Командующий конвоем бан-шалей был явно недоволен таким решением судебного вершителя, однако изменить что-либо было не в его власти. Он только бросил ненавидящий взгляд на шалея, доставившего ему от Мистелия Плата письменное предписание, и что было сил хлестнул плеткой чеклака, на котором сидел. Возмущенный такой вопиющей несправедливостью, чеклак захрапел и взвился на дыбы. Однако крепкая рука опытного всадника мгновенно урезонила его и направила вперед, к началу обоза.

Обоз, состоящий из восьми крытых повозок, загруженных главным образом ценными товарами, собранными налоговой службой и подлежащими отправке в метрополию, тронулся в путь.

Выбравшись за пределы городской черты, повозки выстроились в линию и покатились быстрее. Застоявшиеся без дела чеклаки проворно отбивали копытами свой обычный ритм в дорожной пыли. Шалеи, ехавшие верхом по краям дороги, расслабленно покачивались в седлах. Бан-шалей, понимая, что добраться до Тиграта засветло им все равно не удастся, не особенно усердствовал, подгоняя возниц.

Большинство солдат, спасаясь от палящих лучей солнца, по примеру йеритов, накинули на головы белые платки. В городе за такое нарушение формы можно было получить строгое взыскание от командира. Но здесь, среди камней и чахлых деревьев, бан-шалей смотрел на вольности своих подчиненных сквозь пальцы.

Он и сам прекрасно понимал, что с кожаным шлемом на голове по жаре долго не попутешествуешь. Да, честно признаться, вся военная форма шалеев мало подходила для такого знойного климата, царящего в Йере едва ли не круглый год. Гражданские служащие, прибывающие в Йер из Кахима, сразу же облачались в одежду, которую носили богатые йериты. А вот шалеи были вынуждены таскать на себе свои тяжелые кожаные доспехи, защищенные нашитыми поверх них металлическими пластинами. Что ж, жаловаться не приходилось — за это им и деньги платили.

Больше всего шалеи радовались в Йере периоду дождей, когда вода падала с неба сплошным потоком, превращая дороги в непролазные топи. На улицу лучше было и вовсе не высовываться, потому что на расстоянии вытянутой руки невозможно было ничего разглядеть. Пока шел нескончаемый ливень, жизнь в Йере замирала. Даже вольные не беспокоили имперских подданных. Шалеям оставалось только сидеть в казармах, пить вино, играть в треугольники да время от времени поглядывать в окно, чтобы убедиться, что ливень пока еще не превратился во всемирный потоп.

Миновав окружающую Меллению каменистую равнину, обоз, не сворачивая с основной дороги, углубился в лес.

Повозка с клеткой, в которой находился Граис, ехала четвертой от начала колонны. Матерчатый полог, делавший повозку неотличимой от остальных, одновременно укрывал Граиса от жары и солнца. Двое шалеев, наблюдавшие за пленником, сидели в конце повозки. Настроенные вполне благодушно, они делились с арестантом припасенной водой, а один из них даже попытался заговорить с Граисом. Солдата интересовало, каким образом Граису с сообщниками удалось сбежать из столичной тюрьмы. Граис отвечать отказался, сославшись на то, что план побега принадлежал не ему, а сам он так перепугался, что толком-то ничего и не помнит.

— А в Меллению зачем пришел? — спросил шалей. — Знал ведь, наверное, что здесь тебя могут схватить?

— Мы не выбираем свой Путь, а следуем тем, который указывает нам Поднебесный, — ответил на это Граис.

— Не пойму я этих йеритов с их Поднебесным, — обратился шалей к своему напарнику. — Какой толк в Боге, который все решает за тебя? Вот я, например, обращаюсь к богам только в том случае, когда мне требуется помощь в каком-то конкретном деле. Да и то особенно на нее не рассчитываю. Как будто у богов других дел нет, как только следить за тем, чем мы здесь занимаемся.

— Все Пути, ведущие к Поднебесному, были начертаны еще до сотворения мира, — сказал Граис. — Рождаясь, мы оказываемся в начале того или иного Пути, и наша задача — сделать его как можно прямее и короче.

— Это что же, значит, скорее помереть? — удивился шалей.

— Смерть — это еще не конец Пути, — возразил ему Граис.

— Нет, здесь ты меня своими учеными штучками не проведешь, — хитро улыбнувшись, погрозил Граису пальцем шалей. — Умер — значит, все! Слышал я рассказы о мертвецах, встающих из могил, да только сам ни одного не видел. И не знаю никого, кто видел бы такое своими собственными глазами. А за свою жизнь мертвецов я повидал немало.

— Да и почему-то не торопится никто умереть, — поддержал его другой шалей.

— Я говорю не о теле человека, которое по сути своей всего лишь бренная оболочка, — сказал Граис, — а о заключенном в ней бессмертном духе.

— Ну, если говорить о бессмертии, то я предпочел бы вечное существование в своем собственном теле, — улыбнулся шалей. — Дух, как мне кажется, имеет некоторые существенные недостатки.

— Например?

— Например, он не может насладиться стаканчиком доброго вина. Кроме того, будучи бесплотным, дух не сумеет обнять и прижать к себе приглянувшуюся ему красотку.

— Ты судишь о способностях и недостатках духа с точки зрения чисто человеческих потребностей, — возразил Граис.

— Естественно, — кивнул шалей. — Ведь я — человек.

— Духи испытывают наслаждения совершенно иного рода, нежели люди.

— Возможно, — не стал спорить шалей. — Но мне нравится мое нынешнее телесное существование. А что там будет после смерти — никому не известно. Поэтому лучше туда не спешить.

— Никто и не говорит о том, что нужно стремиться к смерти, — сказал Граис. — Но не надо и бояться смерти.

— Я видел немало смертей, — задумчиво произнес второй охранник. — Но, вместо того чтобы привыкнуть, после каждой новой смерти я боюсь ее все сильнее. Смерть ужасна и безобразна.

— Я не видел еще ни одного человека, умершего с улыбкой на губах, — добавил его напарник. — Каждый умирающий до последнего вздоха отчаянно цепляется за жизнь.

— Так умирают только те, кто не постиг великой истины Пути к Поднебесному, — ответил на это Граис— Смерть следует рассматривать как естественный процесс развития Духа. Просто тело выполнило свою миссию, и пришла пора с ним расстаться. Разве мы плачем, выбрасывая старую, износившуюся одежду?

— Ну, если надеть больше нечего, — улыбнулся разговорчивый шалей.

— Но для чего, в таком случае, человеку дается земная жизнь, если главное заключено в духе? — спросил его напарник.

— Земная жизнь — это испытание, которое мы должны пройти с честью и до конца, — ответил ему Граис. — Именно поэтому мы не можем самовольно оборвать свою жизнь.

— А если все же смерть наступает преждевременно? Не в результате самоубийства, а по какой-то иной причине?

— Такая смерть — это жертва. А тот, кто приносит жертву, становится богоизбранным. Чем больше страданий выпадает человеку в его земной жизни, тем прямее и короче его Путь к Поднебесному.

— Не нравится мне такая философия, — поморщился один из охранников. — По мне, так лучше собственными силами пытаться добиться того, что ты хочешь, чем провести всю жизнь в выгребной яме, надеясь на счастье после смерти. Не обижайся, йерит, но мне кажется, что все ваши беды из-за вашего Бога, который лишает вас права выбора.

— А многого ты добился в жизни? — спросил шалея Граис.

— Я служу в лучшей армии мира, — без лишней гордости произнес шалей. — И мне это нравится. Когда своей службой я заработаю достаточно денег, чтобы купить хороший дом, то уйду в отставку и обзаведусь семьей.

— Если прежде тебя не убьют в бою.

— Я приложу все усилия для того, чтобы остаться в живых, — улыбнувшись, ответил шалей.

— Послушай, йерит, — обратился к Граису другой охранник. — Ты ведь знаешь, что тебя везут в Халлат для того, чтобы казнить. Неужели при мысли об этом ты не испытываешь ни малейшего страха?

— Я не думаю о смерти, — ответил Граис— Мой земной Путь пока еще далек от завершения.

— Человек предполагает, — вздохнул шалей, — а судьба играет им, как куклой.

— Постижение истины о Пути к Поднебесному делает человека хозяином собственной судьбы, — сказал Граис.

— Это что же получается? — удивился шалей. — Поднебесный одновременно и определяет твой Путь, и освобождает тебя от него? Так, что ли?

— Знание о том, что Путь существует, делает движение по нему осмысленным, — ответил Граис— Тот же, кто не желает принять великую истину о Пути к Поднебесному, обречен всю свою жизнь блуждать в темноте.

— А после смерти?

— Начинать Путь заново.

Разговор между арестантом и его охранниками протекал вяло. Ни одна из сторон не испытывала к нему особого интереса, поскольку изначально имела сложившееся мнение по обсуждаемому вопросу и не собиралась его менять. У кахимцев, в повседневной жизни не придававших большого значения даже собственным богам, склонность йеритов сверять каждый свой шаг с предписаниями Поднебесного могла вызвать разве что только недоумение и усмешку. Граис же, излагая шалеям основные положения собственного учения о Пути к Поднебесному, прекрасно понимал, что философская концепция учения, разработанная специально для социально-бытовых условий Йера, вряд ли заинтересует кахимцев.

Впрочем, возможно, со временем к учению о Пути к Поднебесному, завоевавшему сердца и умы всех без исключения йеритов, обратятся и подданные Кахимской империи. Но произойдет это не раньше, чем сама империя переживет свой кризис и упадок. Вот тогда, когда кахимцы уже не станут ощущать себя избранным народом, призванным повелевать всем остальным миром; когда радость бытия сменит тяжкая работа, не приносящая ни Удовлетворения, ни достаточных средств к существованию; когда власть имущие будут печься не о благосостоянии своих подданных, а лишь о собственном кармане; когда воры и проходимцы станут жить лучше и спокойнее, чем честные труженики, — тогда кахимцы почувствуют, что почва повседневной реальности ускользает у них из-под ног. Видя то, что происходит вокруг них, они будут отказываться верить собственным глазам. Даже солнце покажется им слишком тусклым. И, не видя иного выхода, они обратят свои сердца к единому Богу, обещающему спасение души в обмен на земные страдания. Только тогда, но не раньше.

А пока разговор между Граисом и присматривающими за ним шалеями был не более чем обычной дорожной беседой, цель которой — помочь путешествующим скоротать время в пути.

Когда солнце наполовину скрылось за деревьями, бан-шалей дал команду возницам сворачивать с дороги, — пора было искать место для ночлега.

Шалеи, посланные на разведку, отыскали неподалеку от дороги поляну, достаточно большую, чтобы на ней могли разместиться все восемь повозок.

Двух десятков хорошо вооруженных солдат было вполне достаточно для того, чтобы отбить охоту нападать на обоз у бродяг, промышляющих грабежом вдоль дорог, поэтому командир конвоя не стал предпринимать никаких особых мер предосторожности. Как было принято у кахимцев, семь повозок установили кругом. В центр, поближе к разведенному костру, поместили повозку с арестантом и стреноженных чеклаков. Пятерых человек бан-шалей отправил в дозор: троих — в лес, двоих — наблюдать за дорогой, откуда, по его мнению, скорее всего можно было ожидать появления незваных гостей. Остальные шалеи занялись обычными бивачными делами: одни таскали дрова для костра, другие уже подвешивали на срубленной жердине закопченный походный котел, третьи с кожаными ведрами отправились за водой к журчащему неподалеку ручью. Шалеи, не занятые приготовлением пищи, проверяли надежность осей и колес повозок и осматривали подковы на копытах чеклаков, — командиру конвоя очень не понравилась сегодняшняя задержка с отправкой обоза и он не хотел, чтобы завтра утром повторилась та же самая история.

Двух разговорчивых шалеев, присматривавших за пленником, сменили другие охранники. Эти были уже не такими словоохотливыми. Время от времени то один, то другой из них бросал мрачный взгляд на Граиса, спокойно сидевшего в углу клетки. Остальное же время они, откинув матерчатый полог повозки, глазели на возню вокруг костра.

Котел на огне закипел, когда уже совсем стемнело.

Шалеи, за исключением часовых, расположились вокруг костра и, негромко переговариваясь, принялись за еду.

Один из охранников молча просунул плошку с кашей в клетку Граиса.

— Спасибо, — принимая горячую посудину, поблагодарил его ксенос.

Шалей что-то неразборчиво буркнул в ответ и уселся на краю повозки спиной к Граису.

Поев, Граис постучал пустой плошкой по решетке.

— Я бы не хотел причинять тебе лишнее беспокойство, — сказал он, возвращая посудину охраннику, — но я, как и всякий другой человек, испытываю определенные потребности… Ты понимаешь, о чем я говорю?

Стянув с головы шлем, шалей задумчиво поскреб в затылке. Так ничего и не ответив пленнику, он отправился докладывать о возникшей проблеме командиру.

Вернулся он в сопровождении троих вооруженных шалеев и самого бан-шалея.

Бан-шалей взобрался на повозку и вставил ключ в замок, запирающий клетку. Прежде чем снять замок, он сурово посмотрел на Граиса и строгим голосом предупредил:

— Чтобы никаких штучек у меня!

— Не более, чем обычно, — улыбнулся Граис.

Бан-шалей открыл дверцу клетки и отошел назад. Четверо шалеев направили на Граиса свои копья.

Спрыгнув с повозки на землю, Граис сделал несколько приседаний, чтобы размять затекшие ноги.

— Здесь, — указал бан-шалей на заднее колесо повозки. — И поторопись.

Благодарю, много времени мне не потребуется, — снова улыбнулся Граис.

Справив нужду под пристальными взглядами шалеев, Граис еще раз поблагодарил их командира и, забравшись в клетку, сам прикрыл за собой дверцу. После того как бан-шалей повесил на дверцу замок и, проверив, надежно ли он заперт, спрыгнул с повозки, Граис поудобнее устроился в углу клетки и, накинув на лицо платок, приготовился отойти ко сну. Возможно, уже завтра он встретится с наместником. Чтобы провести беседу с ним на должном уровне, он должен быть свежим и бодрым, — теперь, без психопреобразователя, он мог рассчитывать только на собственные силы.

Шалеи, за исключением тех, кому первую половину ночи предстояло дежурить, тоже постепенно разошлись по повозкам и улеглись спать.

Охранники, наблюдавшие за пленником, дремали, прислонившись спинами к деревянным дугам внутри фургона, на которых был растянут матерчатый полог. Временами то один, то другой шалей, вскинув голову, бросал быстрый взгляд в глубь повозки и, удостоверившись, что пленник на месте, снова опускал подбородок на грудь.

Ночь была тихой и безветренной. Духота, заполнившая воздух, словно бы придавила к земле все, даже звуки. На деревьях не шевелился ни один лист. Время от времени негромко всхрапывали стреноженные чеклаки.

Трое дежурных сидели на корточках возле костра, их копья лежали на земле подальше от огня. Двое негромко и вяло о чем-то спорили. Взгляд третьего шалея, сидевшего чуть в стороне, был устремлен вверх, где на черном бархате ночного неба мерцали звезды, похожие на шляпки серебряных гвоздиков. Прямо над головой кахимца крутой дугой изгибалось созвездие Серпа. А чуть левее звездный Чеклак, встав на дыбы, вскидывал передние копыта, словно стараясь отбросить ими подальше от себя скопление звезд, похожее на занесенное для удара копье.

Что за неведомый мастер создал эти фантастические рисунки? Почему они так завораживают смотрящего на них человека? Какая тайна скрыта в них и удастся ли ее когда-нибудь разгадать?..

Непостижимая красота звездного неба увлекала душу наблюдавшего за ней человека в свою бездонную глубину. Казалось, тому, кто проникнет в нее, она сулила покой, блаженство и вечную жизнь. Жизнь…

Именно в тот момент, когда человек думал о жизни, смерть настигла его, слепая и неотразимая. Вылетевшая из темноты стрела вонзилась шалею между лопаток, раздробив наконечником позвонок. Разум человека даже не успел понять, что же именно произошло, но в последние мгновения своей жизни он отчетливо понял, что умирает. И еще он успел испытать ужас, который не дано понять никому из живущих, перед бездной небытия, в которую он вот-вот должен был упасть и из которой уже не существовало выхода.

Почти без вскрика шалей упал лицом в горящий костер. Двое его товарищей вскочили на ноги. Один из шалеев схватил мертвого за ноги и вытащил из костра.

— Тревога! — закричал другой. — На нас напали!

Крикнув, шалей сам испугался собственного голоса, прозвучавшего так, словно он находился один на краю света и взывал о помощи к тем, кого уже не было. Но состояние необъяснимой жути, охватившее вдруг солдата, длилось не больше двух ударов сердца. С третьим ударом у ног его в землю вонзилась стрела, посланная, должно быть, не слишком умелой рукой.

— Тревога! — снова закричал солдат и, дабы не оставаться неподвижной мишенью для невидимого стрелка, отпрыгнул в темноту.

Пространство внутри круга, очерченного повозками, ожило. Из повозок с оружием в руках выскакивали разбуженные криком часового шалеи. Опытные солдаты были готовы к бою, но врагов не было видно.

— Что случилось? — Бан-шалей подбежал к часовым, сжимая в руке обнаженный меч.

— Тринтина убили! — Шалей копьем указал на тело мертвого солдата.

— Больше огня! — крикнул бан-шалей.

Двое шалеев кинули в костер по охапке заранее припасенных сухих смолистых веток.

Пламя, взметнувшееся едва ли не до неба, озарило окружающие поляну деревья. И сразу же из темноты со всех сторон полетели стрелы.

По тому, под каким углом стрелы вонзались в землю, можно было догадаться, что стреляли люди, затаившиеся на деревьях.

Пронзительно вскрикнул шалей, которому стрела вонзилась в плечо.

Чеклаки, напуганные криками и беготней людей, заметались по поляне, пытаясь порвать путы на ногах, не позволяющие им прорваться сквозь кольцо повозок и унестись прочь.

— В укрытия! — взмахнув над головой мечом, крикнул бан-шалей. — Занять круговую оборону!

Рассредоточившись по кругу, шалеи залегли под повозками, готовые отразить атаку прячущихся в темноте врагов.

Шалеи, сторожившие Граиса, оставив пленника в одиночестве, вместе с остальными готовились оборонять лагерь.

Граис, не видевший ничего из-за накрывающего повозку полога, лишь по звукам, доносящимся до него, мог догадываться о том, что происходит снаружи.

На какое-то время на поляне воцарилась тишина. Шалеи неподвижно лежали в своих укрытиях. Нападавшие, прекратив обстрел лагеря из луков, более никак не проявляли себя. Даже чеклаки успокоились, сбившись в кучу возле одной из повозок.

Как будто сама смерть накрыла лагерь и окружающий его лес своим черным крылом, уничтожив всякое движение, звуки и даже время — своего извечного врага и союзника. Казалось, что теперь рассвет уже не наступит никогда. Ночь будет тянуться вечно, если только для пустоты, лежащей по ту сторону границы жизни и смерти, приемлемо такое понятие, как вечность. Вечность — это всего лишь понятие, придуманное человеком для того, чтобы как-то обозначить невообразимо долгий отрезок времени.

Какой-то глупец или сумасброд сказал как-то, что после смерти перед человеком раскрывается вечность… Бред, облеченный в красивые слова! Смерть — это вещь в себе, постичь которую можно только в одно последнее мгновение, уже падая в бездну. Но постижение это приносит не облегчение, а ни с чем не сравнимый ужас, и счастье человека, что испытывает он его лишь однажды и длится это ощущение мгновение, короче вздоха.

— Кто бы это мог быть? — шепотом произнес бан-шалей, скосив глаза на лежащего рядом с ним под повозкой шалея.

— А кто их разберет, — так же шепотом ответил солдат, тот самый разговорчивый охранник, ехавший в одной повозке с Граисом. — Но я бы не стал ставить на то, что это просто разбойники с большой дороги. Те бы не начали обстреливать лагерь, а попытались бы незаметно забраться в повозки и унести что удастся.

— Кто бы ни были эти поганцы, — процедил сквозь зубы бан-шалей, — они наверняка не ожидали, что в лагере окажется так много солдат. Должно быть, они уже оставили свою затею и убрались подобру-поздорову.

— Как знать, — ответил шалей. — Быть может, они только и ждут, чтобы мы покинули свои укрытия.

— Так что же, ждать рассвета под повозками?

— Я думаю, что Тринтин, который сейчас лежит мертвый возле костра, сказал бы, если бы мог, что это не самое плохое место в мире.

Бан-шалей довольно хмыкнул, — в ситуации, когда ничего хорошего ждать не приходилось, мрачноватый и незатейливый солдатский юмор пришелся как нельзя кстати.

Дрова, подброшенные в костер, быстро прогорели. Пламя костра опало, и окружающие поляну деревья вновь начали погружаться во мрак.

По приказу бан-шалея двое солдат выбрались из-под повозок, чтобы вновь распалить огонь. Двигались они осторожно, но опасения их оказались напрасными, — из темноты леса не вылетела ни одна стрела.

— Может быть, и в самом деле ушли? — с надеждой и все же с сомнением произнес лежащий рядом с бан-шалеем солдат.

— Как бы не так, — отозвался шалей из-под соседней повозки. — Все только еще начинается.

Вспыхнувшее с новой силой пламя костра осветило деревья на краю поляны и заросли невысокого кустарника между ними. В кустах происходило какое-то движение. То и дело над переплетением ветвей и листвы возникали и снова исчезали головы и руки людей, занятых какой-то активной деятельностью.

Вскоре все разъяснилось. Несколько человек вытолкнули из кустов толстый ствол дерева, очищенный от ветвей. Оставшиеся сучки люди использовали как рукояти, за которые держали ствол. С нарастающим криком люди побежали вперед, толкая перед собой бревно как таран, направленный на одну из повозок, составляющих кольцо обороны лагеря.

— Лучники! — крикнул бан-шалей.

Разъяснений солдатам не требовалось, каждый из них отлично знал, что ему нужно делать в той или иной ситуации. Четверо шалеев с луками встали в полный рост между повозками и открыли стрельбу по атакующим. Солдаты были более искусными стрелками, нежели разбойники. Лишь две стрелы, выпущенные шалеями, не попали в цель. Те из разбойников, что остались живы, не в силах удержать бревно, бросили его на землю.

Но они, похоже, даже и не помышляли о том, чтобы спасаться бегством. Вместо того чтобы бежать в лес, они залегли за бревном, а из кустов на помощь им выбежала новая группа людей. Трое из них упали, сраженные стрелами шалеев, но остальные добежали до бревна, подняли его на руки и снова направили на кольцо повозок.

— Они как будто ищут смерти, — недоумевающе произнес бан-шалей.

— Должно быть, именно это йериты и называют жертвенностью, — сказал лежащий рядом солдат. И, отвечая на удивленный взгляд командира, добавил: — Они считают, что таким образом быстрее окажутся рядом со своим Богом.

— Идиоты, — сквозь зубы процедил бан-шалей.

— Точно, — мрачно кивнул солдат. — Однако эти идиоты, похоже, скоро добьются того, чего хотят.

Третья группа нападающих, выбежав из кустов, вновь подхватила упавшее на землю бревно и устремилась вперед, на стоящую прямо перед ними повозку.

Солдат, лежавший под телегой, попятился назад.

Находившийся рядом с ним бан-шалей на какое-то время замешкался, словно отказываясь верить тому, что вот-вот должно было произойти.

Пятеро несущих на руках бревно людей замертво упали на землю, сраженные стрелами бьющих теперь уже почти в упор шалеев. Но оставшиеся из последних сил, вопя от непомерного напряжения, дотащили бревно до цели.

Конец бревна ударил в борт повозки. Затрещали ломающиеся доски. Повозка накренилась и завалилась набок, — дорога в лагерь обороняющихся была открыта.

Бан-шалей, придавленный дугой перевернувшейся телеги, уперся в нее руками, пытаясь приподнять и выбраться из ловушки, в которой оказался. Один из разбойников, вскочив на борт повозки, обнажил короткий меч и, оскалившись по-звериному, наискосок разрубил лицо кахимца.

То, что рубеж обороны вокруг лагеря оказался прорван, а командир убит, вовсе- не повергло шалеев в смятение или панику. Опытные бойцы, кахимцы знали, что рассчитывать на милость врагов следует только в том случае, когда ничего иного уже не остается. Пока же у них в руках было оружие, они готовы были сражаться за собственные жизни. Сомкнув ряды, они ударили по нападающим, выставив вперед свои длинные, тяжелые копья. На стороне шалеев была отличная боевая выучка и умение обращаться с оружием. Противники же могли противопоставить им только отчаянное презрение к смерти.

Шалеям удалось отбросить за пределы линии обороны первую волну нападавших, но на помощь им, размахивая топорами и мечами, уже бежали из леса новые бойцы.

Проломившись сквозь частокол направленных на них копий, йериты ворвались в лагерь. Сражение рассыпалось на десяток отдельных схваток, в каждой из которых шалеям противостояли противники, втрое превосходящие их числом.

Граис, вцепившись руками в прутья клетки, пытался рассмотреть, что происходит за пределами его темницы. Он слышал лязг металла, крики дерущихся и вопли раненых, но не мог понять, кто напал на лагерь и на чьей стороне преимущество.

Огромный широкоплечий верзила с топором в руке запрыгнул на край повозки, и Граис инстинктивно отшатнулся в тень. Верзила, нагнувшись, забрался под полог и чертыхнулся, ударившись в темноте лбом о клетку.

— Эй, Граис, ты здесь? — негромко окликнул он пленника.

Граис сразу же узнал голос Грудвара, бородача, вместе с которым бежал из халлатской тюрьмы.

— Что происходит? — спросил он, сделав шаг к решетке.

— Битва, — коротко ответил Грудвар и, размахнувшись, ударил обухом топора по замку на двери клетки. — Крепкий, зараза, — недовольно буркнул он и ударил снова. Замок остался висеть на месте. — Помог бы, — обратился бородач к Граису.

— Здесь я бессилен, — развел руками тот.

— Ладно. — Грудвар выглянул из-под полога повозки. — Слим! Лехий! Давайте сюда чеклаков!

Йериты быстро впрягли в повозку двух чеклаков. Грудвар прыгнул на спину одного из них и что было сил ударил его своей огромной ладонью. — А ну-ка, быстро вперед!..

Чеклаки, всхрапнув, понесли повозку в сторону пролома в линии обороны.

— Давай!.. Давай!.. — погонял их Грудвар.

Повозку подбросило так, что Граис, чтобы не разбиться, был вынужден обеими руками вцепиться в прутья решетки.

Едва не перевернувшись, повозка с арестантом проскочила между перевернутой повозкой и той, что стояла рядом с ней. Сорванный полог остался висеть на обломке дуги.

— Давай!.. Давай!.. — неистово нахлестывал чеклака Грудвар, правя в лес, прочь от кипевшей на поляне схватки.

Глава 11

СРЕДИ ВОЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

Грудвару стоило немалых усилий остановить осатаневших от бешеной скачки чеклаков.

Как только повозку перестало бросать из стороны в сторону, Граис обессиленно опустился на пол своей клетки.

— Грудвар, — негромко позвал он.

Бородач спрыгнул с чеклака и забрался на повозку. Потерев зажигательные палочки, он подпалил пучок соломы.

— Ну как? — Лицо бородача сияло радостной самодовольной улыбкой. — Не растрясло?

— Что все это значит, Грудвар? — спросил Граис.

— Пришлось порубить шалеев, чтобы вытащить тебя, — ответил бородач.

— Кто эти люди, напавшие на лагерь?

— Вольные, — коротко ответил Грудвар. — Нам пришлось поторопиться, чтобы не упустить обоз.

— Откуда вольным стало известно, что меня везут в Халлат?

— Сообщил верный человек из столицы.

— Значит, нападение на лагерь было устроено с единственной целью — освободить меня? — едва ли не с возмущением воскликнул Граис.

— Ты нужен вольным, Граис, — ответил Грудвар. — Ты просто необходим нашему движению. Без тебя разрозненные отряды вольных никогда не смогут объединиться.

— При чем здесь я?

— Ты живой символ сопротивления.

— Я уже говорил тебе, что не собираюсь принимать участия в борьбе!

— Поговорим об этом позже. — Грудвар бросил на землю догоревший пучок соломы и сел на место возницы.

— А что теперь?

— Теперь мы отправимся в лагерь вольных. Он расположен в горах, неподалеку от столицы. Командует им человек по имени Касат из Сумия. Он тебе понравится.

Грудвар взялся за вожжи.

— Ты так и собираешься меня везти — в клетке? — возмущенно спросил Граис.

— Будем возиться с замком — только время потеряем. — Грудвар посмотрел на все еще темное ночное небо и, слегка взмахнув вожжами, тронул чеклаков. — Хорошо было бы затемно добраться до лагеря. Там и вытащим тебя из клетки.

Граис устало опустился на пол и, забившись в угол, обхватил голову руками.

Еще никогда у него не было столь неудачной операции. Что бы он ни пытался предпринять, все время находились какие-то посторонние внешние силы, которые, вмешиваясь в самый неподходящий момент, полностью спутывали все его планы. Словно некто, заинтересованный в провале его миссии, наблюдал за каждым шагом ксеноса и всегда успевал совершить ответные действия, сводящие на нет все его усилия… Но такого просто не могло быть!.. Следовательно, слепой случай играл ксеносом?.. Тоже маловероятно… Тогда в чем причина всех его неудач? Анализируя их, Граис не мог найти своих ошибок. Он действовал абсолютно правильно, и тем не менее результаты были совершенно противоположны тем, которых он ожидал.

Теперь, после того как Граис вторично бежал из-под стражи, хотя, как и в первом случае, в том не было ни его заслуги, ни его вины, рассчитывать на встречу и мирные переговоры с кахимским наместником уже не приходилось Сам того не желая, Граис превратился в самого опасного и тщательно разыскиваемого преступника Йера. Теперь наместник просто-таки обязан был отдать приказ о том, что всякий, узнавший Граиса из Сиптима, должен собственноручно казнить его, предоставив в качестве доказательства голову преступника, за которую, наверное, будет объявлена далеко не символическая награда.

Впору было сворачивать операцию и возвращаться в Центр. Тем более что имелся и вполне благовидный повод — вышедший из строя психопреобразователь…

Помимо желания и воли у ксеноса складывалось абсурдное впечатление, словно кто-то заранее протоптал для него закрученную кольцами тропинку, а теперь внимательно следил за тем, чтобы он с нее не сворачивал… Полнейший бред!.. Направлять действия ксеноса так, чтобы он даже не замечал этого, смог бы только ксенос, превосходящий его по уровню квалификации. Те же работники Центра, что по имеющимся у него данным находились сейчас на Тессе-3, были всего лишь наблюдателями, в задачу которых входил только контроль ситуаций в тех или иных регионах. Значит, все же следовало искать ошибки в собственной работе…

С повозки был сорван матерчатый полог, и теперь, когда начало светать, Граис мог видеть, в каком направлении правит Грудвар. Они уже выехали из леса и теперь двигались на север по каменистой дороге, которой, похоже, редко кто пользовался.

Грудвар искоса поглядывал на светлеющее небо и что-то недовольно ворчал в бороду. С Граисом они больше не разговаривали. Йерит, должно быть, обиделся на то, что пленник, вместо того чтобы благодарить за освобождение, сразу же накинулся на него с упреками.

Дорога все время поднималась в гору и становилась все уже и круче. Граис даже начал опасаться, что скоро повозка не сможет по ней пройти. Но Грудвар правил чеклаками уверенно, — дорога была ему хорошо известна.

Солнце поднялось уже достаточно высоко, и начало припекать, так что и Грудвару, и Граису пришлось накинуть на головы платки, чтобы укрыться от палящих лучей, когда дорога пошла под уклон и вскоре нырнула в глубокое и длинное ущелье, заросшее колючим кустарником.

Ущелье вывело их к небольшому плато, попасть на которое можно было только по незаметному для чужих глаз проходу в скале или же по висячему мосту, переброшенному через стремительный горный поток, огибающий площадку с двух сторон.

Возле прохода в скале дорогу преградили четверо охранников.

По мнению Граиса, на воинов эти люди были мало похожи. Скорее они напоминали юнцов, впервые взявших в руки оружие и оттого очень гордых и довольных собой. Несмотря на их разномастную одежду и вызывающее улыбку вооружение, вид у великолепной четверки был непомерно серьезный.

Грудвара охранники знали в лицо и не стали задерживать повозку. Один из них махнул рукой в сторону прохода, а остальные проводили любопытными взглядами клетку с пленником.

— Ты меня решил на посмешище выставить? — спросил у Грудвара Граис— Люди смотрят на меня, как на дикого зверя.

— Да нет же, — не оборачиваясь, несколько раздраженно ответил Грудвар. — Сейчас доедем и вытащим тебя из клетки.

Лагерь вольных состоял из двух десятков лепящихся к скале кособоких домиков, на строительство которых, судя по их нелепому внешнему виду, пошло все, что попадалось под руку. Возле домов, как обычно, бестолково размахивая крыльями, копошились в пыли тощие, облезлые труквы. Чуть дальше, на небольшой лужайке, паслись чеклаки, лавахи и еще какая-то четвероногая живность. Люди, которых мог видеть Граис, были заняты самыми что ни на есть прозаическими делами: кто-то прибивал доску к стенке дома, кто-то вытрясал пыльную одежду, кто-то помешивал варево в котле, установленном на чахлом костерке, кто-то занимался стиркой… Поселок показался Граису более похожим на бедную деревеньку, нежели на разбойничий лагерь.

Возле крыльца одного из домов собралась группа оживленно обсуждающих что-то людей. Именно к этому дому и направил повозку Грудвар. Заметив гостей, люди сразу же притихли, обратив свои взоры на запертого в клетке пленника.

— Учитель!..

Выбежав вперед, на повозку запрыгнул Фирон. Руками он схватился за прутья клетки, словно намеревался разорвать их.

— И ты здесь, Фирон? — удивился Граис, увидев ученика. — Что ты здесь делаешь?

— Я прибежал в лагерь вольных сразу же, как только узнал, что тебя везут в столицу на казнь.

— Так это был ты? — с нескрываемым удивлением уставился на ученика Граис.

— Да! — радостно кивнул тот. — Я знал, что вольные спасут тебя!..

— Меня они не спасли, Фирон, — грустно заметил Граис, глядя на ученика, — а тебя погубили.

— Погубили? — Фирон даже перестал держаться за прутья. — Как это?

— Дважды в реку войти нельзя, — сказал загадочно Граис и отвернулся.

Он окинул быстрым взглядом окружающих повозку людей и заметил стоящую чуть в стороне от основной группы сестру Фирона Миду. Девушка смотрела не на повозку с клеткой, а куда-то в сторону. Ее, казалось, совершенно не интересовало, что происходило вокруг.

— Как? И Мида тут? — Граис снова обернулся к Фирону. — А ей то что нужно?

— Сестра всегда со мной, — еле слышно произнес Фирон, все еще находясь под впечатлением слов Граиса. — Она в городе не осталась бы одна.

Мелькнуло и знакомое грушеобразное лицо Слима, приятеля Грудвара, бежавшего вместе с ним из тюрьмы. Заметив, что Граис смотрит на него, Слим быстро улыбнулся, приветственно взмахнул рукой и в одно мгновение куда-то исчез.

Когда Грудвар остановил повозку, вперед вышел невысокий мужчина лет сорока с острым подбородком и длинным носом. Глаза его были похожи на узенькие щелки, сквозь которые он словно бы не смотрел на мир, а подглядывал за ним. Длинные рыжие волосы, выдававшие уроженца севера, были зачесаны назад и стянуты шнурком на затылке — так, по рассказам стариков, поступали в прежние времена йериты, дававшие обет убить десять врагов за одного мертвого родича.

Такие же прически были еще у нескольких человек, что обступили повозку.

Из-под сомкнутых в щелочку век рыжий йерит окинул внимательным, изучающим взглядом всю троицу на повозке.

— Это он? — спросил йерит, обращаясь одновременно к Грудвару и Фирону.

— Да! — не сводя восхищенного взгляда с учителя, выдохнул Фирон.

Грудвар молча наклонил свою косматую голову.

— Так почему же он все еще в клетке? — недоумевающе спросил рыжий.

— Мы не смогли открыть замок, — ответил Грудвар.

— Позовите кузнеца, — ни к кому конкретно не обращаясь, сказал рыжий.

Сразу трое человек бросились выполнять приказание своего предводителя. Судя по тому, как уверенно держал себя рыжий, это и был тот самый Касат из Сумия, предводитель вольных, о котором говорил Граису Грудвар.

Пришел кузнец со своими инструментами и, пару раз ковырнув замок каким-то замысловато изогнутым крючком, без особых усилий открыл его.

— Добро пожаловать в лагерь вольных, Граис из Сиптима, — приветственно вскинул руку рыжеволосый, когда Граис спрыгнул с повозки на землю.

— Ты, должно быть, Касат из Сумия, — посмотрев на него, уверенно произнес Граис.

— Да. — Касату почти удалось скрыть свое изумление такой осведомленностью Граиса. — Я командую этими людьми.

— И кто же дал тебе это право? — Сделав шаг вперед, Граис подошел к Касату почти вплотную и теперь смотрел на него сверху вниз.

Ксенос готов был поклясться, что успел заметить недоумение и испуг, мелькнувшие за узкими щелками глаз Касата. Однако рыжий йерит быстро сумел взять себя в руки.

— Ты, должно быть, желаешь отдохнуть. — Приветливо улыбнувшись Граису, Касат сделал рукой приглашающий жест в сторону дома. Вопроса, который задал ему Граис, он словно бы и вовсе не услышал.

— Для начала я хотел бы узнать, как и почему я здесь оказался? — не двигаясь с места, задал новый вопрос Граис.

— Об этом мы тоже поговорим. — Рука Касата зависла в воздухе, по-прежнему указывая на дверь. — Хотя мне казалось, что тебе известно гораздо больше моего.

— Не придавай слишком большого значения слухам, — усмехнулся Граис, направляясь к двери.

Касат, повернувшись к людям, стоявшим вокруг крыльца, высоко вскинул руки с раскрытыми ладонями.

— Вы видели Его! — громким, но при этом вибрирующим от показного волнения голосом произнес он. — Так расскажите об этом остальным! Пусть узнают все, что великий учитель Йера Граис из Сиптима присоединился к нам! — Опустив руки, Касат поманил к себе одного из йеритов и уже без ложного пафоса, негромко и по-деловому отдал распоряжение: — Пошли гонцов с известиями к Туркану, Аствиру и Малтуку.

— Два замечания ко всему сказанному, — развернувшись в дверях, громко произнес Граис. — Во-первых, я вовсе не великий. Велик один лишь Поднебесный. А я всего лишь помогаю людям найти самый короткий и прямой Путь к нему. Во-вторых, я оказался в этом лагере совершенно случайно и не знаю, надолго ли задержусь здесь.

— Твоя скромность, Граис, заслуживает наивысшей похвалы, — приложив руку к груди, учтиво поклонился ему Касат.

— Так же, как и твоя самоуверенность, Касат, — поклонился в ответ ему Граис и вошел в дом.

Там было темно и неуютно от сваленных кое-как вещей и кособокой самодельной мебели. Тусклый свет проникал в помещение через единственное окно, затянутое белой промасленной тряпицей. Посреди комнаты стоял большой квадратный стол, сколоченный из трех толстых досок. Вместо стульев — деревянные чурбаки. В дальнем левом углу чадил очаг, сложенный из больших закопченных камней. В другом углу — стопка истертых, выцветших циновок, служивших постелями для тех, кто здесь ночевал. Даже для временного убежища обстановка в доме была невероятно убогой.

— Присаживайся, — Касат указал Граису на один из чурбаков и сам сел на соседний. — Судя по тому, как тебя охраняли, ты действительно тот самый Граис из Сиптима о котором говорил Фирон.

— У тебя в этом есть какие-то сомнения? — спросил Граис.

Касат усмехнулся и покачал головой.

— Дело не только во мне, — вновь взглянув на Граиса сказал он. — Нужно, чтобы и у остальных не было в этом ни малейшего сомнения.

— Ты говоришь о людях из этого лагеря? — взглядом указал в сторону двери Граис.

— И не только о них. Ты нужен мне для того, чтобы объединить отряды вольных.

— Большинство из которых — просто разбойники, промышляющие на больших дорогах, — заметил Граис.

— Какая разница, — не смутившись, ответил Касат. — Пока разбойники грабят караваны империи, они делают одно с нами дело.

В помещение вошел мальчик лет десяти с двумя деревянными плошками в руках. Подойдя к столу, он поставил свою ношу и мгновенно удалился. Теплый запах еды быстро распространился по дому.

— Угощайся, — Касат пододвинул одну из плошек Граису. — Еда не ахти какая, но что уж есть…

В плошках был отварной патрат с мясом — еда, которую в домах бедняков подают на стол не чаще одного раза в год, только в праздник Благодати Поднебесного.

— Прежде всего я хочу понять, как и почему я оказался здесь, — не притрагиваясь к еде, сказал Граис— Кто сообщил вам о том, что меня арестовали и везут в столицу?

— Фирон, — коротко ответил Касат, помешивая ложкой горячую еду.

— А откуда об этом стало известно ему?

Касат молча пожал плечами.

— Ну так позови сюда Фирона! — воскликнул Граис. — И Грудвара тоже. Я и ему хочу задать пару вопросов.

— Хорошо, — хмуро сказал Касат и не спеша, как бы неохотно встал.

Приоткрыв дверь, он высунул голову наружу и что-то крикнул. Вернувшись к столу, Касат снова принялся помешивать еду в своей плошке.

— Если я правильно понял то, что рассказывали о тебе Грудвар и Фирон, — ты не поддерживаешь движение вольных. Так? — сказал йерит, обращаясь к Граису.

— Нет, — сухо ответил ксенос.

Ему вовсе не хотелось вести долгие разговоры на тему, которая казалась ему не стоящей даже гнилого ореха. К тому же сейчас его больше интересовало то, что расскажут Фирон и Грудвар, нежели мнение Касата о движении вольных.

— Может быть, скажешь — почему? — снова задал вопрос Касат.

— Не сейчас, — сказал Граис.

— Что ж, — усмехнулся Касат, — времени у нас предостаточно.

Дверь распахнулась, и в дом вошли Фирон и Грудвар.

— Присаживайтесь, правоверные, — сказал им Касат, указав на свободные чурбаки.

Граиса удивило то, как робко и неуверенно держались Фирон и Грудвар. Неужели этот рыжий коротышка внушал им такое почтение?

— Фирон, расскажи мне, каким образом ты узнал о том, что меня арестовали и везут в столицу? — спросил Граис.

— Мне рассказал об этом Минос, учитель, — ответил Фирон. — Он специально для этого прискакал из Меллении. Не знаю уж, откуда ему стало известно о том, что я связан с вольными…

— Минос?! — удивленно переспросил Граис.

— Да, учитель, — поспешно кивнул Фирон.

Час от часу не легче! Сначала Минос сдает его шалеям, а после садится на чеклака и несется во весь опор в Халлат. чтобы предупредить Фирона об аресте учителя. Где же здесь логика — даже пускай не логика, а обыкновенный здравый смысл?..

— Где сейчас Минос? — спросил Граис у Фирона.

— Не знаю, — развел руками Фирон. — Он уехал сразу же, как только рассказал мне, что ему было известно о твоем аресте.

— А он не говорил о том, что сам указал на меня шалеям?

— Минос? — искренне удивился Фирон.

— Тебе же было известно, что Минос близкий друг Сирха. Почему же в таком случае ты поверил ему?

— Мне было известно, что ты собирался встретиться с Сирхом, — словно бы оправдываясь, залепетал Фирон. — Я слышал о побеге из тюрьмы троих заключенных, одним из которых, по слухам, был ты… А потом уже здесь, в лагере, Грудвар подтвердил, что, расставшись с ним, ты отправился в Меллению.

Граис внимательно посмотрел на Грудвара.

— А в чем, собственно, дело? — поежился под его колючим взглядом бородач. — Все ведь и произошло именно так, как предупреждал этот ваш Минос.

— Фирон, — снова перевел взгляд на своего бывшего ученика Граис, — ты давно знаком с Грудваром?

— Да уже года три, — быстро глянув на бородача, ответил тот. И, что-то прикинув в уме, быстро кивнул: — Да, точно, три года.

— А когда ты последний раз виделся с Миносом? — спросил Граис— Я имею в виду, до последней вашей встречи.

— Точно и не помню, — озадаченно покачал головой Фирон. — Очень давно…

— Так с чего же он вдруг прискакал к тебе за помощью? Откуда ему было знать, что ты связан с вольными?

— Вот этого не знаю, — снова покачал головой Фирон.

— Что, собственно, тебя беспокоит, Граис? — вмешался в разговор Касат. — К чему этот допрос? Ты на свободе — и это главное.

— Да, — иронично усмехнулся Граис. — Вот только свобода моя ограничена пределами этого лагеря. Охота на меня уже, наверное, объявлена по всему Йеру.

— Но, если бы мы не освободили тебя…

— Не бери на себя роль Поднебесного! — резко оборвал Касата Граис— Только ему одному известно, что было бы в том или ином случае!