Гигант резко обернулся и подошел ко мне вплотную. Тело его напряглось, взгляд стал цепким, колючим.

– Черт, – произнес он после долгого молчания. – На китайского шпиона ты тоже непохож.

– Да и вы не очень-то похожи на афганского полевого командира, – заметил я.

– Это потому, что я здесь временно и скоро окажусь где-нибудь в другом месте.

– Где-нибудь конкретно?

– Там, где стреляют. Я и подобные мне – воины, мы всегда оказываемся там, где идет война. Мы только и умеем, что воевать, но зато делаем это хорошо. В нашем ремесле нет ничего плохого – мы ведь не развязываем войны. Они начинаются без нашего участия. Зато с нашим участием они быстрее заканчиваются. Но что может делать здесь пожилой белый мужчина вроде тебя? И почему он ни с того ни с сего произносит название самой большой площади Пекина?

– Просто так. Не знаю, с какой стати я это сказал. Это всего лишь название, которое внезапно пришло мне в голову. Как Чернобыль, например.

Брови Фиделя дрогнули, но ему удалось сохранить на лице улыбку. Хмыкнув, он сделал шаг назад, а потом хлопнул меня по плечу с такой силой, что я едва не упал, и взревел:

– Черт тебя побери со всеми потрохами!



Потом мы вместе обедали. Членам семьи, в жилище которой мы расположились, весьма недвусмысленно объяснили, что у них будут гости. Правда, большую часть продуктов люди Фиделя привезли с собой. Мать семейства, стоя в дверном проеме, внимательно наблюдала за нами из-под голубоватой паранджи, опасаясь, как бы мы не разбили какой-нибудь из ее драгоценных горшков.

– Я родился в сороковых годах двадцатого века, – рассказывал Фидель, отрывая крепкими зубами куски мяса от бараньей ноги, – и это очень плохо, потому что я пропустил много войн, в которых мне хотелось бы поучаствовать. Обычно мне удается повоевать в заливе Свиней – ну и, конечно, во Вьетнаме. В Африке мне тоже довелось немало поработать, но там все часто сводится к запугиванию местного населения, а мне такие вещи не очень-то по вкусу. Я не какой-нибудь психопат, которому нравится убивать женщин и детишек. Дело воина – воевать. Похоже, сейчас завязывается хорошая заварушка между Ираком и Ираном. Я и на Балканах повоевал, но там тоже главным правилом было «стреляй в гражданских, прячься от танков». А я профессионал. На черта мне это надо?

– Значит, в большинстве ваших жизней вы – солдат? – спросил я.

– Да, – кивнул Фидель и откусил от бараньей ноги еще кусок. – И отец мой тоже был солдатом. Наверное, это его влияние. Я вырос на Окинаве, а люди там особенные – у них словно какой-то стальной стержень внутри. Ну да, я член клуба «Хронос», плачу взносы и все такое. Но я не могу сидеть и бездельничать, как многие из наших. Секс и политика – их любимые развлечения – мне неинтересны. Ты меня понимаешь?

– Я и сам мало общаюсь с другими членами клуба, – признался я с некоторым смущением. – Я часто отвлекаюсь на разные глупости.

– Другим членам клуба, наверное, кажется, что я нарушаю правила. Представь, однажды они меня убили, введя мне лошадиную дозу наркотика. Господи, мне было всего тридцать три, и из-за этого мне лишний раз пришлось потеть в тренировочном лагере, проходя базовую подготовку. Какого черта?

– А я в зрелом возрасте обычно занимаюсь самолечением, – признался я. – И все равно в середине шестидесятых – начале семидесятых ко мне постоянно цепляется одно и то же заболевание…

– Ты мне об этом рассказываешь? – горестно воскликнул мой собеседник. – У меня в шестьдесят семь лет вдруг – бац! Мелкоклеточный рак легких. Я и курил, и не курил, и вел здоровый образ жизни – никакой разницы. В одном и том же возрасте ко мне в любом случае прицепляется эта чертова хворь. Я как-то спросил врача – отчего бы это? И знаешь, что он мне ответил? «Трудно сказать. Такие вещи случаются». Будь я проклят, так и сказал!

– Итак, – сказал я, решив, что не стоит рассказывать Фиделю о том, что и мне приходилось быть медиком, – вы решили посвятить себя войне. Почему?

Фидель пристально посмотрел на меня.

– А тебе приходилось воевать? – поинтересовался он. – Не в обиду тебе будь сказано, ты выглядишь достаточно старым, так что по возрасту, наверное, вполне мог поучаствовать во Второй мировой.

– Я участвовал в нескольких войнах, – сказал я, пожав плечами, – но теперь стараюсь держаться подальше от боевых действий. На войне все слишком непредсказуемо.

– Черт побери, да в этом же и есть вся соль! Родившись, ты заранее знаешь, что с тобой произойдет. Получается, ты просто наблюдаешь за своей жизнью – и все. Это же чертовски скучно. Разве тебе не хочется чего-то нового, каких-то сюрпризов? Я получил семьдесят четыре пулевых ранения, и только девятнадцать из них были смертельными. Один раз я подорвался на гранате, один раз на мине, а как-то раз во Вьетнаме меня закололи заостренной бамбуковой палкой. Представляешь себе? Мы прочесывали участок джунглей в каком-то безымянном районе. Парни из ВВС перед этим как следует обработали участок слева и справа, загоняя вьетнамцев в зону поражения. Так что там, где мы вели прочесывание, их оказалась чертова прорва. Мы дрались как черти. Меня могли убить каждую минуту, каждую секунду – вот это была жизнь, это я понимаю. А того парня, который меня прикончил, я толком даже не разглядел – он выскочил неизвестно откуда, как черт из табакерки. Я успел всадить ему пулю в живот, но это его не остановило, хотя такое ранение – верная смерть. Он воткнул мне свою бамбуковую палку в брюхо – раз, другой. Вот было дело! – Фидель бросил обглоданную кость в дверь хижины, где слонялся на трех ногах в ожидании подачки хромой пес, вытер руки о рубашку, посмотрел на меня и широко улыбнулся.

– Большинство парней из клуба «Хронос» боятся что-либо менять в своих жизнях, – сказал он. – Ваша проблема в том, что вы стали слишком изнеженными. Вы привыкли к комфортной жизни, а тот, кто привык к комфорту, никогда не станет рисковать, никогда не попробует раскачать лодку. Вам надо попробовать пожить активно – это самое лучшее, что есть на этом свете.

– А вам никогда не приходило в голову, что своими действиями вы можете изменить ход событий? – спросил я. – Как вы думаете, лично вы могли повлиять на исход той или иной войны?

– Черт побери, конечно, нет! – ответил Фидель и хмыкнул. – Мы всего лишь солдаты. Мы убиваем парней, которые нам противостоят, они убивают наших парней, потом мы в ответ снова приканчиваем кое-кого из них – все это ничего не значит и ни на что не влияет, понимаешь? Отдельные люди на войне – это просто песчинки. И когда они гибнут, это всего лишь цифры на бумаге. И только когда эти цифры складываются в действительно большие числа, жирные коты, которые устраивают войны, говорят друг другу: «Ладно, хватит, давайте договариваться». Так что я вовсе не угрожаю ходу событий, я – всего лишь крохотная щепка в костре войны. А знаешь, что самое главное?

Фидель встал, бросил в угол хижины комок грязных скомканных банкнот таким же жестом, каким незадолго до этого швырнул кость собаке, и произнес:

– Все это вообще ничего не меняет в этом мире. Ни пули, ни пролитая кровь. Ровным счетом ничего.

Шагнув к выходу, Фидель на секунду задержался в дверном проеме, так что часть лица его осталась в тени, а другую его половину осветило ослепительное дневное солнце, и сказал:

– Вот что, Гарри, если тебе когда-нибудь надоест заниматься этой твоей дерьмовой археологией, или чем ты там занимаешься, найди меня. Я буду там, где стреляют, на самой передовой, на самом опасном участке.

– Удачи тебе, Фидель, – пожелал я в ответ.

Он снова улыбнулся и шагнул за порог.

Глава 51

– Я согласен, – сказал я, обращаясь к Винсенту. – Мой ответ – «да».

Мы сидели в кабинете командира секретной базы Петрок-112, который снова вышел куда-то, чтобы дать нам поговорить без помех. Скрестив ноги и сложив руки на груди, я не отрываясь смотрел Винсенту в лицо.

– Могу я спросить – почему? – поинтересовался он после долгого молчания. – По какой причине вы так резко изменили свое отношение? Ведь еще совсем недавно все, о чем я говорил, вы называли чушью?

Я поднял взгляд к потолку, обдумывая ответ, и заметил на нем вереницу клопов, которые медленно пересекали огромное, с их точки зрения, пространство.

– Что ж, постараюсь объяснить, – заговорил я. – Все дело в том, что ваша теория – это своеобразный вызов. Мною руководят любопытство и любовь к приключениям. По всей вероятности, цель, которую вы перед собой ставите, не будет достигнута. Ну и что из этого? То, что вы делаете, – это своего рода восстание против клуба «Хронос», который приказывает своим членам сидеть сложа руки и ничего не делать, а только есть, пить, совокупляться и разъезжать по миру, словно у них нет и не может быть никаких других занятий, никаких целей – и никогда не будет. Я устал жить привычной жизнью, потому что, когда я это делаю, я понимаю, что от меня в этом мире ничего не зависит. За прожитые мною столетия моя душа онемела и перестала чувствовать, а сам я не сделал ничего полезного, ничего такого, что имело бы хоть какой-то смысл. Признаюсь, я разделяю ваши амбиции. Я тоже хочу увидеть мир глазами Бога. Ведь мы в итоге стремимся к этому, не правда ли? Эта машина, это квантовое зеркало, что бы это ни означало в практическом смысле, по сути просто инструмент для познания мира, такой же, как и другие инструменты, применяемые наукой, но только способный ответить на глубинные, основополагающие, самые главные вопросы: почему и как возник весь окружающий нас мир и что он такое? Кто мы такие – калачакра, уробораны – и откуда и почему мы появились? Почему мы отличаемся от других людей? Я бы дорого дал за то, чтобы узнать ответы на эти вопросы, но никто и никогда не дал мне даже малейшего намека на то, где их искать. Вы же предлагаете на этот счет некий план. И потом, помогая вам, я смогу изменить свою собственную жизнь, чего мне хочется уже очень давно. Все остальное не важно.

Выслушав меня, Винсент улыбнулся.

– Что ж, ладно, – сказал он. – Ваш ответ меня удовлетворил.



Даже сейчас, говоря об этом, я не могу и не хочу лгать. Я проработал над созданием квантового зеркала десять лет.

Для калачакра это ничтожно короткий срок. Но на этот раз для меня все было иначе. Десять лет – это три тысячи шестьсот пятьдесят дней, и каждая минута, каждый миг на протяжении всего этого времени были для меня… открытием.

В течение многих десятков, сотен лет я не работал, а только делал вид, что работаю. В более ранних жизнях я был врачом, университетским профессором, шпионом – но все эти профессии нисколько не увлекали меня и уж тем более не способствовали познанию окружающего меня мира. Начав сотрудничать с Винсентом, я впервые узнал, какие ощущения испытываешь, когда работа на самом деле становится твоей жизнью.

Я был по-настоящему счастлив. Более того, я впервые понял, что такое счастье. Условия были далеко не идеальными – все же мы вынуждены были учитывать особенности государства, в котором нам приходилось жить, и системы, в которой нам приходилось работать. Но это не создавало мне никаких проблем. Моя кровать была мягкой, одеяло – теплым, пища – сытной, хотя ее и готовил не кулинарный гений. Дважды в день мы по настоянию Винсента поднимались наверх и проводили некоторое время на солнце. Выходили мы на улицу и тогда, когда солнца не было и с севера дул ледяной арктический ветер. «Нельзя отрываться от природы, Гарри!» – кричал в таких случаях Винсент.

Мы выходили на прогулки даже зимой. Я, ежась от ледяных укусов мороза, с заиндевевшими бровями и ресницами, бродил, подгоняемый Винсентом, по территории базы, а он шагал рядом, твердя одну и ту же фразу: «Зато представьте, как нам будет хорошо, когда мы вернемся в помещение». Я бы с удовольствием сказал в ответ что-нибудь язвительное, но на улице было так холодно, что я боялся открыть рот и потому молчал.

Коллектив принял меня хорошо – потому что меня хорошо принял Винсент. Сотрудники мало разговаривали между собой, но через некоторое время я понял, что Винсент собрал вокруг себя выдающиеся умы.

– Пять жизней, Гарри! – не раз восклицал он. – Еще каких-нибудь пять жизней, и мы добьемся своего!

Правда, произносил он эти слова только в те моменты, когда никого другого, кроме меня, поблизости не было. Мы, однако же, были еще очень далеки от каких-либо качественных прорывов в нашей работе. Поначалу мы работали над отдельными составными частями нашего будущего детища, каждая из которых была революционной для своего времени. Собранные вместе, они, по выражению Винсента, должны были «дать двадцатому веку такого пинка, чтобы он вылетел в двадцать первый».

– Я планирую создать внутренний Интернет к тысяча девятьсот шестьдесят третьему году, – говорил он, – а к шестьдесят девятому – микропроцессоры. Если нам немного повезет, микрочиповый этап в эволюции компьютерной техники мы пройдем к семьдесят первому году. А к семьдесят восьмому, если будем следовать графику, вплотную подберемся к созданию нанопроцессоров. Я умру где-то в районе две тысячи второго года. Но с учетом хорошего старта, сделанного в этой жизни, в следующий раз, надеюсь, мы создадим микропроцессоры уже к концу Второй мировой войны. В моей следующей жизни я собираюсь обосноваться в Канаде – со мной в последнее время почти не работали талантливые канадцы, надо будет восполнить этот пробел.

– Все это очень хорошо, – сказал как-то я, когда мы с Винсентом сидели у него в квартире и играли в трик-трак, – но когда вы говорите, что возьмете все открытия, сделанные в этой жизни, и воспользуетесь ими в следующей, это подразумевает, что вы сможете во всех подробностях вспомнить все спецификации, диаграммы, уравнения – словом, все детали, даже самые мелкие.

– Разумеется, – кивнул Винсент.

Я бросил кости. Сказанное Винсентом поразило меня до глубины души.

– В-вы что, м-мнемоник? – спросил я, заикаясь от изумления.

– Я – что? – переспросил мой собеседник.

– Мнемоники – это те члены клуба, которые помнят абсолютно все.

– Что ж, в таком случае да. Именно так и обстоит дело. У меня есть такая способность. Вы удивлены?

– Но ведь мы… большая редкость, нас очень мало.

– Ну да, я так и думал. Кстати, должен вам сказать, Гарри, что ваши воспоминания о том времени, когда вы были ученым, исключительно точны, просто безукоризненны. Вы для нашей команды – настоящая находка.

– Спасибо.

– Но, насколько я понимаю, вы все же кое-что забываете?

– Да, забываю. Например, я не могу вспомнить, чей сейчас ход – ваш или мой.

Почему я солгал? Может быть, по привычке, приобретенной за долгие годы?

А может, к этому меня подтолкнул рассказ Вирджинии о другом мнемонике, Викторе Хенессе, отце катаклизма, который помнил все и использовал эту свою способность для того, чтобы разрушить существующий мир? Что ж, очень возможно.

Миру приходит конец. В моей памяти всплыл разговор с Кристой в Берлине. Но это было уже не важно. Рано или поздно всегда приходит смерть. Избежать ее нельзя. Если наградой за то, что мы делаем, станет ответ на самый важный в мире вопрос – кто мы и зачем пришли в этот мир, – за это стоит заплатить смертью. Даже если она придет навсегда. Именно эти слова я сказал себе тогда во мраке русской зимы.



Мы с Винсентом достигли совершенства в умении сохранять в тайне тот факт, что наши головы были буквально набиты технической информацией, опережающей свое время. Нам обоим были известны все, даже мельчайшие детали теоретических и имеющих прикладное значение открытий, которые будут сделаны через двадцать-тридцать лет (я частенько выписывал мелом на доске кое-что из своих воспоминаний на эту тему, чтобы освежить в памяти цифры). Наше искусство состояло в незаметном внедрении уже известных нам идей в головы талантливых ученых, которых Винсенту удалось собрать в своей команде. Нам раз за разом удавалось сделать это таким образом, что научные прорывы, которые за этим следовали, становились результатом их собственных усилий. Для нас с Винсентом это стало своеобразной игрой, чем-то вроде соревнования. Нередко мы прибегали к этому фокусу для того, чтобы усовершенствовать оборудование, которое использовалось на объекте. К примеру, нам был нужен электронный микроскоп. С концепцией, положенной в основу этого устройства, мы с Винсентом были знакомы, но, разумеется, ни он, ни я не знали, как ее следует применить для того, чтобы получить революционный по меркам того времени прибор для исследований. Мы подбрасывали основную идею нашим помощникам, а они находили ей должное применение. Точно так же мы поступили, когда нам потребовался сверхмощный ускоритель элементарных частиц. Иногда для того, чтобы мысли членов нашей команды двинулись в нужном направлении и привели к искомому результату, достаточно было лишь намека, сделанного в ходе какой-нибудь дискуссии. Жадные до успеха молодые ученые были слишком увлечены, чтобы задуматься о том, почему наша лаборатория печет серьезные, а подчас и выдающиеся научные открытия, словно пирожки.

– К концу этой жизни, – говорил Винсент, – я хочу иметь в своем распоряжении технологии две тысячи тридцатого года. Видите, я мыслю по-коммунистически – любой коммунист должен иметь долгосрочный план работы.

– А вас не беспокоит вопрос о том, какое применение найдут эти технологии после вашей смерти? – поинтересовался я.

– Нет такого понятия – «после моей смерти», – мрачно буркнул Винсент.

Должен признаться, что меня это беспокоило очень сильно. Вспоминая наши предыдущие дискуссии о природе калачакра, я снова и снова задавался одними и теми же вопросами: кто мы, откуда мы взялись и зачем пришли в этот мир? А что, если в самом деле существует бесконечное количество параллельных миров, которые мы меняем своими делами и поступками? Если так, то наши действия действительно должны были иметь более чем серьезные последствия, о которых мы, однако, никогда и ничего не могли узнать. Значит, нельзя было исключать, что где-то существует вселенная, в которой Гарри Огаст в свой пятьдесят пятый день рождения повернул не направо, а налево. А где-то – вселенная, в которой после смерти Винсента Ранкиса постсоветская Россия получила в свое распоряжение технологии, опережающие свое время на десятки лет.



Мир гибнет.

Криста в Берлине.

Миру приходит конец.

Должно быть, дело в одном из нас.



– Мир гибнет, – сказал я.

Шел 1966 год. Мы с Винсентом вот-вот должны были приступить к испытаниям первого реактора холодного ядерного синтеза.

По моему мнению, технология холодного ядерного синтеза могла спасти планету. Она была способна дать человечеству возобновляемый источник энергии, отходами которого были бы водород и вода. Между тем на улицах Лондона лица прохожих были серыми от смога. Над городами висела пелена дыма от сгоревшего угля, запущенные, неухоженные пляжи в окрестностях английской столицы были изгажены пятнами нефти, вытекшей из трюма затонувшего танкера. Через двадцать лет десятки лондонцев должны были умереть от вдыхания воздуха, отравленного разрушенным четвертым реактором Чернобыльской АЭС. Погибнуть должны были и тысячи несчастных, которых назвали «ликвидаторами», – тех, кто тушил пожар на атомной станции, разгребал и вывозил радиоактивную почву, возводил бетонный саркофаг вокруг испускающего смертоносное излучение уранового сердца реактора. Все это было еще впереди, но я знал, что даже тогда, когда это случилось, то есть во второй половине 80-х годов, ядерный реактор холодного синтеза будет всего лишь мечтой. Мы с Винсентом были готовы изменить эту ситуацию.

– Мир рушится, – сказал я, но Винсент вряд ли мог услышать меня в нарастающем жужжании генераторов.

Испытания закончились неудачей. Это означало, что решить одну из главных проблем, стоявших перед наукой в XX веке, в этой жизни нам не удастся. Оказалось, что даже наши с Винсентом возможности не беспредельны. Знание не может заменить мысль гения – оно может лишь ускорить ее полет.

– Мир гибнет, – повторил я.

Мы с Винсентом стояли на галерее, наблюдая, как прототип устройства, над созданием которого мы работали, утаскивают из демонстрационного зала в цех наладки.

– О чем вы? – рассеянно спросил Винсент, изо всех сил старавшийся скрыть свое разочарование.

– Я говорю – мир гибнет. Пройдет не так уж много времени, и моря закипят, а небеса обрушатся на землю. Конец света приближается, причем гораздо быстрее, чем должен. И в этом виноваты мы.

– Вы говорите, как наши друзья из клуба «Хронос». Они ужасные зануды.

– А что, если все это в самом деле из-за нас?

Винсент искоса посмотрел на меня, и я понял, что ошибался – он с самого начала слышал меня, несмотря на шум, создаваемый работающим оборудованием.

– И что из этого? – спросил он.

Через четыре дня я попросил отпуск.

– Разумеется, – сказал Винсент. – Я вас прекрасно понимаю.

Меня подвезли на военном грузовике до Петрока-111. Оттуда на другой машине я добрался до Плоских Прудов. И только тут до меня дошло, что я не покидал лабораторию Винсента в течение целых десяти лет. Окружающий пейзаж за это время стал еще более унылым и неприветливым, чем раньше. От немногочисленных деревьев остались только пни. Мне показалось, что даже разбросанные вокруг жалкие строения выглядели еще более мрачно, чем раньше. Из Плоских Прудов отправлялся всего один поезд в сутки. Городок был не из тех, где нормальный человек мог захотеть задержаться. Водитель отвез меня в дом своей матери. Та накормила меня бобами и рыбными консервами и рассказала все последние местные сплетни. Спать меня уложили под репродукцией картины, на которой был изображен пронзенный стрелами святой Себастьян.

В поезде, идущем в Ленинград, стояла тишина. Шумных юнцов вроде тех, с которыми мне довелось ехать во время моего путешествия на север десять лет тому назад, в вагоне не было и в помине.

На вокзале в Ленинграде, когда я наконец выбрался на перрон, меня никто не встречал. По косому навесу, установленному над платформой, барабанил сильный дождь. Выйдя из здания вокзала, я отправился на поиски ночлега, отметив, что за мной неотступно следуют двое мужчин с поднятыми воротниками пальто. Доведя меня до гостиницы, они остались на улице и дежурили там под дождем всю ночь, прячась в тени здания. За те несколько дней, которые я провел в городе, я научился различать типов, которые, время от времени меняясь, ходили за мной по пятам. Всего их было шестеро. Я придумал им клички – Борис один, Борис два, Тощий, Толстый, Запыхавшийся и Дэйв. Последнего я мысленно окрестил таким образом по той причине, что он внешне был поразительно похож на одного ирландца, Дэйва Эйтона, инженера-экспериментатора из нашей лаборатории. Однажды Эйтон случайно прожег мое пальто серной кислотой и, опасаясь моего гнева, в тот же день раздобыл в магазине точно такое же новое, вышил на нем мое имя и даже попытался сымитировать пятна от кофе и химических реактивов на рукавах и на спине, которые делали мое пальто легкоузнаваемым. Помнится, меня так поразило, сколько усилий было затрачено ради того, чтобы я не обнаружил подмену, что я почти не рассердился. Советский Дэйв заслужил мои симпатии тем, что выполнял свою работу совершенно открыто, нисколько не заботясь о том, чтобы остаться незамеченным. Остальные, особенно оба Бориса, которые были похожи друг на друга как две капли воды, одинаково одевались и даже одинаково двигались, пытались вести за мной наблюдение незаметно. Дэйв же, напротив, не только не пытался маскироваться, но и, поняв, что я его увидел и узнал, широко улыбался мне с другой стороны улицы, тем самым словно бы давая мне понять, что осознает всю бесполезность своего занятия. Наверное, в другой ситуации мне было бы приятно посидеть и дружески поболтать с ним где-нибудь в ресторане – например, послушать его рассказ о том, как и почему он стал работником органов госбезопасности.

В течение нескольких дней я изображал из себя туриста. Как-то раз в одном из немногочисленных местных кафе, где посетителей кормили приготовленной на разные лады цветной капустой, я с удивлением увидел группу британских старшеклассников – разумеется, в компании сопровождающих, не спускавших с них глаз.

– Мы здесь по культурному обмену, – пояснил один из них, с сомнением ковыряя вилкой бледно-зеленую массу у себя в тарелке. – Мы уже проиграли в футбол и в хоккей. Кроме того, мы проиграли в плавании и в легкой атлетике. Завтра мы должны отправиться на морскую прогулку, где, вероятно, нас победят еще и в гребле.

– Вы что же, спортсмены? – спросил я, с любопытством глядя на парня, с которым заговорил, и его приятелей. Все они, на мой взгляд, выглядели чересчур упитанными для молодых людей, серьезно занимающихся спортом.

– Нет, что вы! – воскликнул он. – Мы изучаем иностранные языки. Я отправился в эту поездку только потому, что рассчитывал увидеть Зимний дворец. Да вот беда, вчера вечером Говард выиграл у одного из наших противников в шахматы, и это вызвало целый переполох. В общем, мы попросили Говарда больше не выпендриваться, а то нам вообще ничего не покажут.

Я пожелал всей компании удачи и, попрощавшись, вышел на улицу.

В тот вечер у дверей моего номера меня ждала проститутка. Она сказала, что ее зовут Софья и что ей уже заплатили. Затем с ходу сообщила, что является тайной поклонницей творчества Булгакова и Джейн Остин. После этого она – снова без всякого перехода – попросила меня, как человека образованного, поговорить с ней по-немецки – ей, видите ли, хотелось отшлифовать свое произношение.

Интересно, подумал я, кому пришла в голову идея ее ко мне подослать – советскому Дэйву или Винсенту. Тем не менее, поскольку она казалась вполне здоровой, я решил провести с ней время, дав ей щедрые чаевые.

– Чем ты занимаешься? – спросила она, глядя на свет фар, отражающийся на потолке.

– Я ученый.

– В какой области?

– Я ученый-теоретик.

– Теоретик? – Она рассмеялась, но тут же смущенно умолкла, видя, что я даже не улыбнулся. – И что за теории ты придумываешь?

– Теории, которые объяснили бы все на свете, – сказал я. – Когда я был молодым, я думал, что на мои вопросы ответит Бог. Не найдя ответов у Бога, я стал искать их у людей, но все они отвечали мне: «Расслабься, живи как живется».

– Живи как живется? – переспросила моя собеседница.

– То есть не пытайся изменить то, что изменить нельзя. Жизнь есть жизнь, все живут и умирают. Будь чист в помыслах, не лги, не злословь, не делай другим зла – вот и все. Будь порядочным человеком – этого достаточно.

– Каждый считает себя порядочным человеком, – тихо сказала Софья, прижимаясь ко мне.

– Люди не знают ответов на самые важные вопросы, – снова заговорил я, чувствуя тепло ее тела. – И не хотят знать. Люди хотят, чтобы их оставили в покое и дали им возможность просто жить. Но я хочу знать, ради чего я живу. Люди часто говорят: «Я живу ради любимой женщины» или «Я живу ради детей». Но меня и таких, как я, подобные ответы не устраивают. Человек должен жить, понимая, что его жизнь, его дела имеют последствия. Но я пока не вижу этих последствий. А я хочу их видеть. Я хочу узнать, для чего мы живем, – любой ценой.

Софья какое-то время молчала, а потом с улыбкой сказала:

– Расслабься. Ты говоришь о порядочных людях так, словно быть порядочным человеком – это ничего не стоит. А я считаю, что это – главное. Я не знаю, какие теории ты придумываешь, мистер Ученый. Может, ты создаешь машину, которая сделает всех мужчин добрыми, а всех женщин красивыми. Но только даже если ты придумываешь такую машину, ты, когда идешь по улице, все равно должен, увидев слепую старушку, перевести ее через дорогу. Ты понимаешь, о чем я? Даже если ты придумываешь лекарство от всех на свете болезней, или собираешься навсегда избавить человечество от голода, или хочешь покончить с ядерной угрозой, все равно – надо, чтобы у тебя был порядок не только здесь, но и вот здесь. – Софья сначала легонько постучала костяшками пальцев по моему лбу, а затем приложила ладонь к моей груди. – Потому что без душевной доброты ты будешь мертвым внутри, даже если спасешь все человечество. Человек в первую очередь должен быть добрым и порядочным, а уж потом – умным. Потому что в противном случае получится, что ты, к примеру, не людям помогаешь, а просто придумываешь свою машину.

– Это какая-то совсем не коммунистическая точка зрения, – тихонько прошептал я.

– Нет, как раз самая коммунистическая. Коммунизму нужны именно порядочные люди, душевные, добрые – не по обязанности добрые, а по своей природе, от рождения. Но как раз таких-то нам сейчас и не хватает. Мы убили свои души ради прогресса, вот в чем проблема.



Она ушла вскоре после полуночи. Я не стал ее удерживать и не спросил, куда она идет. Выждав еще какое-то время, я тихо оделся и, перехитрив Бориса Один и Запыхавшегося, которые дежурили у главного входа, через черный ход, никем не замеченный, выскользнул на улицу. Стояла глухая ночь, город был погружен в темноту. Я невольно вспомнил Ричарда Лисла и убитых им девушек. Потом мои мысли приняли другое направление. Ленинград был городом, который в свое время построил русский царь, много путешествовавший по миру и захотевший воспроизвести в своей стране многое из того, что видел за границей. А путешествовал ли по миру Брежнев? Задавшись этим вопросом, я неожиданно для себя вдруг понял, что не могу на него ответить.

Я свернул за угол, потом еще раз и еще. Улицы Ленинграда проложены как по линейке и, как правило, сходятся под прямым углом. Летом в центре города пахнет ряской, которой заросли каналы. В начале лета здесь бывают белые ночи, которые сводят людей с ума. Зимой с первыми снегопадами город становится непередаваемо прекрасным, но затем, когда морозы крепчают, его холодная красота перестает радовать глаз. Я шел, без особого труда вспоминая дорогу, и вскоре, сделав несколько лишних поворотов, чтобы оторваться от возможного наблюдения, оказался перед низкой деревянной дверью местного отделения клуба «Хронос».

Впрочем, если быть точным, я оказался там, где когда-то была дверь, ведущая в помещение клуба. Тот факт, что ее не оказалось в том месте, где я ожидал ее увидеть, поразил меня до такой степени, что я на какой-то момент даже подумал, что моя безукоризненная память меня подвела. Однако, осмотревшись, я понял, что никакой ошибки нет. Тем не менее на месте здания, в котором прежде располагалась городская штаб-квартира клуба, стояло низкое строение на грубом бетонном фундаменте. На стене я увидел каменную табличку с металлической окантовкой, на которой было выбито:


ПАМЯТИ ЖЕРТВ ВЕЛИКОЙ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 1941–1945 гг.


И это было все.



Члены клуба «Хронос» часто оставляли друг другу послания. Выглядели они по-разному. Это могли быть вставки в справочник «Кто есть кто», адресованные будущим поколениям надписи, выбитые на камнях, стрелки и зашифрованные подсказки, размещенные на водосточных трубах и прочих местах и предметах, зачастую находящихся на виду у всех.

В течение следующих трех дней я жил как самый обыкновенный беззаботный турист – гулял, любовался городскими достопримечательностями, посещал рестораны и закусочные, а по вечерам читал у себя в номере. Однако по ночам я снова, незаметно прокравшись под самым носом у соглядатаев, отправлялся бродить по улицам, пытаясь понять, куда подевалось Ленинградское отделение клуба. Мне удалось напасть на след лишь раз, когда на одном из местных кладбищ я обнаружил могильную плиту, на которой было написано:


ОЛЬГА ПРУБОВИНА, 1893–1953.
КОГДА-НИБУДЬ ОНА СНОВА ВОСКРЕСНЕТ


Под плитой я нашел еще одно послание – на санскрите. Оно гласило:


ЕСЛИ ВЫ ОБНАРУЖИЛИ ЭТО В МЕСТЕ МОЕГО ЗАХОРОНЕНИЯ, ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО МОЯ СМЕРТЬ БЫЛА ВНЕЗАПНОЙ И НАСИЛЬСТВЕННОЙ. БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ, ЕСЛИ НЕ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ С ВАМИ ПРОИЗОШЛО ТО ЖЕ САМОЕ


Глава 52

Передо мной стояла дилемма.

Что я должен был делать – остаться или уехать?

Причастен ли я каким-то образом к уничтожению Ленинградского отделения клуба «Хронос»?

Я не мог не понимать, что, вероятнее всего, Винсент так или иначе имел к этому отношение.

Как бы я ни пытался обмануть самого себя, я прекрасно сознавал, что в этом есть и моя вина – ведь я, никому ничего не сказав, исчез неизвестно куда и присоединился к тем, кого по идее должен был уничтожить.

Но я понимал и другое – то, что случившееся не так уж много значит. Разве это умаляло гениальность замысла Винсента или судьбоносное значение наших исследований? Для меня было очевидно, что наш проект, цель, которую мы преследовали, была несравненно более значимой, чем вызванные нашими действиями незначительные изменения в настоящем и будущем. Было бы абсурдом позволять подобным вещам влиять на мои решения. И все же, хотя умом я понимал это, где-то глубоко в душе я чувствовал, что они что-то изменили во мне и, вернувшись, я уже не буду тем, что прежде.

И все же я вернулся.

Сбежать из России было весьма непросто. Я прекрасно знал, что самым легким способом бегства была бы моя смерть. Зачем же в таком случае, рассуждал я, привлекать к себе внимание, пытаясь скрыться так, как это делают простые смертные? Да и от чего и зачем мне бежать? Мне необходимы были ответы на некоторые важные вопросы. Только получив их и ясно представив себе всю картину происходящего целиком, я мог позволить себе умереть. Это и стало причиной моего возвращения в Петрок-112.

– Гарри! – радостно воскликнул Винсент, когда я шагнул через порог его кабинета. – Ну как отпуск? Хорошо отдохнули? Вот и отлично. Есть кое-какие проблемы, для решения которых мне нужна ваша голова. Если мы с ними справимся, все будет чудесно, просто замечательно!

– Винсент… – начал было я.

– Нет, сейчас нет времени на переодевания. Мы немедленно, прямо сейчас идем работать – я настаиваю! У нас сейчас критический момент.

– Ладно, – твердо сказал я, – но потом нам нужно будет поговорить.



Предстоящий разговор мешал мне сосредоточиться. Видя мою рассеянность, остальные какое-то время подшучивали надо мной, говоря, что после отпуска я стал плохо соображать – вероятно, потому, что на отдыхе слишком много пил и бегал за юбками. В ответ я улыбался и кивал, но не произносил ни слова, и через некоторое время коллеги перестали обращать на меня внимание и с головой ушли в работу.

После обеда Винсент продолжал кипеть энергией, и приступить к разговору было попросту невозможно. А вечером он предложил всем не уходить, остаться в лаборатории на ночь и продолжить работу.

К тому времени, когда мне удалось убедить его, что работать всю ночь напролет – не лучшая идея, мы уже успели начать. В два часа, не выдержав, я ухватил его за рукав халата, оттащил от доски с уравнениями и, развернув лицом к себе, громко сказал:

– Послушайте, Винсент!

То, что я при всех назвал его английским именем, было грубым нарушением существующих правил. Он быстро окинул взглядом помещение лаборатории, пытаясь понять, слышал ли кто-нибудь из сотрудников мой возглас, но если это так и было, ни один из них, судя по всему, не обратил на невольно вырвавшееся у меня восклицание никакого внимания.

– Да-да, я помню, – сказал Винсент, приходя в себя после всплеска исследовательской горячки. – Мы с вами собирались поговорить, верно? Пойдемте в мой кабинет.



Кабинетом Винсенту служила его спальня, а она представляла собой такую же каморку, как и все остальные, – маленькую, без окон, с трубами, змеящимися вдоль стен, и вентилятором на потолке. Рядом с односпальной кроватью стоял круглый стол, слишком низкий, чтобы за ним можно было расположиться с комфортом, и два грубых деревянных стула. Винсент указал мне на один из них, а когда я сел, достал из-под кровати бутылку виски и две рюмки и со стуком поставил их на стол.

– Мне привезли это через Финляндию – для особых случаев, – пояснил он. – Ваше здоровье.

Мы чокнулись, но я лишь пригубил напиток и поставил рюмку обратно на стол.

– Простите мне мою настойчивость там, в лаборатории, – сказал я, – но нам в самом деле необходимо побеседовать.

– Гарри, с вами все в порядке? – поинтересовался Винсент несколько встревоженным тоном. – У вас очень озабоченный вид – кажется, я еще ни разу вас таким не видел.

Я передвинул свою рюмку в центр стола и попытался привести мысли в порядок – желание во что бы то ни стало переговорить с Винсентом несколько отвлекло меня от перечня вопросов, которые мне необходимо было с ним обсудить. Наконец, сосредоточившись и собравшись с духом, я сказал:

– Вы уничтожили Ленинградское отделение клуба «Хронос».

На какое-то мгновение на лице Винсента появилось выражение удивления, но он тут же отвел глаза.

– Да, – сказал он после небольшой паузы, глядя на свою рюмку. – Я это сделал. Мне жаль, Гарри. Но я решил перестраховаться. В отчетах агентов говорилось, что вы даже не приближались к помещению клуба. Однако мне показалось, что агенты просто пытаются скрыть свои просчеты и, в частности, то, что они не смогли предотвратить ваш визит в местный филиал. Кстати, вам понравилась Софья?

– Она показалась мне довольно приятной женщиной.

– Наверное, я сейчас скажу ужасную вещь, но я считаю, что человеку иногда нужно расслабляться, давать себе волю. Да, я уничтожил Ленинградское отделение клуба «Хронос». Что еще вы мне хотели сказать?

– Вы собираетесь сообщить мне, что это было сделано ради меня? Ради того, чтобы помешать членам клуба проследить за мной и разоблачить меня как предателя?

– Разумеется. Но только мне кажется, что «предательство» в данном случае – не самое подходящее слово. Члены клуба «Хронос» заинтересованы лишь в бесконечном повторении одного и того же настоящего. Мы с вами добиваемся гораздо, гораздо большего. Вы ведь это знаете не хуже меня, не так ли? – Винсент долил еще немного виски в мою рюмку, хотя я до сих пор не выпил ни капли, и отхлебнул из своей. Я, однако, и на этот раз не последовал его примеру. – Надеюсь, вы не слишком переживаете по поводу произошедшего? Это нужно было сделать, чтобы запутать следы. И если уж вы настаиваете на употреблении слова «предательство», то позвольте вам напомнить, что я в отличие от вас никогда не был членом клуба «Хронос». Так что предательство совершили только вы, но никак не я. И это был ваш выбор, сделанный вами без принуждения и совершенно сознательно. Если бы вы не были уверены, что то, чем мы здесь занимаемся, – дело нужное и достойное, а клуб «Хронос» проводит неверную, близорукую политику, вы могли бы вышибить себе мозги из вашего пистолета еще десять лет назад. Да и сегодня вы тоже можете это сделать.

– Будь с нами или умри?

– Гарри, – поморщился Винсент. – Не стоит в споре со мной использовать слова и выражения, которые применяют простые смертные. Поймите, руководствоваться их моралью – это абсурд. Я вовсе не хочу сказать, что для нас не должно существовать никаких правил и ограничений. Но следовать правилам, установленным для смертных, – это почти так же глупо и странно, как жить вовсе без правил.

– Мораль и этика простых смертных формировались на протяжении тысячелетий.

– Законы, по которым живем мы, Гарри, тоже создавались веками, и при этом не под прессом страха и принуждения.

– Что будет дальше, когда вы закончите свою работу? – негромко спросил я. – Что произойдет с мужчинами и женщинами, которые вам помогают, с нашими… коллегами?

Винсент повертел рюмку в пальцах.

– Вы ведь знаете ответ, Гарри, – так же тихо ответил он. – Я вижу, вас это угнетает. Мне очень жаль, я не думал, что вы так сентиментальны.

– Вы не можете сказать это во весь голос потому, что вам стыдно, или просто из деликатности?

Последовала еще одна небольшая пауза.

– Люди умирают, Гарри, – едва слышно выдохнул мой собеседник. – Таков один из основополагающих законов Вселенной. Жизнь по природе своей такова, что рано или поздно она заканчивается.

– Но на нас этот закон не распространяется.

– Верно. Все, что нас окружает, перестает существовать, когда мы умираем. Но затем мы рождаемся снова. В нашей новой жизни те, кого мы любили и чью смерть видели своими глазами, тоже снова появляются на свет. Мы помним о том, что когда-то любили их, но жизнь зачастую больше не сводит их с нами, поэтому все это не важно. Все это не имеет никакого значения – ни жизнь, ни смерть. Важны лишь идеи и достижения, которые люди оставляют после себя.

(Вы что, бог, доктор Огаст? Вы единственный, чья жизнь представляет ценность?)

– Думаю, нам лучше не продолжать этот разговор, – сказал я.

Винсент поставил свою рюмку на стол, откинулся на спинку стула, скрестил ноги и сложил руки на коленях с видом учителя, который встревожен поведением ученика, но не хочет этого показывать.

– Ну что ж, хорошо, – сказал он. – Но почему?

– Боюсь, что, продолжив, мы уничтожим собственные души.

– Мне бы хотелось получить менее поэтичный и образный, но более конкретный ответ.

– Эта… машина, – заговорил я, тщательно подбирая слова, – наши исследования, глобальная теория, которую мы создаем и которая должна ответить на все наши вопросы, решить все проблемы калачакра… все это прекрасно. Это самая великая цель, о которой я когда-либо слышал, а вы, Винсент, – единственный на свете человек, способный не только сформулировать ее, но и стремящийся ее достигнуть. Для меня большая честь работать с вами.

– Но… – подсказал Винсент, и я увидел, как на шее у него вздулись вены.

– Но мы принесли в жертву прогрессу наши души.

Последовала долгая пауза. Через некоторое время Винсент залпом опустошил свою рюмку и со стуком поставил ее на стол. И снова – тишина.

– Мир гибнет, – тихо сказал я наконец. – Это сообщение передается в прошлое от одного члена клуба к другому, от поколения к поколению. Принять идею о том, что мир рушится, непросто – как и ответить на те вопросы, которые ставите вы. Но за этим стоят люди, потерянные и искалеченные жизни. И виноваты в этом мы. Мир рушится.

Винсент снова надолго погрузился в молчание. Затем встал, прошелся по комнате взад-вперед, заложив руки за спину. А потом сказал:

– Весь вопрос в том, Гарри, о каком мире вы говорите. Мы не уничтожаем мир – мы уничтожаем лишь один из миров. Мы не какие-нибудь монстры от науки и не сумасшедшие. Нельзя отрицать, что наша деятельность оказывает влияние на течение событий – это попросту неизбежно. Но при этом меняется только один мир. Однако же мы живем, умираем и снова рождаемся, а все остальное не имеет значения.

– Не согласен с вами. Мы меняем жизни людей. Для нас это, может быть, и не важно. В глобальном масштабе жизнь одного человека, возможно, и не имеет никакого значения. Но речь идет о миллиардах людей. Да, в распоряжении каждого из обычных смертных меньше времени, чем в нашем. Но их намного больше, чем нас. Поэтому мы должны учитывать… последствия наших действий. Мы должны учитывать интересы всех. Мы не боги, Винсент, и наши знания не дают нам права играть роль Всевышнего.

Мой собеседник еще пару раз прошелся по комнате, размышляя, затем громко выдохнул и заговорил:

– Да, я согласен, мы не боги, Гарри. Но то, чем мы занимаемся, сделает нас богами, даст нам возможность стать творцами всего сущего. Вы говорите, что мы наносим миру и живущим в нем людям ущерб. Но я этого не нахожу. Послание, которое члены клуба «Хронос» передают друг другу через поколения? Но оно ничего не значит. Мы оба – и вы, и я – прекрасно осознаем, что ни путем математического, ни путем исторического анализа нельзя прийти к однозначному выводу о том, что происходящее – результат именно наших действий. Слишком уж много здесь работает самых разных факторов.

– У вашей идеи создания квантового зеркала есть обратная сторона. А что, если…

– Если, если! – раздраженно перебил меня Винсент. – А что, если мы своими действиями нанесем ущерб будущим поколениям? Что, если мы необратимо меняем существующий мир? Таких «если» можно придумать тысячи! Я думал, вы выше всего этого. – В его голосе зазвучали нотки презрения. Он ударил ладонью по стене и какое-то время стоял не двигаясь, слушая, как затихает звук хлопка. – Вы нужны мне, Гарри. Вы не просто участник проекта и даже не просто мой друг. У вас блестящий ум. Ваши знания, ваши идеи, ваша поддержка… все это мне необходимо. Еще несколько жизней – и я смогу открыть законы существования мира. Мне нужно, чтобы вы оставались со мной.

– Работа над вашим проектом была самым интересным, самым замечательным временем за все прожитые мной жизни. Наверное, так будет и в дальнейшем, если мы продолжим исследования. Но я считаю, что здесь, сейчас, мы должны остановиться – до тех пор, пока не научимся предвидеть последствия того, что мы делаем.

Винсент молчал, и это придало мне сил.

– Если мы установим контакт с руководством клуба «Хронос», – снова заговорил я и услышал, как из груди Винсента вырвался стон ярости, – мы получим возможность связаться с грядущими поколениями калачакра, которые могут быть знакомы с еще более совершенными технологиями. Мы сможем оценить воздействие, которое оказала наша работа на будущее, на людей…

– Клуб «Хронос» – это безнадежные ретрограды! – рявкнул Винсент. – Они никогда не изменятся, потому что отвергают все, что может создать угрозу их комфортному существованию. Они сразу же с нами разделаются, Гарри, может, даже сотрут все воспоминания о нас. Такие, как мы с вами, для них опасны, потому что мы не хотим без конца бездельничать, пить вино и нежиться на солнце.

– Что ж, тогда мы не будем вступать в контакт с клубом. Мы просто выбьем на камне послание, в котором попросим сообщить нужную нам информацию. При этом мы можем сохранить полную анонимность. А когда мы узнаем…

– На это уйдут тысячи лет! – заорал Винсент. – Вы готовы ждать столько времени?

– Насколько я знаю, вы работаете над своим проектом уже очень давно…

– Да, я работаю над ним десятки жизней, сотни лет, Гарри, и мой проект – это моя цель. И вы меня не остановите, Гарри, понятно вам?

Что это было – просьба или угроза? Возможно, и то и другое.

– Я всегда буду вашим другом, Винсент. Всегда, – сказал я, чувствуя, как в груди у меня набухает тяжелый комок.

Было ли это ощущение того, что мы оба в глубине души обманываем и сами себя, и друг друга?

Трудно сказать, о чем думал в это время Винсент. Он сел, откинулся на спинку стула, взял со стола рюмку, увидел, что она пуста, и с улыбкой поставил ее обратно.

– Могу я попросить вас взять небольшой тайм-аут и подумать? – спросил он. – Если в итоге вы придете к тому же…

– Разумеется. У меня в этом нет никаких сомнений.

– …то мы найдем какую-нибудь взаимоприемлемую формулу наших дальнейших отношений. Но знайте, если вы решите покинуть меня, Гарри, это будет ужасно. Не представляю, как я смогу это перенести. Впрочем, я понимаю… если вас мучает совесть…

– Что ж, давайте подождем неделю, – сказал я и пожал плечами. – В конце концов, важные решения не принимаются наспех.



Через четверть часа я был в своей комнате, повернул в скважине ключ, запирая дверь, и десять секунд спустя принялся складывать в саквояж теплую одежду, размышляя над тем, каким образом лучше всего осуществить побег.

Глава 53

Я когда-нибудь рассказывал вам о том, как меня похитили аргентинские бандиты? Я в то время был бизнесменом. Это означало, что я был главой некой компании, руководя людьми, которые делали всю черновую работу, а большую часть прибыли перекачивал в клуб «Хронос» – в полном соответствии с его основными установками. Живя в Аргентине, я наивно полагал, что не привлекаю к себе никакого внимания, а потому не ожидал и проблем.

Меня похитили, когда я ехал на рынок. Сделано это было весьма непрофессионально – автомобиль преступников врезался в мою машину сбоку с такой силой, что она перевернулась, так что я вполне мог погибнуть там же, на месте. К счастью, я отделался вывихом плеча и двумя сломанными ребрами.

Когда я выбрался из опрокинувшегося авто, из пикапа, который меня протаранил, выскочили два типа в натянутых на лица лыжных шапочках с прорезями для глаз. «Молчать! Молчать!» – заорали они на плохом английском, поволокли меня в свою машину и бросили на заднее сиденье. Все это заняло не более двадцати пяти секунд.

В течение всей поездки я, находясь в состоянии шока, лежал лицом вниз, держа руки на затылке. По тому, как машина то и дело подскакивала на ухабах, я понял, что мы катим по какому-то проселку, а когда воздух явно стал более влажным, догадался, что мы в лесу. Поэтому, когда автомобиль остановился и меня вытащили из салона, я нисколько не удивился, увидев, что нахожусь на небольшой лесной поляне. Сырая земля вокруг меня буквально кишела червями и гусеницами. Похитители связали мне руки веревкой, накинули на голову мешок, остро пахнущий жареным кофе, и повели в глубь лесного массива. Неудивительно, что я, ничего не видя перед собой, через некоторое время подвернул ногу и растянул лодыжку. Преступники начали спорить, что делать дальше. В конце концов они сделали грубые носилки из толстых веток. Меня положили на них и понесли, причем сучки, впивавшиеся в спину, причиняли мне немалые страдания. Когда мы добрались до лагеря похитителей, преступники сняли лыжные шапочки, заменявшие им маски. Меня приковали ржавой цепью к вкопанному в землю столбу, после чего сфотографировали с лежащим у моих ног свежим номером газеты. Прислушавшись к разговорам похитителей, я узнал, что за меня в качестве выкупа собираются потребовать 300 тысяч долларов.

Моя компания могла заплатить в десять раз больше. Однако по репликам, которыми обменивались преступники, все еще полагавшие, что я ни слова не понимаю по-испански, я понял, что меня в любом случае вряд ли оставят в живых. Поскольку в их глазах явно я был мягкотелым, изнеженным типом, то старательно играл отведенную мне роль и громко стонал от боли в вывихнутом плече и растянутой лодыжке, которые начали опухать под одеждой. Актерского мастерства мне для этого не потребовалось – боль была действительно нешуточная. Кроме того, похитители приковали меня цепью к столбу именно за травмированную ногу, и вскоре металл стал врезаться в мою пульсирующую плоть. В конце концов, поняв, что от мертвого заложника им не будет никакой пользы, бандиты сняли цепь, дали мне некое подобие костыля и отправили умыться к протекавшему неподалеку ручью в сопровождении какого-то юноши, которому на вид было не больше пятнадцати лет. В руках он нес автомат Калашникова, грозное оружие, распространившееся по всему миру, но мне показалось, что молодой человек держит его весьма неумело и вряд ли толком знает, как из него стрелять. Я рухнул в мелкий ручей, а когда мальчишка подошел ко мне, чтобы удостовериться, что со мной все в порядке, оглушил его ударом костыля по голове и утопил, усевшись ему на спину и упершись локтем в основание затылка.

Осмотрев травмированную ногу, я понял, что попытка побега вряд ли будет удачной, и решил, что если уж мне суждено умереть, то лучше сделать это так, как я хочу. Поэтому я поковылял обратно в лагерь, рассчитывая застать похитителей врасплох. К моему удивлению, тот из них, кого я увидел первым, беззаботно мочился под деревьями, стоя ко мне спиной. Наверное, лучше всего было бы подойти к нему сзади и без шума свернуть ему шею. Но я не прошел спецназовской подготовки и потому просто выстрелил ему в зад. Когда он заорал и на шум прибежали остальные, я залег и короткой очередью раздробил коленные чашечки тому, кто появился в поле моего зрения первым. К моему удивлению, остальные предпочли не высовываться.

Через некоторое время один из бандитов крикнул на ломаном английском:

– Мы не хотим с тобой драться!

– Вам ничего другого не остается! – ответил я по-испански.

Последовала долгая пауза. Затем похитители тоже перешли на испанский:

– Мы оставим тебе карту и воду – чистую воду! И еду тоже. Карту, воду и еду. Потом будем ждать двадцать четыре часа. За это время ты успеешь добраться до грузовика. Мы не будем тебя преследовать! И у тебя будет карта!

– Это очень любезно с вашей стороны, но я бы предпочел немного повоевать с вами, если вы не против! – крикнул я.

– Нет-нет, не надо! – услышал я в ответ и понял, что боевой дух у моих похитителей не на самом высоком уровне. – Мы будем ждать двадцать четыре часа, а потом уйдем. Мы тебя больше не побеспокоим. Удачи!

Я услышал шорох удаляющихся шагов.

Я пролежал в кустах еще около полутора часов, выжидая. В верхушках деревьев шумел ветер. Под рубашку мне то и дело заползали муравьи. Неподалеку от меня в траве проползла змея, но она, похоже, испугалась меня даже больше, чем я ее. Начало смеркаться. Из лагеря не доносилось ни звука. Молчал даже тот тип, которому я прострелил колени. Я подумал, что он, вероятнее всего, истек кровью или умер от болевого шока. В конце концов мне надоело ждать, и я, с трудом поднявшись, поковылял в лагерь, держа в одной руке автомат, а в другой костыль.

В лагере в самом деле никого не было. На вкопанном в землю столе я увидел карту, флягу с водой, жестяную консервную банку с фасолью и записку на английском языке: «Очень извиняемся». И это было все.

Сунув карту в карман, я взял со стола флягу и захромал в том направлении, где, по моим расчетам, находилась цивилизация. Похитители сказали правду – они никогда больше меня не беспокоили.

Глава 54

К сожалению, бежать с базы Петрок-112 было куда сложнее, чем из чащи аргентинских лесов. Собственно, в том, чтобы выйти за пределы объекта, не было ничего трудного. Часовые, которые хорошо меня знали, не подозревали, что у меня на уме. Знакомое лицо, дружеская улыбка – человек просто-напросто идет куда-то по своим делам. Однако передвижение по огромным пустынным пространствам за пределами базы представляло собой большую проблему. Я сразу же решил, что обычный транспорт и дороги для моих целей не подходят. Дороги наверняка будут перекрыты – для этого достаточно было одного телефонного звонка. Впрочем, даже если бы мне удалось добраться до какого-нибудь крупного города, это вовсе не было бы гарантией того, что мне удастся затеряться в толпе и скрыться. Я слишком много знал о проекте Винсента и представлял слишком большую ценность, так что на мой розыск должны были бросить все силы.

Мне оставалось только одно – пробираться по безлюдным просторам тундры. У меня был некоторый опыт жизни в диких условиях, вдали от цивилизации, но тундра – это не северная Англия, где я вырос, а тысячи километров пустого, враждебного человеку пространства. При необходимости я готов был покончить жизнь самоубийством, но смерть от голода в мои планы не входила.

Было ли у меня время на то, чтобы спланировать свои действия, как-то подготовиться к побегу? Вряд ли. Я видел, какой взгляд бросил на меня Винсент. И он, и я – мы оба знали, что я больше не являюсь его союзником. Я не сомневался в том, что человек, уничтоживший ленинградское отделение клуба «Хронос», пойдет на все ради обеспечения собственной безопасности. Поэтому я должен был опередить его, а для этого надо было действовать очень быстро.

Я собрал все самое необходимое. Деньги мне были не нужны, а вот запасной комплект одежды и носки могли потребоваться. Спички, бумага для разжигания костра, электрический фонарик и запасные батареи к нему, перочинный нож, металлическая чашка, пластиковая пленка из мусорного контейнера, нитки и иголка. Я быстро, но аккуратно упаковал все это в рюкзак, надел его и отправился в лабораторию, чтобы взять небольшой кусок магнита и отрезок медной проволоки. Дружески помахав рукой одному из сотрудников, находившемуся там, взял то, что мне было нужно, и отправился в пищеблок. Там я сбил замок с двери складского помещения и загрузил в рюкзак как можно больше банок с консервами. Внезапно до меня донесся звук, шедший со стороны столовой. Я спрятался за стеллажами и, затаив дыхание, стал ждать. Звук, однако, не повторился. Выбравшись из своего укрытия, я по лабиринту коридоров направился к арсеналу, понимая, что мне обязательно понадобится оружие, достаточно мощное и в то же время легкое. Автомат Калашникова в данном случае был бы не лучшим выбором – куда больше мне бы подошел пистолет или револьвер. Арсенал охранялся, но сержант, стоявший на посту, знал меня лично. Увидев меня, он улыбнулся. Подойдя к нему вплотную, я одной рукой схватил его за горло, а другой ударил в висок банкой сардин. Часовой рухнул как подкошенный. Я стал искать у него на ремне ключи, но не нашел. Удар, который я нанес сержанту, был не слишком силен, так что через несколько минут он должен был прийти в себя. Бормоча себе под нос ругательства, я стал пытаться взломать замок с помощью куска медной проволоки, который раздобыл в лаборатории, и перочинного ножа. Наконец раздался долгожданный щелчок, и дужка замка открылась. Распахнув дверь арсенала, я шагнул в темноту, повернул выключатель и…

– Привет, Гарри.

Передо мной, прислонившись спиной штабелю из ящиков с гранатами, стоял Винсент. Он был совершенно спокоен. Я на секунду оцепенел, чувствуя себя вором, которого застали врасплох на месте преступления. Отпираться было бесполезно – Винсент прекрасно понимал, что я задумал.

– За то время, которое мне потребуется, чтобы зарядить один из имеющихся здесь стволов и выстрелить… – начал было я.

– Нет, – покачал головой Винсент. – У вас ничего не выйдет.

Он по-прежнему стоял совершенно неподвижно. Я вздохнул. В конце концов, стоит попробовать, подумал я. Собственно, ничего другого мне не оставалось. Я схватил ближайший из лежавших на полках пистолетов, отсоединил пустой магазин, нагнувшись, взял снаряженный, со щелчком вставил его, снял оружие с предохранителя, передернул затвор и уже приготовился к выстрелу – не в Винсента, а в себя… И тут мощный удар тока парализовал все мое тело. Я забился в конвульсиях, а затем наступила темнота.

Глава 55

Я сидел на стуле в камере, стены которой были обиты войлоком.

Как получилось, что, проработав на базе столько времени, я ни разу не видел этого помещения?

В глаза мне бил яркий свет, рядом с лицом висел прозрачный мешок с какой-то жидкостью. Я не сразу понял, что это капельница. Через иглу, торчащую в вене на моем локтевом сгибе, содержимое капельницы поступало мне в кровь. Я невольно подумал о том, не попытаться ли мне выдернуть иглу, но тут же решил, что это бессмысленно. К тому же вскоре я убедился, что сделать это было не в моих силах. Ремни притягивали к стулу мои руки, опутывали ноги от лодыжек до верхней части бедер. Туловище тоже было надежно зафиксировано. Ременная петля охватывала даже мой лоб. Все было устроено таким образом, чтобы не дать мне убить себя.

Прямо передо мной молча сидел Винсент. В выражении его лица не было гнева – одна только печаль. Я невольно подумал о том, не был ли он в одной из своих жизней учителем начальных классов – в этой профессии он наверняка достиг бы совершенства.

Наконец я спросил:

– Если я откажусь есть и пить, сколько времени, по-вашему, вы сможете продержать меня живым на физрастворе, привязанным к стулу?

Винсент вздрогнул и поморщился – видимо, его смутила прямота моего вопроса.

– Через несколько лет террористы из Ирландской республиканской армии, устроив жесткую голодовку, умрут за шестьдесят дней. Я, однако, надеюсь, что мы найдем более приемлемый способ поддержания вашей жизнедеятельности, чем насильственное кормление при помощи желудочного зонда.

Теперь перекосилось уже мое лицо. Шестьдесят дней медленного, мучительного умирания без всякой надежды на спасение – это тяжелое испытание. Буду ли я способен отказываться от пищи, испытывая муки голода? Смогу ли вынести медленное угасание, когда тело мое будет молить о жизни? Этого я не знал.

– Мне нужно знать, откуда вы родом, – сказал Винсент.

Вопрос поверг меня в изумление, хотя был вполне предсказуем.

– Зачем? – поинтересовался я, чувствуя неприятную сухость во рту.

– Не для того, чтобы вас убить, – сказал Винсент. – Бог мой, Гарри, я бы никогда этого не сделал, клянусь. Но мне нужно, чтобы вы знали, что мне это известно. Мне необходимо, чтобы вы понимали, что можете быть уничтожены во чреве матери, еще не родившись. Для меня важно, чтобы вы осознавали это – тогда я смогу быть уверенным в том, что вы никому ничего не расскажете. Я знаю, что вы больше никогда не будете моим другом, но… остальное важнее.

Я задумался над словами Винсента. Он был моложе меня и, следовательно, родился в том же XX веке, но значительно позже. Это означало, что он лично не может представлять для меня угрозы, поскольку не в его силах помешать моему появлению на свет – но лишь при условии, что у него в этом деле не будет помощников. Если бы у него имелись сообщники, в 1919 году пребывавшие в достаточно зрелом возрасте, они вполне могли бы отравить мою мать еще до того, как я буду зачат. Есть ли у Винсента союзник в клубе «Хронос»?

Винсент внимательно наблюдал за мной и, вне всякого сомнения, понимал, о чем я размышляю.

– Мне бы не хотелось добывать нужную мне информацию силой, Гарри, – сказал он. – Но в случае необходимости я это сделаю.

– Вы будете меня пытать? – напрямик поинтересовался я.

– Да, если у меня не будет другого выхода. Пожалуйста, не заставляйте меня это делать.

– Я вовсе не намерен заставлять вас это делать, Винсент. Это будет полностью ваше решение. И если вы пойдете на это, вся ответственность ляжет на вас.

– Вы знаете, Гарри, что под пытками ломаются все. Абсолютно все.

Я вспомнил, как ползал у ног Франклина Фирсона, умоляя его пощадить меня. Да, это правда – пытки ломают всех. И я тоже в конце концов не выдержу и выдам Винсенту место своего рождения. Или я могу солгать – и умереть от истязаний.

– Как именно вы будете меня пытать? – спросил я. – Намерены ли вы применять специальные препараты? Должен вас предупредить, я подвергался воздействию психотропных веществ и они имели нежелательный побочный эффект. Электричество? Что ж, это вариант. Но электрошок может привести к сердечному приступу, а сердце у меня, как вам, вероятно, известно, не идеальное. Экстремальные температуры? Холод, жара, сочетание того и другого? Может быть, лишение сна? Но в этом случае тоже могут возникнуть проблемы…

– Перестаньте, Гарри.

– Я только перечисляю возможные варианты.

Винсент поймал мой взгляд. Я посмотрел ему в глаза без малейшего душевного трепета – и впервые в жизни увидел в них мольбу.

(Я хороший парень, Гарри, черт побери! Я защищаю демократию!)

– Скажите же мне, Гарри. Скажите, где и когда вы родились, пока мне не пришлось зайти слишком далеко.