне сопровождать его. Он пробыл у нас еще не очень долго, когда Джоанна покинула дом и друзей. Это было как-то летом, после ее отъезда, а я только той весной вышла замуж. Пастор решил, что следует навестить ее. Она была его прихожанкой и могла пожелать, чтобы он поговорил с ней о ее душе. Я была отнюдь в этом не уверена, но Джоанна всегда мне нравилась; а когда я вышла замуж, мы породнились. Мы с Натаном сговаривались поехать к ней в гости, но ему случай выйти в море представился раньше, чем он ожидал. Он всегда очень хорошо о ней отзывался и, когда в последний раз приезжал домой, ничего не зная о ее переменах, привез ей прекрасную коралловую булавку из какого-то порта на Средиземном море, куда они заходили. И я тогда завернула коробочку в красивую бумагу и положила в карман, и нарвала ей букет мелиссы. И мы отправились.

Миссис Фосдик рассмеялась.

— Помню я, — сказала она, — как вы измучились за эту поездку.

— Ну да, — продолжала миссис Тодд самым светским тоном. — Я нарвала ей мелиссы, и мы отправились. Да, Сьюзен, я за этого священника чуть жизнью не поплатилась. Он пожелал закрепить шкот, хотя я его отговаривала. Он сказал, что веревка жесткая и режет ему руку. Ветер был свежий, а он все говорил так высокопарно, и мне было интересно. И вдруг налетел шквал, и тут он встал во весь рост и стал кричать «Спасите!», прямо там, в открытом море. Я его быстренько пихнула на дно лодки, а сама схватила шкот и отвязала. Человечек он был тщедушный, и как только шквал утих, я помогла ему подняться и очень вежливо попросила прощения, но он держался словно его обидели.

— Право же, нельзя посылать таких сухопутных людей на работу в приходы, где они рискуют оказаться на воде, — гнула свое миссис Фосдик. — Подумайте, сколько семей было в нашем приходе и сколько у них было парусников во времена мистера Диммика. В погожее воскресное утро весь залив ими пестрел. А в лодках его прихожане, которым он непременно должен был понадобиться рано или поздно. Вот доктор бы ни за что не встал в лодке и не заорал, если бы его качнуло.

— У старого доктора Беннета был прекрасный парусник, правда? — подхватила миссис Тодд. — А как смело он с ним управлялся в любую погоду! Мать всегда говорила, что в беспокойные времена этот высокий белый парус казался крылом ангела, который появлялся над морем, чтобы утешить тех, кто страждет. Да, разные бывают дарования. У мистера Диммика был свой талант.

— Это он просто пыль в глаза пускал, — фыркнула миссис Фосдик. — Важничал он очень, но я не могла запомнить ни слова из того, что он говорил. Да продолжайте, пожалуйста, миссис Тодд, я много чего позабыла из той истории, как вы поехали навестить бедную Джоанну.

— Я почувствовала, что она нас видит и узнала еще издали, да, я как будто внутри себя это почувствовала, — сказала наша приятельница, откладывая в сторону вязание. — Я не встала и, ни слова не говоря, ввела лодку в пролив, там был такой коротенький пролив, которого мистер Диммик не знал, в этом я была уверена, и было время отлива. Она не вышла нас встретить, и я подумала, когда подгребала к берегу и предложила мистеру Диммику выйти, что хорошо у нас получилось — благополучно высадились. Из трубы в доме Джоанны шел дымок, и очень это выглядело уютно и мило; лозы дикого винограда подвязаны, и перед окном клумба, портулак и прочее. Помнится, она как-то разбила там садик, когда еще у отца гостила, и кое-что, наверно, тогда посеялось. Я подумала, что она ушла на другой конец острова. Возле дома все было аккуратно прибрано, и погода чудесная, июль месяц. Мы вместе шли от моря, очень степенно, и я нащупывала в кармане булавку бедного Натана — не потерялась ли. И вдруг в двери появилась Джоанна и стала там, не говоря ни слова.

ГЛАВА 14

Скит

Мы с моими приятельницами, сидя у огня, так увлеклись предметом разговора, что не услышали, как в эту минуту, покрывая шум дождя, раздался громкий стук. Мы вздрогнули, и миссис Тодд поспешно встала и пошла отворять дверь, а качалка от ее движения еще долго раскачивалась. Миссис Фосдик и я услышали в дверях встревоженный голос, что-то говоривший о больном ребенке, и голос миссис Тодд, добрый, материнский, приглашающий пришельца войти. Потом стали ждать в молчании, слушая, как дождь тяжелыми струями стекает с крыши, а вдали ревет и бормочет море. Мысли мои полетели назад к одинокой женщине на острове, какой удаленной от людей она должна была себя чувствовать, какой страх и какую тоску должна была испытывать в такую бурю!

— Если через полчаса ей не станет лучше, пошлите за доктором, — сказала миссис Тодд, прощаясь со своим перепуганным клиентом, и мне стало тепло от мысли, что даже здесь, где так мало соседей, есть столько возможностей проявить доброту, но у бедной скиталицы Джоанны в зимние ночи не было соседа.

— И как она выглядела? — сразу же спросила миссис Фосдик, как только наша крупная хозяйка возвратилась в маленькую комнату, вся в облаке тумана, потому что долго простояла на мокром пороге, а резкий сквозняк взметнул дым и пламя от франклиновой печки. — Как выглядела бедная Джоанна?

— Такой же, как всегда, только мне показалось, что стала пониже ростом, — отвечала миссис Тодд, подумав чуть-чуть, а может быть вспомнив еще раз свою пациентку. — Да, такой же, как всегда, и даже хорошо выглядела. Я-то вышла замуж после того, как она ушла из дому, но она со мной, как с родней, обращалась. Улыбка у нее, правда, была невеселая, волосы поседели, но на ней было хорошенькое ситцевое платьице, которое я часто на ней видела раньше, она, наверно, берегла его, надевала только к обеду. Манеры у нее всегда были прекрасные, и сейчас держалась она очень спокойно. Я помню, она дождалась, пока мы не подошли к ней совсем близко, а тогда поцеловала меня и справилась о Натане, прежде чем пожать руку священнику, а потом пригласила нас обоих войти. Это был тот самый домик, который построил себе ее отец, когда еще был холост, гостиная, а из нее дверь в крошечную спальню, где убрано было как в каюте на корабле. Были там старые стулья, сделанные из длинного ящика, в котором он мог когда-то хранить свои рыболовные снасти и всякую утварь, из той, что лучше припрятать, и очень хорошая печка, с ней легко было и готовить, и погреться в холодную погоду. Я один раз побывала там и прогостила у Джоанны почти неделю, когда мы были еще девочками, и тут мне вспомнились эти юные счастливые дни. Отец ее с утра до вечера возился то с рыбой, то с устрицами, он был приятнейший на свете человек, а вот мать Джоанны была угрюмая, даже не знала, что значит веселье. В тот день не успела я увидеть лица Джоанны, как подумала, что она стала очень похожа на миссис Тодд. Будто мать ее опять народилась.

— Ой-ой-ой! — сказала миссис Фосдик.

— Одну вещь Джоанна сделала очень красиво: на острове было небольшое болотце, где росли камыши, и она набрала их и сплела прекрасные коврики на пол и толстый тюфяк на длинный ящик. Понимаете, там можно было найти куски дерева и доски, которые выбрасывало море, и все, что она находила, она использовала очень хорошо. Часов у нее не было, но на полке стояло несколько тарелок, и цветы были в раковинах, прикрепленных к стенам, так что получилось что-то домашнее, хоть и бедное и одинокое. Мне стало так тоскливо, что я не могла удержаться от слез. Я твердила себе: надо уговорить маму приехать сюда и повидать Джоанну; у мамы в сердце столько любви, она бы ее обогрела, и она могла бы что-нибудь присоветовать.

— Ой, нет, — сказала миссис Фосдик. — Джоанна была строга до ужаса.

— Все мы сидели очень чинно, но Джоанна поглядывала на меня, словно была рада, что я приехала. Сказать ей было почти нечего, она держалась вежливо и кротко, но при этом как-то отчужденно. Священник не знал, что делать, — призналась миссис Тодд. — Он смешался, и когда вспомнил про свой авторитет и спросил ее, находит ли она в своем теперешнем состоянии утешение в религии, а она ответила, что об этом просит ее не спрашивать, я подумала, что надо мне бежать. Она могла бы облегчить ему задачу, ведь он как-никак был священник и взял на себя хлопотное дело, хотя вопросы его были холодные и бесчувственные. Я подумала, что он мог бы заметить маленькую старую Библию, что лежала на полке рядом с ним, и пожалела, что он не положил на нее руку и не прочел что-нибудь доброе, отеческое, вместо того чтобы обвинять ее, а потом благословил бы бедную Джоанну и выразил надежду, что она утешится. Помолиться он предложил, но там все было про трубный глас Господень, и я слушала его и думала, что всякий, кто провел длинную холодную зиму совсем один, на этом острове, знает об этих вещах много больше, чем он. Я так рассердилась, что без зазрения совести разглядывала его.

Она и внимания не обратила на мой гнев, держалась с ним очень почтительно, а потом воспользовалась паузой и спросила, не интересуют ли его старинные индейские предметы, сняла с одной из полок какие-то каменные долота и молотки и показала ему, как маленькому мальчику. Он заметил, что с удовольствием прошелся бы к такой куче и посмотрел бы на подобные предметы, и тогда она подошла к двери и указала, как туда пройти. И тут я заметила, что она сплела себе нечто вроде сандалий из тонкого камыша и шагает в них легко и красиво, как в туфлях.

Миссис Фосдик откинулась в своей качалке и испустила тяжелый вздох.

— Я сперва не двинулась с места, — сказала миссис Тодд, чей голос слегка задрожал, — но больше терпеть не могла. Когда Джоанна вернулась, а я увидела спину этого человека уже среди кустов шиповника, я побежала к ней и обняла ее. Я была тогда не такая крупная, как сейчас, а она была старше меня, но я обняла ее крепко, как ребенка. «Джоанна, милая, — говорю, — поедем с нами, будешь жить со мной в Лендинге или поедешь к маме на Зеленый остров, когда придет зима. Никто тебе не будет мешать, и маме одной не легко. Не могу я оставить тебя здесь». И я расплакалась. Я была молодая, но и у меня были свои невзгоды, и она это знала. Ох, как я ее умоляла, да, я умоляла Джоанну.

— И что же она тогда сказала? — спросила миссис Фосдик, очень взволнованная.

— Вид у нее был все такой же до самого конца, печальный и далекий, — скорбно сказала миссис Тодд. — Она взяла меня за руку, и мы сели с нею рядом, теперь уже она говорила со мною, как с ребенком. «Не имею я больше права жить с людьми, и никогда больше не проси меня, Олмайра. Я поступила, как только и могла поступить, я сделала выбор. Твоя доброта очень меня утешает, но я ее не заслужила. Я совершила непростительный грех, тебе этого не понять, — сказала она смиренно. — Я была в великом гневе и смятении, и мысли мои о Боге были такие грешные, что я не могу и надеяться на прощение. Что такое терпение, я теперь знаю, но надежду потеряла. Кто будет спрашивать, как я живу, ты им говори, что я хочу жить одна». Я ничего не могла сказать, настолько благородным мне это показалось.

Я ведь тогда была много моложе, чем сейчас, и я достала из кармана Натанову красивую булавку и вложила ей в руку. И когда она ее увидела и я сказала, откуда она у меня взялась, лицо ее, право же, на минуту просветлело, стало таким ясным, приятным. «Мы с Натаном, — говорит, — всегда были друзьями. Я рада, что он обо мне плохо не думает. Я хочу, чтобы она осталась у тебя, Олмайра, и носи ее на память о нас обоих». И вернула булавку мне. «Передай Натану поклон, — говорит, — он хороший, добрый человек. А матери скажи, если я заболею, пусть не желает мне поправиться, но уж если я захочу кого повидать, так ее». Тут она будто сказала все, что хотела сказать, как будто распростилась с жизнью, и мы еще посидели несколько минут с нею рядом. Очень было хорошо и тихо, только птицы пели да волны набегали на берег. Но потом она встала, и я тоже, и она поцеловала меня и подержала за руку, как будто на прощание, а потом повернулась, и вышла за дверь, и исчезла.

Священник скоро вернулся, и я сказала ему, что готова идти, и мы стали спускаться к лодке. Он набрал всяких круглых камешков и нес их, завернув в носовой платок, и, ничего не спросив, сел на среднюю банку, а мне дал держать руль и вести лодку, и сперва ничего не говорил, а потом, когда мы обходили Черный остров, где жили две или три семьи из нашего прихода, стало полегче — и мы поговорили о погоде и о всяких пустяках. В следующее воскресенье он, как всегда, произнес проповедь, что-то очень высокопарное о сотворении мира, и я невольно подумала, что он вот-вот поперхнется, ведь помочь он никому не мог, но слов знал много.

Миссис Фосдик опять вздохнула.

— Когда ты рассказывала про Джоанну, — сказала она, — мне вспомнилось то время, как будто это было вчера. Да, она была из тех несчастных, что вечно думают о нашем великом и непростительном грехе, сегодня мы что-то ничего не слышим о нем, но в прежние времена о нем много думали.

— Наверное, будь это в наши дни, такого человека до смерти умучили бы всякие бездельники, — продолжала миссис Тодд после долгой паузы. — А тогда никто ей не мешал; все, кто в нашей бухте жил, уважали ее и ее чувства. Но время шло, и после того, как ты отсюда уехала, разные люди, если бывали в той стороне, решались оставить ей подарочек. Мама иногда навещала ее, это я знаю, и время от времени посылала Уильяма с каким-нибудь гостинцем с фермы. Там на подветренной стороне есть одно место, где можно подвести лодку к берегу и спокойно выгрузить что угодно, так, чтобы вода не замочила. Бывали у нее на острове и еще кое-кто, старики, которых она соглашалась повидать, а изредка она подзывала проходящую мимо лодку и просила что-нибудь ей доставить. Мама заставила ее пообещать, что она даст как-нибудь знать, если ей понадобится помощь. Сама я после того дня ни разу с ней не разговаривала.

— Теперь мир стал и шире и свободнее, — горячо воскликнула миссис Фосдик. — Я думаю, что, случись с ней такое сейчас, она уехала бы на Запад к родственникам своего дяди либо в Массачусетс, проветрилась бы и вернулась домой как ни в чем не бывало.

— Нет, — возразила ее подруга. — Сознание у такого человека все равно что слепое. Если глаза видят неправильно, от этого, может, и есть лекарство, но чтобы вылечить сознание, никаких очков еще не придумали. Нет, Джоанна была Джоанна, и там она и лежит на своем острове, где жила и замаливала свои грехи. В день своей смерти она сказала маме, что всегда хотела, чтобы, когда придет конец, ее забрали на материк, но потом все обдумала и завещала, чтобы ее похоронили на острове, если это можно. Так и сделали — похоронили ее на острове в одну сентябрьскую субботу. День был ясный, и за двадцать миль в округе не осталось, кажется, ни единой лодки, которая не двигалась бы к Мусорной Куче — и каждая битком набита людьми. Все были полны почтения, как будто она всю жизнь прожила на материке и имела там друзей. Кое-кто, не сомневаюсь, поехал просто из любопытства, такое бывает на любых похоронах, но большинство горевали всерьез и поехали, чтобы показать это. На острове она чуть ли не всех воробьев приручила, пока так долго жила среди них, и один влетел прямо в комнату, опустился на гроб и зачирикал, пока мистер Диммик еще говорил. Мистер Диммик очень расстроился, он словно не знал, замолчать ему или говорить дальше. Я, может быть, несправедлива к нему, но не я одна, наверное, подумала, что бедная птаха и то лучше понимает, что к чему.

— А что сталось с тем человеком, который так с ней обошелся, ты не слышала? — спросила миссис Фосдик. — Я знаю, что какое-то время он жил в Массачусетсе. Кто-то из тех мест говорил мне, что он там занимался торговлей, и очень успешно, но это было ох как давно.

— Я тоже только это и слышала. На войну он пошел с первым полком.[102] Нет, больше ничего я о нем не слыхала, — ответила миссис Тодд. — Джоанна была человеком совсем иного склада, и он, возможно, проявил здравый смысл, когда женился на другой, но лучше бы он проделал это честно и мужественно. Он был мужчина с бегающими глазами и вкрадчивой речью, который получал от людей, что хотел, а давал, только когда хотел купить, приобретал друзей легко и терял, не замечая. Она потрудилась немало, пока старалась заставить его следовать ее стезей, но впасть в меланхолию — это было бы для него чересчур. Немногим суждено быть в этой жизни Джоаннами, вот ей и не с кем было разделить столь горькую участь.

ГЛАВА 15

Мусорная куча

Через некоторое время после того, как визит миссис Фосдик закончился и мы вернулись к прежней своей тишине, я плыла с капитаном Бауденом в его большой лодке. Вскоре после полудня мы свернули в кривой северо-восточный пролив и отошли от берега. Теперь мы оказались среди какого-то незнакомого мне архипелага, и вдруг мне вспомнилась история бедной Джоанны. В самом факте затворничества есть что-то такое, что не может не поразить воображение. Отшельники — это печальное братство, но пошлости в них нет. Миссис Тодд правильно сказала, что Джоанна была как бы святой в пустыне: печальное одиночество ее будет вечной опорой для тех, кто пойдет ее невеселым путем.

— Где остров Мусорная Куча? — спросила я жадно.

— Его отсюда видно, вон там, позади Черного острова, — отвечал капитан, вытянув вперед руку и придерживая руль коленом.

— Мне очень хочется там побывать, — сказала я, и капитан без дальних слов чуть переменил курс восточнее и сказал: «Вот не знаю, сумеем ли мы пристать так, чтобы вам не промочить ноги, здесь мокро для высадки. Знал бы, так привел бы с собой легкую плоскодонку, большие лодки очень уж неповоротливы. Эта вот большая лодка сразу чувствует груз. Но думаю, что к Мусорной Куче я пристану».

— Сколько прошло времени, как умерла Джоанна Тодд? — спросила я только для того, чтобы объяснить свой вопрос.

— В сентябре двадцать два года исполнится, — ответил капитан, подумав. — Она в том же году умерла, когда мой старший мальчик родился, а в Портленде тюрьма сгорела. Я-то не знал, думал, вы только хотите поискать каких-нибудь индейских редкостей. Раз вам интересно посмотреть, где жила Джоанна… Нет, кругом не пойдем, авось как-нибудь переберемся через отмель, вот еще и прилив поможет, — заключил он бодро, и мы упрямо двинулись дальше, и капитан умолк, так внимательно он высматривал путь по трудному курсу, пока маленький остров со своим белесым в ярких лучах дневного солнца мысом не оказался прямо перед нами.

Дело было в августе, и на моих глазах цвет островов уже переменился из свежего, по-июньски зеленого в выгоревший коричневый, отчего они стали похожи на камень, кроме тех мест, где темная зелень пихт и бальзамической ели сохранили оттенок, который даже от зимних бурь мог углубиться, но не побледнеть. Редкие, погнутые ветром лиственные деревья на Мусорной Куче по большей части высохли и поседели, но были там низкорослые кусты, и полоска бледной зелени бежала над самым берегом — я знала, что это заросли дикой ипомеи. Мы подошли ближе, и я разглядела высокие каменные изгороди, оберегающие небольшое, квадратной формы поле, но разорять поле было некому, ни одной овцы не осталось, и чуть ниже — тот заливчик, к которому капитан Бауден смело вел свою большую лодку в поисках причала. Кривой, очень глубокий проток глубоко вдавался в берег.

— Держитесь крепче. Как на волне поднимет — так прыгайте на правую сторону! — возбужденно выкрикнул капитан, и я, изготовившись, уловила момент и прыгнула на травянистый берег.

— Вот я и сел на мель, — заметил капитан удрученно.

Но я уперлась в бушприт, он оттолкнулся багром, а ветер, как по заказу, чуть переменился и помог парусам, так что скоро лодка выровнялась, и ее стало относить от берега.

— Раньше этот причал называли Джоаннин, но с тех пор погода его подпортила. Я знал, что один-два удара топором ему не повредят, краску все равно надо обновить, но что лодка застрянет, этого не думал. С такой большой лодкой подходить к берегу, конечно, трудно, — оправдывался капитан, — но при Джоанне я всякий раз что-нибудь выбрасывал на берег — несколько яблок или пару груш, если у меня они были под рукой, кидал их на траву, где она не могла не увидеть.

Я стояла и смотрела, как ловко он выводит лодку обратно, в более глубокую воду.

— Вы не торопитесь, — крикнул он мне. — Я буду близко. Джоанна лежит вон там, на дальнем конце поля. Раньше туда вела тропинка. Я ее хорошо знал. Я и на похоронах был.

Я нашла эту тропинку. Умилило меня открытие, что у этого одинокого места есть свои паломники. Следующие поколения будут знать все меньше и меньше о самой Джоанне, но к алтарям одиночества во всем мире проложены тропинки, их-то мир не может забыть, как бы ни старался; ноги молодых находят их из любопытства и туманных предчувствий, а старики несут сюда сердца, полные воспоминаний. Эта анахоретка была из тех, кто от горя не в силах выносить присутствие людей, слишком робкой, чтобы не пасть духом перед миром, который знала, но достаточно мужественной, чтобы жить в одиночестве, со своей грустной, неотвязной человеческой ношей, с затишьями и страстями моря и неба.

Птицы во множестве летали над могилой, они вспархивали из травы прямо у меня из-под ног, такие ручные, что мне нравилось представлять себе, как они от лета до лета поддерживают какую-то благодетельную традицию доверия и доброты между людьми. Дом бедной Джоанны сровнялся с землей, остались только камни фундамента, а о садике напоминал только один увядший куст долготерпеливой японской гвоздики, на который опустились большая пчела и желтая бабочка. Я напилась из родника и подумала, что время от времени другие последуют за мной сюда от суетливой и легкомысленной жизни на материке, что смутно, как во сне, виднелся в августовской дымке, на которую Джоанна в свое время, вероятно, глядела здесь изо дня в день. Там был наш мир, а здесь — гостеприимные ворота вечности. У всех нас в жизни, сказала я себе, есть место, удаленное, как остров, и посвященное несчетным сожалениям или тайному счастью; каждый из нас — одинокий отшельник или затворник на час или на день. Мы понимаем себе подобных, к какой бы исторической эпохе они ни принадлежали.

Но пока я стояла на острове одна, овеваемая морским ветром, до меня долетел звук далеких и полных веселья голосов и раскаты смеха с прогулочной лодки, увозившей в море юношей и девушек. Я поняла ясно, словно она мне сама это поведала, что и бедная Джоанна нередко слышит это в могиле, в летние дни, и наверняка радуется, несмотря на безнадежность зим, и все в мире печали и разочарования.

ГЛАВА 16

Великая экспедиция

Миссис Тодд никогда не предупреждала о своих планах и задуманных авантюрах на суше и на море. Она сперва договаривалась с первозданными силами природы и никогда не доверяла обещанной хорошей погоде, но изучала день в его младенчестве. И тогда, если звезды сулили хорошее и если ветер дул с хорошей стороны, откуда можно было не бояться ни туманной дымки, ни юго-западной духоты, тогда я, еще далеко не проснувшись, слышала шорох и стуки, как будто большая мышь возилась за обшивкой стены, и нетерпеливые шаги на крутой лестнице, что вела вниз, на ее главный продовольственный склад. Она бегала вверх и вниз, туда и сюда, словно уже пустилась в свою авантюру, и в великой спешке возвращалась за чем-то забытым. Когда я появлялась и начинала высматривать завтрак, она бывала рассеянна и скованна на язык, словно я чем-то ей не угодила и словно она из принципа с трудом удерживается от перебранки и словесных объяснений.

К таким переменам настроений я успела со временем привыкнуть и однажды утром в августе почти не удивилась ясному доказательству ворожбы, когда увидела, как мимо проехала лучшая линейка Беггсов, и узнала, что нам предстоит захватить припасы. Миссис Тодд мигом встрепенулась.

— Вот, надо бы мне знать! — воскликнула она. — Сегодня пятнадцатое августа, когда он ездит и забирает деньги. Он унаследовал от какого-то дядюшки с материнской стороны пожизненную ренту, и никто из родни жены Сэма Беггса не может ею распоряжаться, так что после смерти Сэма все пропадет. Но сейчас Сэм процветает, если можно говорить о процветании. Надо бы мне было помнить. Пятнадцатое августа — это его день, и обычно на обратном пути он заезжает пообедать к вдове своего двоюродного брата. Февраль и август — это его сроки. Пока съездит да вернется — вот целый день и пройдет.

Это сообщение показалось мне интересным. К концу голос миссис Тодд звучал недовольно.

— Мне припасы нравятся так же, как и повозка, — поспешила я сказать, имея в виду длинный высокий фургон, похожий на обрезанную кровать о четырех столбиках на колесах, в котором мы иногда передвигались. — В задок можно уложить все, что требуется, — корни, цветы, малину, за чем бы вы ни ехали. Гораздо удобнее, чем было бы с линейкой.

Вид у миссис Тодд был каменно-несогласный.

— Я рассчитывала на линейку, — сказала она, решительно сдвигая с полки буфета все безропотные стаканы, словно они позволили себе дерзость. — Да, сегодня мне нужна была линейка, я не по ягоды еду, и сушеной зелени на этот год мне тоже хватит. Сезон уже прошел, только осталось кое-что из позднего, — добавила она уже мягче. — Я еду в горы. Нет, не по ягоды. Я целых две недели это обдумывала и надеялась, что день будет хороший.

— Хотите, я с вами поеду? — спросила я честно, не без робкой опаски, что неправильно истолковала цель этого последнего плана.

— О-о, конечно, голубушка, — отвечала она приветливо, — ни о какой другой компании я и не думала, если вам удобно, раз бедная мама не смогла приехать. Я-то справляюсь с повозкой так же, как с хорошей лодкой. Так с раннего детства воспитана. Придется укротить и этот рыдван. Колеса на нем нужно укрепить, он так разболтался, что и издали слышно, как дребезжит. Корзину мы поставим впереди. Не хочу, чтобы она всю дорогу подскакивала и крутилась. Я еще напекла нам с собой печенья «Звездочка».

Это уже говорило о праздничном размахе, и любопытство мое возрастало.

— Вот только позавтракаем, — сказала я, — схожу к Беггсам за лошадью. И сможем тогда тронуться, как только вы будете готовы.

Миссис Тодд опять нахмурилась.

— Не знаю, — сказала она с сомнением, — хорошо ли нам ехать прямо так, как есть. Было у вас такое красивое синее платье… Хотя нет, в горы его надевать не стоит. Сейчас-то не пыльно, а для обратного пути, кто его знает. Нет, вам, наверно, не хочется надеть то платье и другую шляпу.

— Да, да, мне бы и в голову не пришло все это надеть, — сказала я, потому что меня вдруг осенило. — Если вы вздумаете ехать в большой шляпе, я вообще с вами не поеду.

— Вот это я называю хорошим поведением, — откликнулась миссис Тодд; весело тряхнув головой и широко улыбаясь, она направилась ко мне с блюдцем малины, уцелевшей от ужина. — Я и не думала, что вы все это наденете в место, где встретите решительно всех.

— О каком это месте вы говорите? — спросила я в крайнем изумлении. — Не о Бауденах? Я думала, они встречаются в сентябре.

— Не в сентябре, а сегодня, они дали знать среди недели, я думала, вы уже слышали об этом. Да, они изменили день. Я думала, мы все это обговорили, но вперед никогда не знаешь, как оно обернется, а тратить на разговоры целый день раньше времени как-то негоже. — Мисс Тодд не умела радоваться предвкушениям, но говорила как оракул, каковым и являлась. — Была бы с нами мать, поехали бы вместе, — продолжала она удрученно. — Я ее и вчера с вечера все высматривала и даже всплакнула немножко, но ее все не было, а она так любит ездить в гости. Будь у Уильяма хоть капля честолюбия, он бы уж привез ее. Мама любит разнообразие, и в нашей-то жизни разнообразия мало, а ей и в том приходится себе отказывать, если не явится на берег ко мне. Ехать на это сборище без мамы мне прямо как нож острый, и погода такая замечательная. Все будут спрашивать, где она. Раньше она хотя бы сюда являлась. Бедная мама, начала чувствовать свой возраст.

— Да вот она, ваша мама! — воскликнула я громко, так я обрадовалась, что скоро увижу милую старушку. — Я слышу ее голос у калитки. — Но миссис Тодд уже опередила меня.

И там, будьте уверены, стояла миссис Блекетт, она наверняка выехала с Зеленого острова еще до рассвета. По крутой дороге она взобралась так резво, что даже запыхалась, и теперь стояла у калитки и отдыхала. В руке она держала старинный коричневый плетеный ридикюль, словно ходила по гостям каждый день, и смотрела на нас как ребенок — с видом довольным и торжествующим!

— Ох, какой бедный, простенький садик! Ни одного-то в нем цветочка, кроме твоей любимой мелиссы. Но порядок в нем большой, Олмайра. Ну, как вы обе, готовы? — Она подошла к нам поближе на два шага со старинной и столь же прелестной, как и у себя дома, учтивостью. А перед миссис Тодд она сделала быстрый книксен.

— Ох, мама, какой же вы еще ребенок! Я так рада! А я тут как раз оплакивала вас! — сказала дочь с непривычной пылкостью. — Я так была огорчена, я добрых полночи не спала, все ругала бедного Уильяма, пока сама не расплакалась, а когда стало темнеть, только и делала, что бегала к калитке взглянуть, не попали ли вы в экваториальный штиль где-нибудь в бухте.

— Как тебе известно, — сказала миссис Блекетт, отдавая мне ридикюль и ласково взяв меня за руку, когда мы пошли с нею к двери по чисто подметенной дорожке, — ветер был противный. Я-то была готова пуститься в путь, но милый Уильям сказал, что я только устану, а может, и озябну, если придется всю дорогу идти против ветра. И мы отложили отъезд, сели и провели вечер вдвоем. На дворе было сурово и ветрено, так что мы, кажется, рассудили правильно. Спать мы легли очень рано, а нынче вышли, едва стало светать. Утро на воде было чудесное, и Уильям решил, что нам лучше будет пройти Птичьи Скалы все время на веслах, а оттуда опять под парусом в Лендинг, и галс переменить только раз. Уильям заедет за мною завтра, так что я вернусь сюда и ночь отдохну, и завтра побываю в гостях, и получится у меня приятный, хороший день.

— Она как раз завтракала, — сказала миссис Тодд, выслушав это длинное объяснение без малейших признаков нетерпения, при этом лицо ее как бы просветлело. — Теперь садитесь, выпейте чашку чая и отдохните, пока мы соберемся. Ох, я так благодарна, как подумаю, что вы приехали! Да, она как раз завтракала, и мы говорили о вас. А где Уильям?

— Он сразу дал обратный ход. Сказал, что около полудня какие-то шхуны придут за наживкой, но завтра он будет обедать с нами, если только не будет дождя, а если будет, тогда послезавтра. Я приготовила его лучшую одежду, — объяснила миссис Блекетт чуть тревожно. — Ветер поможет ему всю дорогу домой. Да, голубка, чашечку чая я выпью, чашечка чая — это всегда хорошо, а потом минутку отдохну и буду готова.

— Будь я проклята за такие недобрые мысли об Уильяме! — честно покаялась миссис Тодд. Она стояла перед нами, такая большая и серьезная, что мы обе рассмеялись и не могли найти в себе сил, чтобы осудить такого покаянного преступника. — Завтра он получит отличный обед, если я смогу его сделать, и я буду, право же, очень рада повидать Уильяма, — щедро закончила она свое признание, а миссис Блекетт на это улыбнулась одобрительно и поспешила расхвалить чай. Потом я заторопилась проверить, собраны ли припасы. Каков бы ни был толк от сборища, я предвкушала удовольствие от целого дня, проведенного с миссис Блекетт, не говоря уже о миссис Тодд.

Ранний утренний ветер еще не улегся, и теплый ясный воздух был эфирно-чистым, с прохладной свежестью, словно падал на только что выпавший снег. Мир был полон благоухания, елового бальзама и тончайшего привкуса водорослей с уступов, голых и коричневых теперь, во время отлива в маленькой гавани. Было так тихо и так рано, что поселок еще не пробудился. Единственные звуки, которые я слышала, были голоса птиц, больших и малых, — стройное хоровое щебетание воробьев, постукивание дятла в лесу и долгие беседы рассудительных галок. Я увидела исчезающий парус Уильяма Блекетта уже далеко от земли, а капитан Литлпейдж сидел за своим закрытым окном, когда я проходила мимо, высматривая кого-то, кто все не шел. Я пыталась с ним заговорить, но он меня не увидел. На лице старика застыло терпеливое выражение, словно весь мир был огромной ошибкой и никого-то не было, с кем поговорить на родном языке, с кем пообщаться.

ГЛАВА 17

Деревенская дорога

Какие бы беспокойства и сомнения я ни испытывала оттого, что миссис Блекетт в ее возрасте и с ее малым ростом будет ехать в высоком фургоне Беггсов, их отлично преодолели с помощью стула и ее собственного воинственного духа. Миссис Тодд рассадила нас очень заботливо, словно устраивала в лодке, и наконец заявила, что поклажа размещена как надо. Едва мы чуть-чуть поднялись по дороге, как она вспомнила, что оставила дверь дома открытой, хотя большой ключ был у нее в кармане. Я предложила сбегать обратно, но предложение мое было отвергнуто с надменным презрением, и мы просто перестали об этом думать, пока мили через две или три не встретили доктора, и миссис Тодд не попросила его остановиться и передать ее ближайшей соседке, если после обеда поднимется пыль, чтобы перешла через улицу и закрыла дверь.

— Она будет у себя на кухне, услышит вас, как только вы ее окликнете, не задержит ни на минуту, — сказала миссис Тодд доктору. — Да, миссис Денет там, и все окна у нее открыты. И вообще моя парадная дверь не смотрит прямо на дорогу. — И миссис Блекетт улыбнулась мне мудрой улыбкой на это доказательство душевного равновесия ее дочери.

Доктор при виде нашей гостьи пришел в полный восторг: они, видимо, были наилучшими друзьями; у обоих в глазах читалось дружеское доверие. Чтобы поговорить с нами, этот добрый человек вылез из собственной коляски, но, взяв руку миссис Блекетт, подержал ее, словно по привычке щупая пульс, а после этого, к великой моей радости, с одобрением похлопал твердое сухонькое запястье.

— Если так пойдет дальше, вас хватит еще на десять лет, — бодро заверил он ее, и она улыбнулась в ответ. — Я люблю проверять всех моих старых союзников. — И он повернулся ко мне. — Не давайте миссис Тодд сегодня перетрудиться, такие старички, как она, склонны к легкомыслию. — И тут мы все рассмеялись и распростились очень весело.

— Он, верно, и сейчас не прочь посоревноваться с тобой, — сказала миссис Блекетт. — Вы и сейчас с ним друзья, правда? — И Олмайра благоразумно кивнула.

— У него теперь слишком много дальних пациентов, и он не может всех их сам навещать, особенно таких, что любят выговориться. Мы с доктором стали вроде компаньонами, ведь он вечно в разъездах. И вид у него усталый, правда? Надо будет ему посоветовать отправиться куда-нибудь, чтобы как следует отдохнул! Пусть сядет на большой пароход с Рокленде и едет в Бостон и там повидается с другими докторами, хоть раз за два-три года, а потом возвращается свеженький как огурчик. Они там, видно, очень его уважают. — Миссис Тодд тронула вожжи и решительно потянулась к кнуту, словно испрашивая этим согласия.

Сколько бы у белой лошади ни было энергии и боевого духа, все это быстро выветрилось на крутых холмах и от ее предчувствия, что впереди долгая дорога. Мы с миссис Блекетт сидели рядом позади миссис Тодд, очень величественной и с большой корзиной припасов. Временами дорогу затеняли густые леса, но проехали мы и несколько ферм, которые мы все трое разглядывали с большим интересом: и самый дом, и сараи, и цветники, и домашнюю птицу. Этот кусок дороги был мне совсем незнаком: почти все наши странствия с миссис Тодд мы проделывали пешком, и не по дорогам, а прямиком по лугам. Сейчас мои друзья несколько раз останавливались и заходили в дома поболтать, давая обещания зайти снова на обратном пути, так что я уже стала подумывать, сколько же времени продлится вся поездка. Я замечала, как сердечно встречают миссис Тодд ее друзья, но с чувствами, какие вызывала миссис Блекетт, это не шло ни в какое сравнение. Радость всех, кто различал ее милое, сморщенное лицо рядом с моим, служила доказательством постоянного интереса к далекому острову и непрерывности общения, которое связывало эти далекие, разбросанные фермы в единую золотую цепь любви и доверия.

— Теперь хватит останавливаться, если только это удастся, — взмолилась наконец миссис Тодд. — Вы устанете, мама, и ни на какие сборища вас больше не потянет. Сюда мы можем приехать в любой день. Вот! И в следующем доме тоже пончики жарят. Тут, понимаете, живут новоселы. Они в прошлом году купили ферму Толкота. Тут лучшая вода во всей округе, да кстати и уздечка ослабла, так что лучше задержимся немножко и напоим лошадь.

Мы остановились, и худенькая нервная хозяйка фермы, увидев группу по-праздничному разодетых людей, вышла на улицу разузнать, какие мы везем новости. Миссис Блекетт первая увидела ее в приотворенной двери и так бодро и прямо спросила, не забрались ли мы в чужие владения, что, обменявшись с нами несколькими словами, та снова исчезла в кухне и снова появилась уже с целой тарелкой пончиков.

— Угощение для людей и животных, — объявила миссис Тодд удовлетворенно. — Да, мы убедились, что здесь по всему пути жарят пончики; но угостили нас вы первая.

Наша новая знакомая зарделась от удовольствия, но ничего не ответила.

— Очень вкусные пончики, очень удачные, — повторила миссис Тодд удовлетворенно. — Да, мы заметили, что по всей этой дороге жарят пончики. Если жарят в одном доме, значит, и в остальных. Это вообще принято.

— Вы уж не к Бауденам ли? — спросила хозяйка, когда белая лошадь подняла голову и мы стали прощаться.

— Ну да, — хором произнесли миссис Блекетт, миссис Тодд и я.

— Я с этой семьей немного связана. Да, к вечеру и я там буду, — сообщила она с готовностью. — Жду не дождусь.

— Значит, увидимся. Подсаживайтесь тогда к нам, если будет удобно, — сказала милейшая миссис Блекетт, и мы поехали дальше.

— Интересно, кто же она родом? — сказала миссис Тодд, обычно разбиравшаяся в генеалогии безошибочно. — Наверное, из той отдаленной ветви, что жили за Томастоном. Это мы сегодня же выясним. Я думаю, семьи будут держаться вместе либо еще как-нибудь объединятся. Я не прочь признать родней человека, который так знает толк в пончиках.

— Что-то знакомое есть в лице, — сказала миссис Блекетт. — Жаль, не спросили ее фамилию. Она здесь чужая, а я хочу, чтобы все чувствовали себя как дома.

— Лбом она напоминает Полину Бауден, — решительно заявила миссис Тодд.

Мы только что проехали кусок лесом, затенявшим дорогу, и снова выехали на открытое место, когда миссис Тодд вдруг натянула вожжи, словно кто-то стоял у обочины и сделал ей знак. Она даже кивнула, быстро и успокоительно, что обычно делала в ответ на поклон, но я поняла, что смотрит она на высокий ясень, растущий внутри изгороди.

— Так я и думала, что он поправится, — сказала она, когда мы снова пустились в путь. — В последний раз, что я здесь была, вид у этого дерева был какой-то поникший и обескураженный. Взрослые деревья иногда такими представляются, как и люди, а потом одумаются и лезут корнями в новую землю и начинают все сызнова с новым мужеством. У ясеня такие периоды обычны, очень обычны, нет у него решительности, как у других деревьев.

Я ждала продолжения: эта-то своеобразная мудрость миссис Тодд и заставляла ценить ее по заслугам.

— Бывает, что хорошее, крепкое дерево растет прямо из голой скалы, — из какой-нибудь трещины, где корни едва помещаются, — продолжала она, поднявшись на вершину какого-то голого каменистого холма, где и тачки хорошей земли не наберется, — но это дерево и в самое сухое лето сохраняет зеленую макушку. Прижмитесь ухом к земле, и вы услышите — бежит ручеек. У каждого такого дерева есть свой живой родник; и люди такие бывают. — Я невольно оглянулась на миссис Блекетт, сидевшую рядом со мной. Руки ее в тонких черных шерстяных перчатках были мирно сложены, и она смотрела на цветущую обочину, вдоль которой мы медленно проезжали, с довольной, ожидающей улыбкой. Думаю, что про деревья она не расслышала ни слова.

— Только что я видела очень красивый куст девясила — вон там растет, — сказала она дочери.

— Мне сегодня не до целебных трав, — отвечала миссис Тодд самым деловым тоном. — Я хочу повидать людей. — И опять тронула вожжи.

Я со своей стороны не хотела спешить, так приятно было на тенистых дорогах. Справа леса подходили к самой дороге, слева шли узкие поля и пастбища, и там — столько же акров сосен и пихт, сколько лавра, можжевельника и черники, разделенных полосками травы. Когда я решила, что мы уже в самом сердце гор, мы поднялись на вершину холма и вдруг перед нами открылась удивительная панорама расчищенных полей, что катились вниз, к широким водам морской бухты. За нею виднелись далекие берега, подобные другой стране, утонувшей в полуденной дымке, что скрывала самые дальние холмы и бледные далекие голубые горы на северном горизонте. Шхуна на всех парусах шла по бухте из какой-то деревни с белыми домиками, рассыпанными по берегу, и вокруг нее порхали мелкие парусники. Картина была величественная, и мои глаза, привыкшие к видам лесной дороги, едва могли ее охватить.

— Да, — сказала миссис Тодд, — это верхняя бухта. Отсюда виден городок Фессенден. Все вон те фермы — это уже Фессенден. У мамы была сестра, которая там жила. Если в летнее утро пускаться в путь как можно раньше, и то с Зеленого острова мы могли попасть туда только к вечеру, даже при свежем попутном ветре, и нужно было так выбрать время, чтобы поймать прилив и успеть высадиться. Дело было рискованное, и мы не так часто ездили по гостям, как хотелось маме. Сначала надо по берегу добраться до мыса Холодный Родник, потом обогнуть этот длинный мыс — здесь место это называют Задний Берег.

— Да, мы почти всю жизнь жили врозь, моя милая сестра и я, начиная с года, после того как она вышла замуж. У каждой была своя семья, сестра приезжала к нам на остров на несколько дней, это когда ее муж уходил в море за рыбой, а один раз он приехал с ней и с двумя детьми, и устроил сушилку для рыбы, и закоптил всю рыбу, какая нужна была на зиму.

— Люблю я смотреть на эти места, где она жила, — продолжала миссис Блекетт, когда дорога пошла под гору. — Мне все кажется, что она и сейчас еще там, хотя ее уже сколько лет нет в живых. Она любила их ферму, не понимала, как я могла так привязаться к нашему острову, но я-то всегда была там счастлива.

— Да, мне кажется, что здесь, среди этих сонных ферм, очень скучно, — заявила миссис Тодд. — Зимой им мешает снег. Зимой они все, можно сказать, в осаде. На берегу куда лучше, чем здесь. Я никогда не хотела жить в горах.

— Э-э, поглядите, сколько повозок на следующем подъеме! — воскликнула миссис Блекетт. — Сборище будет нешуточное, верно, Олмайра? До сих пор мне казалось, что, кроме нас, никто не приедет. И день-то такой прекрасный, а вчера было так прохладно, можно было и поработать и подготовиться. Я не удивлюсь, если всех там увижу, даже эту лентяйку Фебу Энн Брок.

Глаза у миссис Блекетт горели от волнения, и даже миссис Тодд выказала небывалый энтузиазм. Она подогнала лошадь и поравнялась с теми, кто ехал впереди.

— Вон и все Дептфорды едут, — сообщила она нам радостно, — вшестером в одном фургоне, а вон и родня мистера Альвы Тилли в их новом шарабане.

Миссис Блекетт поправила аккуратный бант из черных лент у себя на шляпе и перевязала их заново. — Мне кажется, что твоя шляпа немножко съехала набок, дорогая, — сказала она дочери, как будто та была ребенком; но миссис Тодд была слишком занята, чтобы обратить внимание на ее слова. Теперь, когда мы примкнули к маленькой процессии, нас охватило новое чувство веселья и участия в «торжестве».

ГЛАВА 18

Семейное торжество Бауденов

В деревенской жизни, где выходных дней и праздников мало, лишь очень редко оказывается, что какое-нибудь событие, интересующее многих, не подходит под название торжественного. Таков подспудный огонь — огонь в природе Новой Англии, что только дай ему выход, и он вспыхивает с почти вулканическим светом и жаром. В тихих местностях эта вулканическая сила не растрачивается на повседневные мелочи, как в больших городах, но когда изредка на знакомых нам просторах воздвигаются алтари патриотизму, дружбе, родственным узам, тогда огни горят, пламя как бы вырывается из неисчерпаемо горящего сердца земли, и языки его как бы пробиваются сквозь гранитную пыль, облепившую наши души. Каждое сердце согрето, и каждое лицо озарено древним сиянием. Такой день наделен преобразующей силой и с легкостью превращает в друзей тех, кто вчера еще были врагами, дает немым случай выговориться и в самом заурядном лице открывает красоту.

— О, сегодня я увижу друзей, которых не видела очень давно, — произнесла миссис Блекетт с глубоким удовлетворением. — Съедется множество стариков, и погода такая прекрасная. Я всегда бываю рада, когда праздник удается.

— Надо полагать, что соберутся самые сливки, — сказала миссис Тодд с мягким юмором и украдкой переглянулась со мной. — Одно могу сказать наверняка: во всей округе ничто так не объединяет людей, как приглашение к Бауденам. Да, я просто уверена. Да, когда едешь к Бауденам, можно рассчитывать, что увидишь все семьи, что живут между Лендингом и дальним концом Заднего Берега. Те, кто не связан кровью, связаны браками.

— Когда я была девочкой, — оживленно начала миссис Блекетт, — рассказывали одну очень старую историю. В то время Бауденов было гораздо больше, чем сейчас. И однажды, в знойное воскресенье, одна девочка-служанка прибежала в церковь, не знаю откуда, совсем запыхавшись, и кричит: «Миссис Бауден, миссис Бауден, у вашего ребенка родимчик». Все молящиеся в ту же секунду вскочили на ноги и бросились к дверям. Все миссис Бауден мчались домой, а священник стоял на кафедре и пытался сохранить спокойствие, но потом не выдержал и рассмеялся. Говорят, очень хороший был человек, и он сказал, что лучше ему дать благословение, а проповедь пусть подождет до следующего воскресенья — и отложил ее. Моя мать там была, и она была уверена, что речь идет обо мне.

— В нашей семье никто не был подвержен родимчикам, — строго перебила миссис Тодд. — Нет, ни у кого из нас родимчиков не бывало, в этом нам повезло — на Зеленом-то острове. А теперь поглядите вон на тех впереди, одному Богу ведомо, сколько коровяка и тысячелистника мне пришлось насушить для старой миссис Эвинс! То-то Эвинсы эти мне так рады! Ах, мама, — воскликнула она вдруг, — посмотрите, сколько едет народу впереди нас, а теперь гляньте вниз, на бухту, да, гляньте-ка на бухту! Сколько там лодок, и все к причалу Бауденов!

— Какая красота! — произнесла миссис Блекетт, загоревшись, как девочка. Она встала во весь рост в высоком фургоне, чтобы все обозреть, а потом снова села и крепко вцепилась в мою руку.

— Может, тебе немножко поторопить лошадь, Олмайра? До сих пор мы ее не очень утруждали, а когда доедем, там отдохнет. Другие нас немножко опередили, а я не хочу терять ни минуты.

С высокого места, где мы ехали, нам было видно, как лодки в заливчике одна за другой спускают паруса. Старый приземистый дом Бауденов под нависшей крышей стоял среди зеленых полей, как коричневая мать-наседка, поджидающая стайку цыплят, что сбегались к ней со всех сторон. Первый в этих краях Бауден построил этот дом здесь, и до сих пор он зовется фермой Баудена. Пять поколений моряков, фермеров и солдат — вот, кем были его дети; скоро миссис Блекетт показала мне погост за каменной стеной, стоявший как маленький форт над бухтой, но, добавила она, хватает и тех Бауденов, которые не тут успокоились — кто погиб в море, кто далеко на Западе, а кто убит на войне; среди Бауденов, похороненных в родных местах, большинство были женщины.

Теперь нам были хорошо видны многочисленные тропинки, проторенные и вдоль берега, и прямо по полям. По каждой из тропинок гуськом тянулись маленькие процессии, по одному, как на старинных иллюстрациях к «Пути паломника».[103] Возле дома уже собралась толпа — словно огромные пчелы роились в кустах сирени. Позади полей в бухту выдавался крутой мыс повыше, заросший лесом, который, должно быть, зимой неплохо защищал ферму от северо-западного ветра. А сейчас дом выглядел как убежище для великого семейного праздника. Мы торопились вперед, начиная подозревать, что опаздываем, и с большим облегчением свернули наконец с каменистой дороги на ровную просеку, обсаженную яблонями. Миссис Тодд тронула вожжи, и лошадь чуть не запрыгала от радости, по мягкой земле подвозя нас к дому. Раздался дружный приветственный крик, и два или три человека из группы, толпившейся возле дома, бросились к нам.

— О, дорогая миссис Блекетт! Миссис Блекетт приехала! — раздался радостный возглас, как будто вид старушки доставил им счастья на целый день. Миссис Тодд повернулась ко мне с прелестным выражением торжества и самозабвенного удовольствия. Какой-то пожилой мужчина, по виду процветающий морской капитан, поднял миссис Блекетт из высокого фургона, как малого ребенка, и расцеловал.

— А я-то боялся, что она не приедет, — сказал он, глядя на миссис Тодд с видом счастливого мальчишки, под веселый гомон всех собравшихся.

— Мама — всегда королева праздника, — сказала миссис Тодд. — Да, для нее они на все готовы, и нынче она не нарадуется. Я бы себе не простила, если б не привезла ее сюда, а так она ни о чем не пожалеет, разве о том, что Уильяма здесь не было.

Когда миссис Блекетт торжественно проводили в дом, миссис Тодд тоже получила свою долю почестей, мужчины просто и по-доброму, что было верхом рыцарства, занялись нами и нашими корзинами и увели нашу лошадь. Я уже знала кое-кого из друзей и родных миссис Тодд и в эту счастливую минуту чувствовала себя удочеренной Бауден. Казалось, что приехать в одном экипаже с миссис Блекетт было достаточно, чтобы тут же возглавить маленькое общество в самом доме, в то время как миссис Тодд, большая, видная, радушная, стала центром быстро растущей толпы у кустов сирени. По длинному зеленому склону от края воды поднимались все новые группки, а суденышки почти все уже причалили к берегу. Я насчитала лишь три или четыре, которых как будто смутил легкий ветер, но скоро все Баудены, большие и малые, оказались в сборе, и мы стали подниматься через поле в рощу.

В толпе шумливых ребят и солидных женщин, чьи праздничные черные платья падали щедрыми складками до самой земли, а также загорелых мужчин, серьезных, как на церковном собрании, внезапно воцарилась тишина и порядок. Я увидела прямую, военного вида фигурку человека, немного похожего на миссис Блекетт, распоряжавшегося всеми как будто без малейшего труда. Он держался достаточно властно, однако не без какой-то военной галантности. Нас расставили явно по какому-то его плану, и мы в ожидании его приказа стояли бессловесные, как взвод солдат. Даже дети, прелестная стайка, были готовы маршировать, а в последнюю минуту миссис Блекетт, несколько ее приятелей-священников и самые старые старики вышли все вместе из дома и заняли свои места. Стояли мы шеренгами по четыре, но и то процессия получилась длинная.

Для нас выкосили широкую дорогу через поле, и когда мы шли, птицы взлетали из густой отавы клевера и пчелы гудели, как в июне. Белые чайки вспыхивали над водою там, где флотилия лодок покачивалась на низких волнах, кивая невысокими мачтами точно в такт нашим шагам. Всплески воды были слышны едва-едва, но все же слышны. Мы могли бы быть когортой древних греков, отправляющихся в рощу, чтобы отметить победу или преклониться перед богом урожаев в святилище. Видеть это и участвовать в церемонии — событие волнующее. Море и небо не раз наблюдали, как бедное человечество свершает свои обряды; но в нашем случае это был не просто семейный праздник, мы несли в себе признаки и наследие всех семей, от которых произошли, будучи последними в своем роду. В нас жили инстинкты далекого, забытого детства: я поймала себя на желании махать зелеными ветками и петь. Так мы добрались до густой тенистой рощи, все еще молча, и путь указывали нам стройные деревья, что раскачивали верхушками в унисон и там и тут пропускали солнечный свет, как зеленый листок, что слетает вниз, пропадая в прохладной тени.

Роща была такая большая, что обширное семейство Бауденов казалось в ней гораздо меньше, чем пока мы шли открытым полем: в лесу густо росли темные сосны и пихты, и кое-где клен или дуб ярко светился, как освещенное окно на чердаке. С трех сторон за деревьями сверкала вода, и мы почувствовали пряный соленый ветер, который, когда жара достигла своей высшей точки, стал крепчать, и крепчал тем больше, чем выше подымался прилив. Мы видели зеленое, залитое солнцем поле, которое только что пересекли, как будто смотрели на него из темной комнаты, и старый дом среди кустов сирени, мирно дремлющий на солнце, и большущий сарай за частоколом из повозок, откуда шли теперь полем двое или трое мужчин, ранее замешкавшихся. Миссис Тодд сняла свои теплые рукавицы и казалась воплощенным довольством.

— Вот! — воскликнула она. — Я всегда хотела показать вам это место, хоть и не ожидала такого замечательного случая — и погода как на заказ. Да, лучше не придумаешь! Я хочу знать, видели ли вы, как мама шла в первых рядах? У меня даже дыхание сперло, когда я увидела, как бодро она идет вместе со священниками! — И миссис Тодд отвернулась, чтобы скрыть чувства, с которыми не могла справиться.

— А кто там командовал? — поспешила я спросить. — Он что, старый солдат?

— А правда, хорош? — ответила миссис Тодд вопросом.

— Не часто ему выпадает счастье показать свои способности, — сказала миссис Каплин, знакомая по Лендингу, которая тем временем подошла к нам. — Это Сант Бауден. Он в такие дни всегда командует. А в остальное время мало на что годится. Горе в том, что он… — Я повернулась к ней, готовая услышать самое худшее. Говорила миссис Каплин весьма серьезно.

— Симулирует, — объяснила она презрительно.

— Да, Сантин никогда не был на войне, — произнесла миссис Тодд с притворным безразличием. — Для него это было настоящее горе. Он все хотел записаться в армию, куда только не ездил, даже пароходом съездил в Бостон, чтобы взяли добровольцем. Но он помешанный, и его не взяли. Говорят, он знает военное дело и про сражение у Ватерлоо может рассказать так же подробно, как про Банкер-Хилл.[104] Я ему однажды сказала, что в его лице наша страна потеряла большого полководца, и я правда так считаю.

— Наверно, вы правы, — сказала миссис Каплин, немного упав духом и как бы извиняясь.

— Конечно, — подтвердила миссис Тодд вполне любезно. — Стыд и позор было связать его с таким мирным ремеслом, но он, между прочим, превосходный сапожник и всегда говорит, что это ремесло оставляет ему время, чтобы обдумать и спланировать свои маневры. В Портленде его всегда приглашают маршировать в День поминовения, и вид у него бывает бравый, как-никак — военная косточка.

Я с большим интересом отметила до странности французский тип лица, преобладающий в этом сельском обществе. Я уже раньше подозревала, что миссис Блекетт — безусловно французского происхождения, это сказалось и на внешности ее, и на характере; это неудивительно, если вспомнить, какая большая часть ранних поселенцев на северном побережье Новой Англии — потомки гугенотов[105] и что искать приключений в Новом Свете чаще уезжали норманны, а не саксы.

— В прежнее время говорили, — сказала миссис Тодд скромно, — что наша семья пошла от очень важных людей во Франции и будто один из них был крупным генералом и участвовал в какой-то из старых войн. Иногда я думаю, что способности свои Сантин унаследовал от него: ведь их он не приобрел, они в нем так и родились. Не знаю, видел ли он когда-нибудь настоящий парад или был ли знаком с кем-нибудь, кто занимался такими вещами. Но он все это вызубрил и записал, так что теперь знает, как надо нацелить пушку в сарай Уильяма, в пяти милях от дома на Зеленом острове, или на верхушку Горелого острова, там, где стоит мачта. Один раз он все это мне объяснил, и я притворилась, что мне интересно. У него в этом вся жизнь, но время от времени находят на него эти злосчастные мрачные мысли, и тогда ему приходится пить.

Миссис Каплин тяжко вздохнула.

— Таких одиноких людей немало, как и растений, — продолжала миссис Тодд, которая если в чем и была сильна, так это в ботанике. — Знаю я один лавровый куст, растет он только здесь, и больше нигде на нашем побережье я таких не видела. А этот растет на открытом месте, ему там раздолье, а вид у него какой-то несчастный. Мне уже раз привозили большой пучок его листьев из Массачусетса. Я его навещаю иногда, чтобы посмотреть, как он там. Настоящий Сант Бауден — не на своем месте вырос.

У миссис Каплин вид был озадаченный, растерянный.

— Ну, я знаю одно, — взорвалась она, — он разработал какой-то план, чтобы провести сбор повзводно, и все там просто с ума посходили, так он старался вбить им в головы свое понимание того, как он представляет себе каре. Что такое каре, они и без того понимали, а после того как спустились с гор к морю, выслушали еще проповедь о вере и промысле божием от старого отца Харлоу, который никогда не может замолчать вовремя. Время для военных маневров неподходящее, они и думать забыли о воинствующей церкви — Сант ничего не мог с ними поделать. Он, как увидит толпу, только и думает, как заставить всех маршировать. Они готовы его слушаться, только всему должна быть мера. Нет, второго такого чудака во всем свете не найдешь!

— Вот и я говорю, он не такой, как другие, — повторила миссис Тодд решительно. — У странных людей, как посмотришь, — и повадка странная.

— Кто-то раз заметил, что в нашем приходе, как оглядишься, — можно встретить людей, похожих на кого угодно, на любых иностранцев, — сказала сестра Каплин, и лицо ее вдруг озарилось воодушевлением. — Раньше мне это не было так ясно. Мне всегда казалось, что Мария Гаррис похожа на китаянку.

— Мария Гаррис ребенком была очень хорошенькая, — прозвучал приятный голос миссис Блекетт; она выслушала сердечные приветы чуть ли не всех собравшихся и присоединилась к нам, — помню, как она решила проверить, правду ли говорят, что мы не шалим.

— Да, Мария была очень хорошенькая овечка, из тех хорошеньких овечек, что потом вырастают в жутко некрасивых старых овец, — решительно подхватила миссис Тодд. — Капитан Литлпейдж выглядел таким несчастным, когда думал, что он уже ни на что не годен, а она умела развлечь старика и не перечила ему. Ей было приятно время от времени послушать его знаменитые истории.

— А истории очень интересные, — рискнула я перебить.

— Да, но всегда ловишь себя на мысли, что цены бы им не было, будь они хоть наполовину правдой, — сказала миссис Тодд. — С ним, хоть он и заговаривался, было куда интереснее, чем с такими особами, как эта противная Мария Гаррис?

— Живи и давай жить другим, — мягко напомнила милая старая миссис Блекетт. — Я не видела капитана очень давно, — добавила она, — теперь-то мы почти не встречаемся. А раньше всегда были добрыми знакомыми.

— Ладно, если завтра будет хорошая погода, велю Уильяму зайти к нему и пригласить его к нам пообедать. Уильям вернется рано, чтобы никого не встретить по дороге.

— Зовут накрывать столы, — вмешалась миссис Каплин в большом волнении.

— А вот и кузина Сара Джейн Блекетт! Вот кого я рада повидать! — воскликнула миссис Тодд с искренним удовольствием. После чего две родственные души, встретившись, расстались, с обещанием как следует побеседовать попозже. Для разговоров больше не было времени, пока мы все не расселись по порядку за длинными столами.

— В такие дни я ужас как боюсь столкнуться с неприятными людьми, — вполголоса сообщила мне миссис Тодд после долгой паузы, пока мы ждали, когда начнется пир. — Вы бы не поверили, что такая дылда, как я, может быть такой боязливой. В тот день, когда я дала слово Натану, так мне стало страшно, что теперь всю мою жизнь одна его родственница будет и моей близкой родней, и я подумала: «Лучше смерть!» Бедный Натан спросил, что со мной, я ему и сказала. «Мне она тоже никогда не нравилась, — сказал он, — но тебя она не будет касаться, дорогая». Так он сказал, и за что я особенно ценила Натана, было то, что он не умел, как некоторые мужчины, всегда и на все возражать. Я ответила: «Да, но подумай о благодарственных молебнах и о похоронах, она же наша родственница, мы не можем не признать ее». Молодежь о таких вещах не заботится. Вон она идет, делайте что хотите, — сказала миссис Тодд, от общих рассуждений переходя к конкретным действиям. — Я ее ненавижу, как всегда ненавидела, но платье на ней очень красивое. Я стараюсь помнить, что она — Натанова кузина. Ох, какое счастье, она прошла, а меня не заметила. А я боялась, что она явится и станет крутить хвостом, чтобы потом сказать, что мы знакомы.

Это было так непохоже на обычное великодушие миссис Тодд, что мне стало не по себе. Но мрак быстро рассеялся, туча пропала вместе с неугодной ей особой.

Никогда не было более радушного угощения на свежем воздухе, чем то, которое семейство Бауденов предложило нам в этот день. Назвать его пикником было бы чересчур банально. Длинные столы были украшены красивыми гирляндами из дубовых листьев, изготовленными мальчиками и девочками. Мы натаскали цветов, из тех, что в изобилии росли на поле, и из хаоса цветов и всякой снеди вдруг возникла картина пира, столь же стройная, как и план шествия, предложенный ранее нашим церемониймейстером. Я зауважала Бауденов за их врожденный вкус, энергию, учтивость и за то, что проделано все было с отменным изяществом. Обведя взглядом столы, я отметила важную трезвость и смиренное достоинство присутствующих. Кое-кому унизительного положения помогло избежать лишь хорошее воспитание, но таких было немного. Вот так же их предки, подумала и я, могли бы сидеть в обеденной зале в каком-нибудь старом французском замке в средние века, когда чуть ли не каждый день происходили сражения и осады, пиры и шествия. Священники и миссис Блекетт, а также кое-кто, равный им по заслугам и возрасту, сидели на почетных местах, и если я куда и смотрела особенно часто, так это на лицо миссис Блекетт, безмятежной, но помнящей о привилегиях хозяйки этого большого празднества — звание, которого она удостоилась просто потому, что лучше всех для него подходила.

Миссис Тодд поглядела на крышу из зеленых ветвей, потом внимательно осмотрела всех собравшихся.

— Теперь они уселись, и я вижу их лучше, — сказала она удовлетворенно. — Вон старый мистер Гелбрайт с сестрой. Жаль, они не сидят рядом с нами. Им там не с кем словом перекинуться, и вид у них разочарованный.

Пир продолжался, и настроение моей собеседницы повышалось. Оживление этого нежданного торжества весьма этому способствовало, и я подумала, что иногда, когда миссис Тодд казалась мне ограниченной и погруженной в домашние заботы, это бывало лишь из-за недостатка подходящего случая проявить себя. Теперь она уже не казалась погруженной в прошлое, она как будто ждала чего-то, живая и веселая, как девчонка. Мы, ее ближайшие соседи, были полны веселья, которое являлось лишь отсветом ее веселья. Не впервые я дивилась чуду — как расточителен в этом мире человек; так ботаник дивится расточительности природы, тысячам семян, что умирают, не дав всходов. И все более поразительным представляется мне запас общественной энергии, резервная сила общества. Среди Бауденов же не на одном лице было написано, что человеку просто не хватило повода или стимула проявиться — стечение обстоятельств заперло в клетку благородный, талантливый характер, и так и держит в плену. Точно те же типы видишь на деревенском празднестве, что и на блестящем столичном рауте, и будьте спокойны — вас здесь поймут, если дух ваших речей будет одинаков с тем, что выражает ваш сосед справа и слева.

ГЛАВА 19

Конец праздника

Праздник, как уже было сказано, удался на славу. Изящная изобретательность проявилась в форме пирогов, которая привела меня в восторг. Американский пирог превосходит своего английского предка — и на празднике у Бауденов можно было убедиться, что изобретательность еще не иссякла. Не говоря уже о прелестном разнообразии материала, украшения были такие, каких я раньше в жизни не видывала. Поверх шли даты и имена, изготовленные из теста или из глазури. На одном отличном пироге с начинкой из ранних яблок был и более сложный материал для чтения, который мы с миссис Тодд поделили между собой и съели по всем правилам. Миссис Тодд великодушно помогла мне справиться с целым словом «Бауден», а второе слово «Празднуют» уничтожила сама, оставив краешек, надпись на котором прочесть не удалось, но из всего, что стояло на столе, всех сразила модель старого дома Бауденов, сделанная из пряника, — все окна и двери как в натуре, а сверху — веточки живой сирени. Его, должно быть, пекли по кускам в одной из последних кирпичных печей и куски соединили между собой только в то утро. Когда праздник кончился и дом, рассыпавшись, развалился, у всех вырвался вздох — у многих даже грустный, как будто то был обет или залог верности. Я познакомилась с автором пряничного дома, которая живо напомнила мне персонаж одной детской сказки. У нее были глаза фанатика, горящие преданностью идее. «Я бы могла целиком сделать его из глазури, но оттенок получился бы неправильный. Дом, как вы могли заметить, никогда не красили, и я решила, что лучше сделать его из пряничного теста. Я ожидала, что получится лучше», — сказала она грустно, как и множество художников до нее, говоривших о своей работе.

Священники произносили речи, а среди Бауденов нашелся и историк, что рассказал несколько отличных анекдотов из семейной хроники. Потом возникла поэтесса, которую все та же миссис Тодд встретила с грустным сочувствием и снисхождением, и когда давно увядшая гирлянда стихов пришла к трогательному концу, она, повернувшись ко мне, расхвалила ее в таких словах:

— Звучит красиво, — признала она великодушно. — Да, по-моему, она молодец. Мы с ней вместе в школе учились, и Мэри-Энн было очень трудно: горе в том, что ее мать решила, что произвела на свет гения, и сама Мэри-Энн в это поверила. Хотя что бы мы без нее делали — не знаю, у нас отсюда до самого Рокленда больше никто стихи писать не умеет, а в таких случаях без них не обойтись. Когда она говорит о тех, кого уж нет, она это чувствует и все другие тоже, но слишком она повторяется. Я бы на ее месте половину отложила до следующего раза. Вон мама идет к ней поговорить, и сестра старого мистера Гелбрайта. Это ее сразу приободрит. Мама скажет все, что нужно.

Расставания старых друзей были так же трогательны, как до этого их встречи. На празднике было много и молодых людей, но кто по-настоящему ценит возможность встречи — это старики; что касается молодых, так они чуть не каждый день встречаются со своими ровесниками, время расставаний для них еще не настало. Увидеть, с какой радостью старшие родственники и знакомые смотрят друг на друга и как пожимают друг другу руки, а потом как неохотно расстаются, — значит по-новому понять, в каком одиночестве живут обитатели этого, в общем-то малонаселенного, края. Скоро увидеться вновь они не ожидали. Упорная, тяжелая работа на фермах, трудность переездов с места на место, особенно зимой, когда лодки убраны в сарай, — все это заставляет особенно ценить всякий случай, когда семьи могут очутиться вместе. Я слышала, как часто повторялись слова «будущим летом», хотя лето еще нас не покинуло и все листья были зеленые.

Лодки стали отходить от берега, повозки — разъезжаться. Когда мы все вернулись из рощи, миссис Блекетт привела меня в старый дом; в нем родился и начал свою жизнь ее отец, и сама она в детстве подолгу живала там с бабкой. Об этих днях она говорила так, как если б они пронеслись совсем недавно, я с легкостью могла себе представить, что для нее дом почти не изменился. В глаза бросались коричневые балки недостроенной крыши (стоило взглянуть вверх по крутой лестнице), хотя парадная гостиная со стенами, красиво обшитыми деревом, и строгой резьбой карниза была не хуже любой гостиной того времени, будь то даже и в городе.

Некоторые из гостей, приехавшие издалека, еще сидели в гостиной, когда мы зашли туда проститься с хозяином и хозяйкой. Мы сразу заговорили о том, какой прекрасный выдался день и как быстро пролетело время. Возможно, что всяческие праздники теперь и не новы — ведь за последние годы мы отпраздновали немало национальных юбилеев и встреч товарищей по оружию, но наш праздник был, во всяком случае, интересен. У меня сложилось впечатление, что старые распри в тот день оказались забыты, а старая поговорка, что кровь не вода, снова подтвердилась, хотя по разнообразию лиц и имен присутствовавших можно было судить о неполноте представленных там Бауденовских черт и родственных связей. Принадлежность к клану — вот что роднит сердца, она значит больше, чем право первородства или обычай, и право общего наследования заставляет забыть о более мелких правах.

Мы возвращались к нашей обычной жизни и жилью одними из последних. Я уже чувствовала себя настоящей Бауден и с новыми друзьями прощалась в точности, как со старыми. Все мы обогатились таким сокровищем, как новое воспоминание.