С запущенного и заросшего бурьяном двора старухи Юкук выходил мрачным, но в общем довольным.

— Все правда, господин, — сказал он, впервые обращаясь ко мне этим словом вместо нейтрального «сер». — Она появилась здесь после битвы, ваша женщина. С двумя сопровождающими, все в полной броне и при оружии. Все мужчины, все из народа арабийя. В битве, похоже, она не участвовала. Пошла по полю, оттуда неслись крики, к ней протягивали руки. К некоторым из лежащих она подходила, что-то говорила и уходила. А к другим… вы все видели. Эта старуха — она бы такого не придумала, не тот человек, не тот возраст.

— Она видела ее лицо? — догадался спросить я. И Юкук одобрительно хмыкнул:

— Нет, зато хорошо рассмотрела… другие части тела. (И Юкук похлопал себя по ляжке.) Старуха, видите ли, сама почти что участвовала в бою. Несла стрелы. Потом разыскивала убитых родных.

— А кто с кем дрался? — спросил я.

Юкуку, похоже, мои расспросы нравились все больше.

— А вот это занятная история. Бой шел между сторонниками учения бихафриди и солдатами Абу Муслима. Полтора года назад.

— Учение бихафриди? — переспросил я.

— Не могу вам сказать точно, во что они там верят. Или верили, потому что их почти поголовно вырезал Абу Муслим. Но к истинной вере пророка Мухаммеда это уж точно не имело никакого отношения. Так вот, ваша женщина проделывала те штуки только с этими, из бихафриди. А они ждали ее. Господин, я не верил в эту историю. До сегодняшнего дня. Потому что я сам был ранен дважды, и последнее, что мне тогда хотелось, — это чтобы на меня села женщина. То есть, может, и хотелось, но боль как-то мешает. А эту штуку, украшение мужчины, ведь не заставишь. Так как же ей удается?..

— А вы представьте себе человека, которого три дня как мучает все усиливающаяся лихорадка от раны — после размышления ответил я. — И вдруг, когда на его глазах разворачивается одна сцена… Он наблюдает ее, и с ним что-то происходит. Откуда-то берутся силы. Уходит лихорадка, уходит боль. Все чувства дико обостряются. Становится важным только одно — вот это самое. Сделать и умереть… А потом уже падаешь без сил.

Тут я запнулся и замолчал, а Юкук посмотрел на меня с откровенным интересом и процедил: «допустим».

И продолжил:

— Но вот что еще я узнал — не от этой старухи, а помните, до нее, у того парнишки, что тащил медный кувшин с водой… Так вот, солдаты Абу Муслима к приезду вашей женщины гнали побежденных по всем окрестным рощам и полям. А тут уже никого не было — кроме группы воинов, человек пять, они, похоже, хотели найти своих раненых. Так вот, эта женщина со своими двумя приятелями налетела на них, как коршун. Ее друг — у него был такой очень большой нос — застрелил одного из лука.

Очень большой нос? Юкук уже второй раз говорил об этом. Что-то знакомое забрезжило в моей памяти. Здесь не Поднебесная империя, здесь носы у всех, включая меня, немаленькие, но очень большой — где же я видел такого человека совсем недавно?

— А женщина, — продолжал Юкук, — у нее был длинный легкий меч. Примерно как у меня. И она двумя взмахами уничтожила двух конных воинов, пытавшихся подъехать к ней справа и слева. Остальные поеле этого просто убежали. Я слышал, что она опасна. А теперь это подтверждается. Ее видели в этой деревне еще раз, совсем недавно, уже не в броне, но с той же парой сопровождающих. Ехала к Мерву. Попросила воды. Ускакала. Так, и самое главное: кто такая ангел-утешитель, мы в общем давно знаем. Это она и есть. А тут узнали еще две вещи. Про сад, например. Там бывают иногда вот эти преступившие смерть воины. Это для них великое счастье. В саду они познают радости рая чуть не каждую ночь, и все вот с этой женщиной. Хотя и с другими. Из этого сада они, если оказываются того достойны, отправляются в настоящий райский сад, и там их ждут все те же забавы. Но если они оказываются слабы, то их ждет нечто иное — демон с сожженным лицом.

Так. Вот это было просто здорово.

Юкук, ведь вы тоже знаете, у кого тут сожженное лицо? — задумчиво выговорил я.

Еще бы мне не знать, — мрачно отвечал он, принимая у меня уздечку коня. — Тут его все знают. Этот самый демон, собственно, и уничтожил вот этих бихафриди, без счета и без пощады. И еще много кого. Но тут что-то не получается — одно дело пугало для обитателей того самого сада, другое — правая рука Абу Муслима, человек, выявляющий всех и всяких врагов и шпионов. Если вы знаете, это и есть его главная работа, сер.

Да, это я знал. Но снова вспомнив человека без лица в доме винодела Адижера, я решил, что уже ничего не понимаю. Как-то все выглядело слишком просто — Хашим в роли наказующего демона? Но если женшина по имени Гису была неуловима, как ветер, то Хашима каждый день видели в компании с самим мервским барсом… Который только что заставил того самого Хашима пообещать мне, что когда поймает Заргису, отдаст ее мне. И что бы это все значило?

— Про него, — это лишь разговоры, — завершил Юкук. — И вообще-то пора все эти разговоры свести в какую-то картину, чтобы разобраться, что делать дальше. Сегодня — не успеем. Потому что нам обоим в больницу к почтенному Ашофте. Вам — как всегда, а меня обещали познакомить с тем самым типом, что ведет странные разговоры с больными. А еще ведь надо доехать до города по этой проклятой жаре. Мы вернемся и заснем, вот и все. Но завтра пора садиться и говорить.

Лицо Заргису, которое так и не увидела старуха, вдруг сразу и целиком всплыло в моей памяти — как будто она надолго уезжала и вот вернулась. Почти все женщины Ирана красивы, и главная их гордость — это великолепный нос, не только изогнутый, но иногда и совсем не малой толщины. Но даже самые щедрые носы уравновешиваются не менее щедрой и гордой нижней челюстью, а также и чуть выпяченной капризно нижней губой, и в результате улыбки этих женщин бывают попросту ослепительными. Заргису, когда она ехидно улыбалась, была попросту прекрасна — и так же прекрасны были ее как будто наполненные застенчивым страданием медовые глаза под изогнутыми, пытающимися срастись золотистыми бровями. Страдание это, впрочем, было чаще всего обманчивым — как и у большинства женщин, а вот улыбка-абсолютно искренней и на редкость запоминающейся.

Улыбалась ли она, когда втыкала кинжал между ребер воина, придавленного к земле ее телом в звенящей кольчуге?

Что я прочитаю в ее глазах, когда, наконец, посмотрю в них?

Копыта двух коней мерно застучали по дорожной пыли. Резкие тени от кипарисов по сторонам дороги, палящее солнце, нагревающее головную повязку: нескончаемое и затаенно страшное лето.

Я оглянулся: сзади на дороге было пусто.

Вторая тень у человека появляется скорее в городе, в толпе, — заметил мое движение Юкук. — А тут было бы слышно издалека — конь тихо ходить не умеет.

Вторая тень? — удивился я. А потом понял и улыбнулся: хорошее выражение, надо бы рассказать брату, это по его части.

А затем сам Юкук превратился в тень.

Несколько дней он спокойно, вяло, без суеты подстерегал вербовщика, серым пятном передвигавшегося меж рядов больных. И более всего времени тратившего на моих — или почти моих — Омара и Михрамана.

Как можно было длинноногому мужчине, в сторону которого поворачивалось немало голов — по большей части женских, — стать незаметным, я не знаю. Но Юкук, изображая то нетрезвого продавца сладостей, то трезвого больного, день за днем приходившего в больницу лечить какую-то язву, краем глаза наблюдал за вербовщиком — а потом и за его перемещениями по городу.

— Тут еще очень важно уметь видеть на большом расстоянии, в том числе не поворачивая голову, — нехотя поделился он со мной одним из секретов. — И не спешить, никогда не спешить. Тот человек ушел, скрылся от тебя — а ты не суетись, не раскрывайся, завтра начнешь сначала.

В результате Юкуку удалось выявить места, где вербовщик ел днем и вечером, конуру, где он спал, — и, наконец, найти дом, куда он иногда ходил. Тот самый дом, который и был целью его терпеливой работы. Дом располагался в северных пригородах, где багровевшая к ночи вода Мургаба еле угадывалась на горизонте, среди скопищ довольно скромных домишек, почти уже сельских.

Жил, как выяснилось, в этом месте «святой человек», к которому просто так прийти было нельзя — надо было для начала знать, что он существует, а потом уговорить немаленькую толпу его поклонников и приживал бросить на тебя хоть взгляд, не говоря о том, чтобы проводить к самому хозяину.

А дальше я выдержал с Юкуком долгий спор: идти ли мне вот просто так, с улицы, в этот странный дом. Я говорил, что у меня есть имя, и есть положение в Мерве — положение человека, с которым время от времени разговаривает сам Абу Муслим. И я поэтому могу заходить в любой дом и называть там свое имя открыто. Есть у меня и дело, по которому я пришел, — мне надо вырвать из лап этих людей двух моих будущих чакиров. Вполне нормальное дело.

Юкук, после долгих споров, согласился отпустить меня лишь с Нанивандаком («он умница, и голова у него холодная») и ничего не ответил на мои расспросы о том, что будет делать сам.

Чем- то нехороший дом на окраине был похож на больницу, пусть маленькую: там тоже сидело или лежало на земле немало людей, закутанных в широкие бесформенные покрывала. И качающийся свет масляных ламп высвечивал то тут, то там их шевелящиеся в темноте фигуры.

Я, конечно, оказался прав. Прийти и назваться своим именем — это получилось просто и вполне удачно. Ждать мне долго не пришлось.

За свою жизнь я повидал немало людей, которых можно было бы назвать большими, — особенно по сравнению с собственными относительно скромными размерами. Этот, однако, был очень велик, очень волосат, и борода его была мало того что густа, но еще и расходилась в стороны от налитых щек, ложась чуть не на плечи. Среди ночного сада он выглядел как довольно покатая, укрытая головной накидкой гора, чье подножие скрывалось во тьме долин.

Имени этого человека мне никто назвать не потрудился, считая, видимо, что я и так должен его знать, раз уж сюда пришел.

— Ты здесь, потому что душа твоя грустит, человек из Согда, — поприветствовала меня вкусным басом эта гора мяса и волос. — А кто весел в этом мире, полном страданий? Слезы льются из твоих глаз, когда ты один в ночи. Но задумайся: сколько еще таких же слез увлажняет подушки в тот же ночной час? Ты не один, человек из Согда. И как хорошо, что ты здесь. Как хорошо что ты с нами. Но даже и с нами ты долго еще будешь бродить по тропам заблуждений, пока глазам твоим не откроется свет прозрения.

На его круглых щеках и лбу играли красноватые отблески огней. Тихо было вокруг, лишь по углам сада слышался какой-то шепот, шарканье ног. Где-то далеко заржала лошадь. Сегодня я думаю, что ее-то ржание и помогло мне ощутить: если не буду осторожен, то этот глубокий сочувственный бас попросту усыпит меня. Нужно было срочно что-то сказать, сделать, заспорить.

— Свет прозрения? — ответил я с горечью и недоверием, которое мне даже не надо было изображать. — Разве я единственный, кто жаждет его?

— Ты хочешь знать, как прозреть? — улыбнулся он мне из-под накидки во тьме, вдохнул и выдохнул глубоко и медленно. — А такие слова тебе знакомы: «поистине человек обречен на погибель, кроме тех, которые уверовали»? — Он вопросительно посмотрел на меня, и, не дождавшись реакции, продолжил: — Но сюда приходят не только те, кто читает книгу пророка. Нет, не только они. Потому что были и другие мудрецы, и они тоже знали, что значит — отделить свет от мрака. Да, мы в хаосе. Мы — между Ахура Маздой и Ахриманом, и каждому, каждому из нас самому надо понять — кто из сильных и слабых мира сего восседает на троне собственных заблуждений, а кто направляет скакунов своей судьбы к стопам господа. Пролить кровь первых — все равно что дождевой водой оросить растрескавшуюся землю. Но что будет, если каждый станет лить кровь так, как небеса льют дождь? Вот это и будет, что сегодня творится. Нет, только избранный удержит в руке священное оружие…

— Ты называешь имена, которые я слышал в детстве, — укоризненно сказал я бородатому пророку, начиная изрядно уставать от разговора. Он рассказывает мне о богах моей матери! Сейчас, чего доброго, напомнит о боге Голубого Неба, боге отца…

— А я же сказал, что сюда приходят люди, поклоняющиеся разным пророкам, — развел тот мясистые руки. — И что с того? Разве не прав был тот, кто сказал, что человек сам решает, чью сторону принять — света или мрака? Да если бы все, читающие ту книгу или другую, могли бы решить правильно…

— То не было бы в том царстве ни холода, ни зноя… — с иронией отозвался я.

— …ни старости, ни смерти, ни зависти зловредной, — уверенно завершил мой безымянный наставник.

И мы посмотрели друг на друга.

— Ты в этом доме — не чужой, человек из страны Согд, — понизил голос мясистый бородач. — Ты пришел вовремя. Потому что наступают решающие дни. Иной век. И тот, кого называют Махди, — он здесь, он между нами, а мы-то, глупые, проходим мимо и не замечаем. Но подожди немного. Это всегда так бывает — сидишь во мраке, и вдруг — ослепительный свет!

Тут он протянул было руку, чтобы хлопнуть меня по лбу, но наткнулся на мой взгляд и передумал.

— А страдания твои — неси их. Ты хотя бы богат. Имя твое знаменито. А что делать бедным людям? Их груз тяжелее.

Я не для того прожил почти сорок лет, чтобы не научиться замечать, когда кто-то начинает постепенно подбираться к моим деньгам. Но, к чести этого человека, далее он столь чувствительную тему развивать не стал.

— Реши, чего тебе надо, — повел дело к завершению он. — Отдых души? Здесь ты его найдешь. Твоя жизнь станет невыносимой? И тогда ты тоже получишь то, чего жаждешь.

«Ни слова о Заргису», думал я, готовясь уже уходить. «Ни слова. Этот тип опаснее змеи. Но другое слово я все же произнесу».

— Сад, — сказал я. — Когда все кончится… Я хотел бы оказаться в том саду, о котором здесь столь многие говорят.

Он опять начал дышать долго и с наслаждением. А потом, хитро поглядывая на меня, чуть ли не запел:

— И будем мы в садах фруктовых, в тени раскидистой, близ вод текущих и плодов обильных, не срезанных, не запретных, возлежащими на коврах разостланных. И гурии, созданные совершенными, сохраненные девственницами, будут принадлежать стоящим на правой стороне… Да-а-а-а… Но не спеши. И тогда сад придет к тебе, а ты — к саду. К саду вечности, в котором текут ручьи. Там пребудешь ты во веки веков.

— Мудрый человек, — выдавил я из себя, уже встав (надо же как-то было к нему обращаться), — знаешь ли ты, с каким пустяком я к тебе шел? Сейчас мне даже стыдно об этом вспоминать, но, с другой стороны, — две человеческие судьбы не пустяк…

Его лохматая голова в темноте вопросительно наклонилась вбок.

— Два согдийца, один по имени Омар, другой — Михраман. С ними говорил твой посланец в больнице, откуда им скоро выходить. Я хотел взять их к себе. А теперь не знаю, как поступить. Они, эти двое, нужны тебе?

Даже притом, что лицо толстяка так и невозможно было полностью рассмотреть, было заметно, что еще два кандидата на прозрение для него не столь уж важны.

— А ты уверен, что можешь взять на себя такой выбор — их судьбу? — сварливо заметил он.

— Я лекарь, — не без гордости отвечал я. — Мои руки их лечили.

— Что ж, — покивал толстяк, — тогда пусть выбор делают они сами.

Меня с должным почтением повели вон со двора.

И это был бы прекрасный двор, а мой собеседник — весьма замечательным человеком, если бы…

Я посмотрел вокруг, где угадывались устраивавшиеся на ночлег серые тени: пять, шесть, десяток…

Прочие терялись во мраке, среди невидимой листвы. Отчаявшиеся люди, оставшиеся без земли, денег, родных, а потом и, видимо, без здоровья, без которого не будет дальнейшей военной службы. Вот какой была теперь их судьба: серыми тенями лежать в этом дворе, отсюда — если проповеднику будет угодно, — прямиком в тот самый загадочный сад наслаждений, а потом — получить «священное оружие», разместиться по местам и ждать сигнала. Как просто!

Слишком просто, мысленно добавил я.

Лежала ли Заргису, гордая дочь Ирана, в этом саду рядом с другими, пока не сделала свой выбор между мраком и светом?

На пустынной улице среди невидимых во тьме кипарисов возвышался одинокий силуэт — Нанивандак верхом, державший уздечку моего коня.

Далее во тьме ничего не было видно, но я почему-то был уверен, что длинный воин Юкук где-то неподалеку.

Глава 14

ОНА БЕЗУМНА, ГОСПОДИН

Черные куртку и широкие штаны, в которых я объехал вместе с Юкуком столько пригородных дорог и улиц Мерва, я с наслаждением вышвырнул вон: стирать их уже было бесполезно. Затем дал себе слово завтра поспать, наконец, после обеда. А сегодня — надо разогнуть налившиеся тяжестью ноги, снова взгромоздиться на коня и отправиться в квартал удовольствий. Но не тех, о которых думают в таком случае, а более простых. Например, удовольствий в виде неспешной и тщательной бани.

— Покрасим? — не ожидая отказа, поинтересовался сидевший в тенечке возле бани парикмахер. И недовольно поджал утопавшие в красной растительности губы, услышав мое вялое «нет». Согдийцу следовало все-таки оставаться согдийцем, тем более если он — наполовину тюрк. В общем, меня вполне устраивали мои желтоватые согдийские волосы, светлые глаза неопределенного цвета и жесткая короткая бородка.

Ощутив долгожданную легкость головы, которая возникает после хорошей стрижки (вдобавок к легкости рук и ног после бани), я поехал на улочки возле северного рынка и провел уйму времени в темноватой лавке торговца запахами, среди его сотен маленьких кувшинов и плошек. Выбрал себе довольно легкомысленный оттенок розы (в знак уважения к мервскому барсу), сильно приправленный, впрочем, жасмином.

Потом заехал на сам северный рынок и приобрел новый комплект повседневной одежды — рубашку с жилеткой, неизменно черного цвета, но зато с серыми широкими штанами. Головная повязка мне приглянулась полосатая — опять же черные широкие полоски, но вперемешку с бледно-зелеными.

Возвращаясь в свой дом-насест в крепости, я думал, что веду себя как художник из Поднебесной империи. Дело в том, что я намеренно тянул время, готовя себя к серьезному, очень серьезному разговору с Юкуком. И делал это подобно художнику из империи Тан, который сосредотачивается перед созданием гениального свитка.

Художник садится в таких случаях на ослика и едет на день-два в самые красивые из окрестных гор. Бродит с восхода до заката среди увенчанных искореженными соснами пиков, у подножия которых бледно зеленеют облака бамбуковых рощ и поднимается прохладный пар от игрушечных водопадов.

Потом художник достает чайник вина, вдумчиво выкушивает его с достойной закуской, ложится на принесенную с собой плетеную циновку, опускает увенчанный узелком волос затылок на фарфоровую подставку и засыпает под шум ручьев и крики ночных птиц.

Утром вбирает в грудь свежий воздух, снова бросает острый взгляд на те же горы и воды, на их новый облик в косых лучах слепящего света и направляет ослика домой.

А дома он сбрасывает запылившиеся одежды, долго моется в бочке, надевает чистое и свежее, включая новую головную повязку. И, строгий и сосредоточенный, подходит к свиткам шелка или рисовой бумаги, заторможенными движениями растирает тушь.

Слуги — если таковые у художника имеются, — к этому моменту разбегаются и прячутся, стараясь издавать не больше шума, чем мышь в государственном рисохранилище. Почтение жителей империи к человеку, берущему в руки кисть, огромно. Да что там, так же почитают даже клочок бумаги, на котором есть хоть пара начертанных кистью слов. До сих пор помню, как теплый ветерок однажды унес с моего невысокого столика в торговом доме в Чанъани такой вот бумажный клочок, покрытый даже не каллиграфией империи, а неровными строчками согдийского письма. А я лениво попытался подогнать его обратно сапогом. И тут сидевшая напротив меня имперская дама по имени Хуан Нежный Лепесток — и ведь совсем не низкого ранга, супруга чиновника-историографа, — в ужасе сорвалась с места, бросилась поднимать этот клочок, разглаживать и обеими руками вручать мне, тогда совсем мальчишке, совершенно растерявшемуся от такой сцены.

Да, так вот — художник наш, растерев и разведя тушь, потрогав по очереди каждую кисть, чистый, одетый во что-то свежее, простое и строгое, делает глубокие вдох и выдох. Берет в руки кисть. И от ее непрерывного скольжения по свитку на нем проступают из сырого тумана те самые вершины; и угадываются невесомые как стрекозиные крылья, бамбуковые листья; возникают ручьи; появляются обезьяны, замершие на корявых ветвях; летят пушистые облака в вышине. Все это — за время, когда еле-еле успевает закипеть чайник.

Я обвел глазами глухие, цвета песка, стены домов, вдохнул так и не ставшие привычными пряные ароматы еды, долетающие из-за них, и свернул к коновязям под боком уходившей в небо крепости. Разговор с Юкуком откладывать больше было невозможно. Что ж, сказал я себе: радуйся хотя бы, что тебе не пришлось стать солдатом, — чего не случается в эти странные дни, превращающиеся незаметно в странные и горькие годы? Ты теперь — Ястреб. Будешь хорошим Ястребом-вернешься в любимую империю. Всего-то два месяца пути на восток… А сегодня для этого надо провести длинный и нелегкий разговор.

— Мы очень много узнали, сер, — начал разговор Юкук, сидя передо мной со строгим лицом. — Как они работают — предельно ясно. Находят каких-то убогих, совсем не подготовленных людей, избирают для них самый простой способ убийства. Ведь если не надо спасаться самому, то любой может убить кого угодно. Надо только сначала сделать так, чтобы все окружающие сочли бы этих убийц нормальной частью пейзажа, перестали их замечать. Самим же убийцам задуривают голову всеми этими садами, вечной жизнью, женщинами-утешительницами. В общем, это просто. Что для нас тут важно: да, нам не нужно выявлять всех убийц, как вы говорите. Надо всего-то найти одну женщину. Но вы уже видите, что это непростая женщина, где она — там и убийцы. И в поисках ее легко остаться без головы, и даже не заметить этого, пока не захочется эту самую голову повернуть. Значит, следует разобраться со всей картиной вместе. Ничего, это сначала сложно, но зато потом многое становится проще.

— Умный — это тот человек, который любит учиться, — заметил я. — Так что мне нечего стыдиться этого занятия. Начнем с самого начала… а где, кстати, было начало?

— Похоже, в Сафизандже. Два года назад Абу Муслим, подосланный какими-то претендентами на плащ, посох и перстень пророка, поднял в этой деревне свой знаменитый бунт. Вы их лучше меня знаете. А через несколько месяцев после начала бунта глава его тайной службы у той же деревни уничтожил приверженцев какого-то странного учения, о котором мы ничего не знаем.

Как это не знаем — а мой разговор с проповедником? — возмутился я.

Нет- нет, мы не знаем, то ли учение он проповедует, или уже другое, — поправил меня Юкук. — Наверняка придумал другое. Ведь если всех бихафриди уничтожили, а он — один из них, то он тут бы не сидел. Мы лишь знаем, что ваша женщина к этому времени уже была известна сторонникам того, прежнего учения, и почти наверняка была частью его. А дальше, вы говорите, она оказалась в трудном положении, но могла пройти через лапы этого проповедника, и так далее. Они унаследовали ее и многое другое от бихафриди и сами придумали много нового. В общем, хорошо, что вы к нему сходили. Но я повторю самое главное. Что, он вот так в открытую тут сидит, в самом Мерве, и ничего плохого с ним до сих пор не случилось?

Тут я поднял ладонь, призывая его к молчанию, и нахмурился. Что-то действительно было сильно не так: вот Заргису, не имевшая даже опыта работы на наш торговый дом со всеми ее особенностями, приезжает в Мерв… Что сказал брат? Что она отправилась сюда сразу после начала бунта. Значит, по времени получается, что она приехала — и сразу оказалась среди тех самых бихафриди, кто бы они ни были? Может, и так, если брат ее направил именно туда. Если он с ними давно работал. И откуда же ему было знать, что этих людей тут же начнут вырезать подчистую? Вот так и начались его неприятности, а вовсе не с «исчезновения» Заргису.

А она… у нее и выхода другого не было, как попасть в лапы тех, кто решил подобрать себе остатки этих самых бихафриди, понял я. И тут неопытной женщине, брошенной в пламя войны, просто повезло: могли бы без разговора убить.

А других разгадок просто быть не могло.

Значит, кстати, та информация от нее, которой брат так восхищался, с самого начала была, видимо, не столь хороша, как ему казалось. И нечего удивляться, что вскоре после этого…

— А вскоре после этого, — разжал я губы, — уже не только в Мерве, а и в Самарканде с нашим торговым домом начали происходить неприятности. Юкук, когда появились эти убийцы?

— Менее года назад, — раздался его голос.

Итак, прошло несколько месяцев после ее появления на грустных холмах у Сафизанджа. И она, как и этот, носатый и другие, перешла к новым хозяевам. Благодаря которым сначала появились убийцы здесь, а потом начались неприятности и у нас, пославших ее в Мерв, — заключил я.

По времени так и есть, — мягко возразил мне Юкук, — но как все это связано, и связано ли вообще, мы точно не знаем. Хотя — на взгляд, все логично. Так: что вы узнали от проповедника? С одной стороны, многое. Что есть такое учение, согласно которому некий Махди уже здесь, среди нас. А пока он не открылся, избранным дается шанс победить смерть, кого-то убив и сложив при этом голову. Но это не главное. Я все о том же: учений много — чуть не на каждой улице свои пророки. Но не у всех пророков есть деньги. А тут ими очень сильно пахнет. Вербовщики. Проповедник, у которого неплохой дом. И ведь еще есть тот самый сад. А любой сад тоже стоит денег. И, как я уже сказал, никто эту компанию особо не трогает. Так вот, у нас все та же проблема. Кому это надо?

Список убитых, — с тоской сказал я, заранее зная, что из этого ничего не выйдет. — Двое судей Абу Муслима, потом один из его военачальников — на моих глазах. Но ранее — Наср ибн Сейяр, халифский наместник всего Хорасана и Согда впридачу, и три человека из числа приближенных этого наместника — у нас, в Самарканде и в Бухаре. И два неудачных покушения на согдийцев из рода Маниахов — то есть на нас. Которые стоят на стороне бунта. То есть убивают то тех, то этих.

— Вот тут интересный вопрос, — мягко заметил Юкук. — Не всех убивают в толпе. Кого-то — тайно. Насра, вас… Надо об этом подумать…

— Юкук, это неважно. Важно другое. Ты спрашивал — кому все это надо. Брат говорит — работает какая-то третья сила. Не халиф, не бунтовщики.

— Но мы уже точно видим, что этой третьей силе помогает один из людей самого Абу Муслима, — мягко подсказал Юкук. — Получается, заговор внутри заговора? Абу Муслим кому-то здорово надоел — из числа его же соратников? Из иранских принцев? И этим же людям надоел халиф? Но тут мы ничего не знаем. Кроме одного. Приближаться к вашей женщине надо очень осторожно. А то — я уже сказал, что может произойти с нашими головами.

— Абу Муслим заставил Хашима пообещать, что ее отдадут мне, — начал было я и замолчал, поняв, что это ничего не стоит — как и многие обещания в этом мире.

Иранским принцам надоел Абу Муслим, повторил я, и в моей памяти всплыло безмятежное лицо старого Бармака в венчике чистых снежных волос. А ведь это даже не принц, это — повыше… И поумнее.

Мне стало не по себе.

Юкук, — сказал я. — Так, выкладывай все, что известно об Абу Муслиме. И Хашиме.

— Ну, — пожал он плечами, — это такие два дружка. Молоды и беспощадны. Абу Муслим… родом то ли из Исфахана, то ли из деревни Сакад, возле Куфы. Бывший раб, и в армиях его множество рабов, бывших и не очень. Сначала он сообщил им, что восставать можно, потому что они угнетены. Потом оказалось, что этак недолго и поссориться с обожающими его принцами Ирана. Если все угнетенные восстанут… Так что рабы Абу Муслима, может, сегодня и свободны, но живут в здоровенном лагере в поселке Шаввал, недалеко от дороги на Рей. Неплохо охраняемом. Так, что еще. В какого пророка верит полководец? Тут никаких странностей. Боевой клич — «О, Мухаммед! О, получивший помощь Бога!» И что-то насчет того, что власть должна перейти от узурпаторов к семье пророка. Все обычно, в общем. Что еще? Убивает людей не тысячами. А больше. Причем своих, поскольку людей Насра ибн Сейяра тут уже не осталось. Знаете, сколько он уже уничтожил бывших соратников? Говорят, тысяч тридцать. Проверить не могу.

Я вспомнил свой разговор с мальчиком, по скуле которого ползла слеза, и понял, что сделать из него просвещенного эмира уже вряд ли удастся. Что ж…

— А вот этот самый Хашим — личность поинтереснее, — продолжал Юкук. — Он местный, из какого-то села между Мервом и Балхом. Сын военного. Сам красил с детства ткани — и вдруг увлекся науками, видимо, хотел лучше красить. О нем говорят, как о колдуне, потому что опыты, которые он ставит, — это попросту волшебство. Хотя оно и стоило ему большей части лица… Глава тайной службы Абу Муслима. Убивает также без разбора. Да, еще — без новой женщины хотя бы раз в день не может. Или чаще. Вот такой человек. Но сер, историю с убийцами, которые режут и наших, и ваших, это само по себе не проясняет. У вас получается — за всем стоит Хашим. Но Хашим ведь может убить кого угодно и просто так, открыто, и убивает, зачем же ему покровительствовать тайным убийцам? Но вот эти ваши друзья, благодаря которым у нас теперь лучшие кольчуги во всем Мерве, — а вы сами-то точно знаете, чего они добиваются, зачем сюда ездят?

— Я знаю только то, что они мне говорят, — признал я (и Юкук кивнул с одобрением). — Впрочем, среди того, что они говорят, есть нечто… они очень хотят, чтобы я разобрался с историей насчет этих убийц. Они им… как мне было сказано… они им мешают, все путают. Но это то, что они говорят, — довольно беспомощно завершил я.

— Хорошо, думаем дальше. А теперь возвращаемся к вашей женщине, — равнодушно проговорил Юкук. — Мы только что выяснили, что искать ее надо с предельной осторожностью, то есть хорошо понимая все, что происходит вокруг. Но кое-что узнали и о ней самой. Что она не тень — ее видели, видели, что ее сопровождают люди, один с длинным носом, что зовут ее именно так, как вы сказали, поскольку на это имя все как-то откликаются. Но теперь ясно и еще кое-что.

Тут Юкук печально и глубоко вздохнул. И у меня снова сжалось сердце. Я молчал, ожидая продолжения.

— Она безумна, господин. Она сегодня совсем не такой человек, как была в те дни, когда вы росли вместе. С ней что-то произошло. Что неудивительно: со всеми нами что-то произошло в эти годы… Вообще, вокруг нас слишком много безумия. Проповедник безумен, говорите вы. Вот эти убийцы, которые жаждут смерти, — а они нормальны? А ваша женщина… Вы знаете, что сказала мне та старуха в Сафизандже, а другие подтвердили? Что ваша женщина прыгала на раненых, и потом добивала их, минимум четыре раза подряд. Это нормальная женщина? Я слышал, такие — ненасытные — есть, но их считают больными… А эта еще и жестока без меры. Любит кровь, любит оружие. Говорят, пытает захваченных.

— Разговоры, Юкук, это одни разговоры. Где она их захватывает? Зачем пытает? Я знаю цену таким разговорам. Есть такой персонаж — Ястреб, про него тоже много разговоров, но я знаю, кто и зачем эти слухи распространяет и как это делается… Мы уже слышали разговоры о том, что она насилует беспомощных воинов на поле, а сейчас выясняется, что она их, видите ли, утешает. И даже удар кинжалом, оказывается, — это последняя милость, она отправляет их в рай. Я не говорю, что это хорошо. Но это не то, что насладиться умирающим против его воли и затем добить его.

Юкук замолчал. Я начал, наконец, различать вокруг себя привычные звуки площади мервской крепости, пустевшей к ночи.

— Вы забываете, что я лекарь, Юкук, — сказал я наконец. — Пусть и начинающий. А есть кое-кто в этом искусстве посильней меня, и его вы тоже знаете. Больных лечат, Юкук. У каждого человека в этом страшном мире должен быть шанс. Например — шанс выздороветь. И я сначала дам ей этот шанс. А потом уже — все остальное.

— М-да, — произнес он мрачно. И пошел учить чакиров конному бою на мечах.

После этой беседы я задумался и сел писать письмо в Самарканд. Никакой поэзии — на вид краткие наброски какого-то торгового документа, отдельные строки вкривь и вкось, вроде бы без всякой связи.

Потом я завернул в этот папирус, как во что-то ненужное, несколько слипшихся сушеных фиников. И вручил курьеру в больнице.

Я лишь надеялся, что мой первый опыт нестихотворного шифрования письма удался. В целом, как мне показалось, получился очень краткий (без имен, естественно), но ясный рассказ о том, к каким выводам мы тут пришли. Была еще просьба поменять маршрут почты — больница, по которой ходят вербовщики и кто угодно еще, мне стала нравиться несколько меньше, чем раньше.

А после всего этого — одна короткая строчка с двумя предельно серьезными вопросами, которые у меня к этому моменту наметились.

Один вопрос был сформулирован примерно так: «где вручали деньги — в Мерве или дальше на западе?» Дело в том, что к этому моменту мне показалось очень важным узнать: а каким именно образом наша семья финансировала в последнее время мятеж в империи халифа. То есть кто конкретно получал деньги. Если уж знать всю картину происходящего, то — знать.

Был на этом папирусе, буквами побольше, и еще один предельно любопытный вопрос, написанный вкривь и вкось и на вид похожий на пробу кисточки. Если все пойдет нормально, я получу ответ на него — и на все остальные — через две недели.

Бармак моим докладом — который он привычно называл дружеской беседой, — был на этот раз доволен. Я чуть не впервые увидел, что лицо его бывает иногда серьезно и при этом даже красиво, — две неизвестно откуда взявшиеся длинные складки пересекли его лоб вертикально и сделали нос странно выразительным.

— Вот это уже кое-что, — сказал он с удовлетворенным вздохом. — И, конечно, про Хашима с его характерным лицом — надо бы еще побольше узнать. Потому что одно дело — просто одна из сект, коих сейчас развелось что-то совсем без числа. А другое дело — когда замешан такой человек, как он. В общем, про него надо знать точно — либо да, либо нет. А то, может, он тут вообще ни при чем. Может, это, наоборот, ему кто-то подбрасывает дохлую крысу через забор. Чтобы посмотреть, что он будет делать. Типичный, кстати, метод работы, эта дохлая крыса.

— Бармак, расскажите мне про все эти учения, школы и все прочее, — попросил я. — Вы слышали раньше, чтобы кто-то из них растил убийц? Может быть, если мы поймем, откуда все это берется, то будет проще?

— Хорошая мысль, — энергично кивнул он. — Но тут проблема в том, что слишком много информации. Вы представьте себе. Кругом одни учения и проповедники. По большей части это крутится вокруг Али, который был женат на дочери самого пророка. И у них был сын Хусейн — а это уже попросту кровь пророка. Чистая. Ничуть не хуже крови дома Аббаса, а то и лучше между нами говоря. Но дальше… у них такое нагромождение легенд — об открытых имамах, тайных имамах, которые якобы скоро придут… А еще ведь, кроме имамов, есть некто Махди, и тут полная мистика…

— Так, что-то я об этом только что слышал, об этом Махди, — проговорил я.

— Не сомневаюсь… Но и далее: хариджиты. Которые за чистоту и бедность, за возвращение к истокам учения. Да вот же у вас, в Согде, этот самый Харис ибн Сурейдж — тоже был из хариджитов. А еще есть мутазилиты и кадариты. А был еще один еврей, по кличке Ибн Саба, который учил, что сам Мухаммед придет на землю снова, подобно пророку Исе. Да что там, дом Аббаса несколько лет назад послал сюда, в Хорасан, человека по имени Хаддаш, или Хидаш, — кто его разберет. Послал мутить воду и поднимать народ на бунт, это-то понятно. И что же тот начал проповедовать? Что не надо никакого поста и хаджа в священную Мекку, а жены все общие. Долго он, конечно, не прожил…

— Бармак, а таких учений, которые заставляют убивать своих врагов и сразу улетать в рай, вы все-таки не знаете? — снова спросил я.

— Да как же не знать. Вот были такие Абу Мансур аль-Иджли и Мугира ибн Сайд; первый учил, что врагов истинной веры надо убивать только веревочной петлей, а второй — что только деревянной дубинкой. И лишь когда придет Махди, можно будет пользоваться сталью. Но они начали ругаться друг с дружкой, и от этого как-то всем стало легче. Да, а вот о таких учениях, чтобы были сады и садики, кинжалы и кинжальчики, — нет, раньше не слышал. А давайте вот как договоримся: у меня сейчас будет достаточно много времени, чтобы подумать над вашим совершенно уместным вопросом. То есть просто по верному пути вы идете. А вы сами… Вам проще будет продолжать интересоваться Хашимом, а заодно поискать тот самый садик с цветочками, девушками и всем прочим. Он ведь есть, он где-то здесь. Встретимся недели через три — через месяц. И сравним, что у кого придумалось.

— Через месяц? — удивился я.

— Уезжаем, — бодро пояснил Бармак. — Оставляем за себя вот этого интересного человечка. Друг мой Абу Салама, идите-ка сюда, познакомьтесь, — Маниах из Самарканда может к вам приходить в любое время, и если ему потребуется помощь, — непременно окажите ее.

Немыслимо важный на вид человек лет тридцати с угольно-черной растительностью на голове, явный и очевидный житель земель завоевателей, подошел, обнялся со мной (я вдохнул тяжелый кедровый аромат) и сказал нужные слова о том, как важна для «всех нас» моя семья. И когда он, наконец, отошел и вовлек в углу двора в долгий разговор Абу Джафара по кличке Мансур, я повернулся к моему благодетелю:

— И вот что, Бармак. Самый надежный из моих чакиров сказал мне одну умную вещь. Когда ищешь что-то небольшое, надо видеть всю картину целиком. А то отвалится голова. Не кажется ли вам, что мне пора полностью понять, что здесь вообще происходит? Куда вы, например, уезжаете на месяц? И, кстати, зачем приезжаете и что вообще здесь делаете? Ведь все эти убийцы вне всякого сомнения тесно связаны именно с вашими делами. Рассказывайте, Бармак. Иначе я буду и дальше работать вслепую и встречусь с большими неприятностями. Я их уже просто чувствую.

Бармак задумался, а я перевел взгляд на двух заговорщиков — Мансура и Абу Саламу, а также на смуглого мальчика, за которым неусыпно наблюдали безмолвные охранники.

— Вы правы, пора, — неохотно признал, наконец, Бармак. — Если коротко, то все ждут решения о походе. Халиф Марван не успевает метаться то к одной группе повстанцев, то к другой. Его ссора с армией Дамаска не кончается, перед нами халиф, который не доверяет самой боеспособной части своего войска, и наоборот. А такое счастье для нас вечно длиться не может. Поэтому мы с мервским повелителем пытаемся решиться на поход. Надо наступать. И брать власть. Его войско — и войско Куфы. Куфа, если вы не знаете, это такой препаршивый городок, из числа тех военных лагерей, которые возникали как бы сами собой, я бы сказал — из грязи, в те дни, когда наследники пророка начинали завоевывать мир. Захватывали какую-то территорию, какой-то город и под его стеной создавали свой солдатский лагерь — джунд. Глядишь, а это уже как бы и тоже город. В общем, Куфа — это такое место на юге самой западной провинции Ирана, в Ираке. Уже почти у моря. И у нас там тоже есть некоторое воинство, хотя — строго между нами — далеко не такое внушительное, как у Абу Муслима. Зато оно не в такой чужедальней глуши, как этот самый Хорасан, а под боком у ключевых дорог державы. Идея наша в том, что надо бить двумя армиями, армия Куфы — с юга, Абу Муслим — с востока, чтобы Марван не знал, кого ему отражать сначала. И пора четко сказать, что дом Аббаса берет власть в свои руки. Я говорю о провозглашении нового, истинного халифа, Маниах. Вот почему история с убийцами так важна именно сейчас. Надо знать, кто это делает и зачем. Ведь убить могут кого угодно. А кто этот следующий «кто угодно»? Вот в чем вопрос.

— Новый халиф? — соображал я. — Мухаммед, человек из Хумаймы, которого уговаривал некий аптекарь и продавец духов, уже умер, ведь так?

— Четыре года назад, — подтвердил Бармак.

— И кто же теперь возглавляет дом Аббаса? Неужели… — И я перевел взгляд на Мансура.

— А вот это — не тот секрет, который вам сейчас полезен, — очень серьезно сказал Бармак. — Но в принципе — да, следующий — один из сыновей Мухаммеда из Хумаймы. Мансур — тоже сын Мухаммеда. Хотя у старого садовода были еще и два брата, то есть дяди Мансура и его братьев. Семейство Аббаса — оно большое. Но прочего вам лучше, повторяю, не знать. Вот такие дела предстоят. Придется нам еще поездить. Неделя на запад, неделя обратно, сколько-то дней там. А в дороге веселее.

— Целитель, — сказал я Ашофте, который к этому моменту как раз утомился обучать меня искусству справляться с рублеными ранами, — у меня есть серьезный вопрос. Представьте себе женщину, которая… Вот вам история: ее любимая лошадка состарилась. Перестала бегать. Перестала есть. Вы сами знаете, что в таком случае советуют хозяйке. Но эта женщина… тогда еще подросток… не подпускала к своей любимице никого, ухаживала за ней до конца. Просто спала в конюшне, провела с этой лошадью ее последнюю ночь. А теперь то, что про нее рассказывают сейчас. Она рубит людей не то что с легкостью — с удовольствием. Она… удовлетворяет на поле боя раненных воинов. И потом добивает их ударом кинжала. Это возможно? А если возможно, — то что с ней произошло? Как ей помочь?

— Как помочь женщине, вдруг начавшей получать удовольствие от убийства людей? — фыркнул Ашофте. — Да еще вытворяющей такое с мужчинами? У всех на глазах, как я понимаю? А из вас мог бы выйти настоящий целитель, господин Маниах, если вы задаете такие вопросы. Но легких ответов у меня нет. Если вы заметили, идет война. Мир перевернулся в очередной раз. И до сих пор не может устояться. В такие дни на улицах и рынках в несколько раз больше людей, которым надо было бы помочь. Это видно по их глазам. Но, клянусь всеми богами этого мира, проще зашить рану, чем вылечить безумие. Они же не просят помощи, иногда даже наоборот. Да вот я вам назову одного очень хорошо знакомого вам человека… — Он посмотрел на меня тяжелым взглядом, потом вздохнул и продолжил: — Обратите внимание, как он говорит с вами наедине, — а я слышал, что вы с ним не раз говорили, — и как ведет себя, когда вокруг много людей. Это два очень разных человека. С вами он должен быть, как я понимаю, очень искренним и даже слабым. А вот когда появляются другие люди… Он стоит очень прямо, закидывает голову. И рубит воздух двумя ладонями вот так. А потом ладони крепко сжимаются. Ему все время нужно кого-то побеждать. Выбирает себе оппонента и побеждает. Насмерть. Много говорит, если кругом публика. Таким все время надо с кем-то общаться, необходимо, чтобы им восторгались. И как вы ему поможете? Этот человек очень, очень болен. Лет через пять — я представляю, во что он превратится. Если доживет. Но пока от его руки умирают другие. Вот это все, — он обвел рукой шатры, из-под которых доносились уже привычные мне стоны, — это ведь его работа. Не может остановиться…

Вот, значит, как. Что ж, про мервского барса я все понял еще по разговору с Юкуком.

— Женщина, — напомнил я, наконец.

— А что женщина? Мне надо ее посмотреть, — нехотя проговорил Ашофте. — Глаза, лицо, движения рук… По ним все видно. А как вы ее ко мне приведете? Она сама вас попросит?

— Но, целитель, — не сдавался я, — ведь есть травы… Кстати, возможно ли поить ее такими травами дней шесть? Чтобы она могла удержаться при этом хотя бы на боку верблюда, просто была чуть сонной? И чтобы это не причинило ей вреда?

Ашофте смотрел на меня долго и с грустью. Потом нехотя согласился:

— Я дам вам такие травы, господин Маниах. Но вы должны понять: мне сначала нужно увидеть ее такой как есть, не опоенную. А потом… потом я ведь могу сказать вам, что уже поздно что-либо делать. Вы уверены, что хотите такого исхода?

И тут я начал улыбаться. Потому что впервые я достаточно четко представил себе, что можно сделать. Связать. Доставить в больницу. Выслушать приговор. Отправить, опоенную травами, домой, в Самарканд. Приставить охрану. Отдать в руки лучшим лекарям.

Дать ей шанс.

Да кто же еще во всем мире, если не я, человек, за чьей спиной-возможности богатейшей семьи Самарканда, сможет все это сделать? И случайно ли я, сам того не замечая, превращаюсь в лекаря? Или это знак свыше? Может быть, вся моя жизнь была до сего дня как дерево, готовившееся дать сладкий плод, — спасти, среди тысяч обреченных, хотя бы одну женщину?

Получится! У меня все получится!

— Я уверен только в том, что хочу попытаться, — пытаясь справиться с прыгающими от радости губами, выговорил наконец я. — И, не сомневайтесь, попытаюсь.

Ашофте снова вздохнул.

— В общем, чувствую, что вам недолго быть тут моим учеником, — мрачно заметил он. — Вы втянулись в какое-то дрянное дело. А жаль. Вы хороший ученик. И учтите, я не каждому говорю такие слова.

— Ну, если мне придется уехать, то обещаю: куплю и подарю вам девушку, которую вы обучите любому ремеслу, — легкомысленно отозвался я.

По дороге к крепости я сделал, по методу целителя, несколько очень медленных вдохов и выдохов — но поселившийся у меня где-то в центре живота страх не проходил. Он давно уже сидел там, но только сейчас я решил признаться себе, в чем дело.

Я боялся уже не убийц.

Я боялся потерять разум.

Безумие вокруг нас, говорит Юкук? В дни войн и мятежей безумцев становится больше, говорите вы, почтенный Ашофте? А что вы оба скажете на то, что сама война — это и есть безумие, которое передается по воздуху, прилетает по ветру, как та болезнь, которая оставляет навсегда круглые ямки на коже выживших? И что захватывает эта болезнь цвета железа все больше людей вокруг?

Она безумна, говорят мне. А сам я — здоров?

И мне впервые за последние месяцы пришли в голову мельчайшие подробности всего, что произошло в винном доме Адижера, и того, что я сделал сам, потом, когда ушли насильники, сделал, не помня себя. До того я гнал от себя эти воспоминания, но когда-то же надо их вытащить наружу.

А если эта болезнь, это помутнение разума, не ушла от меня и ждет, хочет вырваться наружу из тайных уголков моего сердца?

Я, идя уже пешком через крепостную площадь, огляделся. Вот навстречу мне шествует важный старик, чья седая борода обрамлена бордюром цвета моркови — давно не красил, отросла? Ну и что, все нормально, никакого безумия.

Да но вот это, это… Уже несколько дней как мне казалось, что неподалеку от моего дома, на краю площади стало что-то слишком много женщин. Сидят кружочком, торгуют какими-то тканями. Их лица наглухо закрыты полупрозрачными тканями, по очаровательному обычаю, зародившемуся в вечно горячих головах обитателей города Константина, в прекрасном Бизанте. Правда, если вы весь день едете по пустыне и лицо у вас не закутано, то оно превратится в дубленую кожу, а какой женщине это понравится? Так что лица закрывали не только в Бизанте, хотя именно там начали делать из этого вопрос приличий.

Эту ткань хочется сорвать с женского лица — или, наоборот, ткань оставить, а сорвать все остальное. А теперь мне еще кажется, что у этих женщин, как на подбор, гибкие талии, сильные и мягкие движения ног и плеч, на них хочется смотреть еще и еще… Так здоров я или безумен? Потребую ли я когда-нибудь привести мне одну из них силой — чего бы это ни стоило? Послушаются ли мои чакиры безумного приказа?

Топот ног нарастал сзади. Рука моя сама дернулась к кинжалу, которого не было.

Но догонял меня всего лишь Юкук.

— Вы ведь сейчас были в больнице? — задыхаясь, прохрипел он.

Я лишь кивнул.

— И, похоже, ничего не знаете. Она ведь большая… Двумя покойниками больше — не событие, так?

— Какими покойниками? — выговорил я.

— Да теми самыми, — еле слышно сказал Юкук, подходя ближе. — Омар и Михраман. Вы просили у этого проповедника их отдать — но как-то получилось, что их обоих только что нашли в глубине двора мертвыми.

— Кинжалы? — быстро спросил я.

— А вот в том-то и дело, что нет. Стрелы. Точно в голову. — Юкук покрутил седеющей головой, и видно было, что ему не по себе. — Мне дали посмотреть на все это. Две одинаковые стрелы. С железным наконечником и перьями, как у народа арабийя. Два покойника лежат почти рядом. Допустим, в одного человека попадает стрела, — но второй же тогда не стоит на месте, а пытается убежать. Значит, должен лежать в отдалении от первого. А тут получается, что кто-то с дикой скоростью натянул лук два раза и оба раза выстрелил без промаха. И это происходило только что, пока… пока вы говорили там с целителем, кого-то лечили… Да, а вербовщик исчез, уже два дня как его не видели. Вот так.

Мы помолчали.

— Вот что, господин, — наконец сказал Юкук еще более озабоченно. — Дело дрянь. То были кинжалы, теперь уже луки. Может, это проповедник дал вам свой ответ. А может, кто-то еще знает, что вы идете по следу. И след этот обрезает. А вы — открыты. Не скрываясь, пошли к проповеднику… Возьмите, прошу вас, поскорее двух оставшихся чакиров из любых ваших больных, раз уж этим, как оказалось, не судьба. Потому что, как сказал тот самый проповедник, наступают решающие дни. А мы с вами к ним не очень-то готовы.

Глава 15

ОСЛЕПИТЕЛЬНЫЙ СВЕТ

Я ехал, как на собственную казнь. Даже Шабдиз ступал по горячей земле несколько застенчиво и раза два оглянулся на уменьшающуюся громаду мервской крепости за рекой. Вообще, мне повезло с конем — он оказался какой-то… молчаливый, если можно так сказать. Но надежный. Что-то вроде Юкука с четырьмя копытами.

Два чакира, Евман и Мухаммед, ехали за мной на небольшом отдалении, закутав лица от бившего прямо в глаза солнца.

Хорошо знакомый холм был уже перед глазами, слева, а прямо передо мной уходила в расплавленное золото дорога на Бухару.

Я ехал и мысленно подбирал умные слова, если вообще слова годились для девушки, которую — или с которой… — и тут у меня немели даже мысли.

Но не ехать к ней я уже не мог, и тому были минимум две причины. А именно: человек по имени Хашим и еще некий сад.

Я с радостью обнаружил, что стена, ворота и крыши за ними был и на месте.

Потрясающий винный запах, ощущавшийся даже во дворе, сказал мне, что хозяйство за прошедшие месяцы не исчезло с лица земли. А бегающие туда-сюда люди лишь подтвердили этот вывод.

— О, о, о, вы приехали за осликом? — раздался голос у моего стремени. — Он заждался вас. Вы здоровы? У вас отличный конь? И даже охрана? Как же это хорошо…

И все стало как-то проще, яснее, легче. Меня вели в тень, я старался сдержать идиотскую улыбку, служанки несли (конечно же!) кувшин с вином: «летнее, легкое-легкое, бедный отец боролся за эту освежающую и еле заметную кислоту целых шесть урожаев».

Я попытался вежливо отказаться, но услышал в ответ:

— Да как можно — вы ведь, все-таки, мой спаситель.

Я попросту замер. А Анахита, чуть печально усмехнувшись, скромно перевела взгляд на носки своих вполне мужских, испачканных землей сапог.

— Да ведь вы — самаркандец… Вы же наверняка ничего не поняли… Представляю, что вы тогда про меня подумали. Понимаете, когда с девушкой происходит такое… — Она сделала деликатную паузу. — …то у нас, в Хорасане, еще ничего, а вот на западе Ирана, в Ираке, там в некоторых деревнях родные могут ее и убить, потому что семья опозорена. А здесь вместо этого был такой старый обычай — надо смыть… сами знаете что… другой, чистой жидкостью, которая… оказалась там… — Она окончательно засмущалась и завершила: — Добровольно. Хорошо, что вы сидели в этой бочке, а то пришлось бы звать кого-то из работников, а это все-таки… Есть здесь такие обычаи, есть, хотя раньше, при царе царей, войн не было столетиями — а вот тут все вспомнилось и пригодилось. У вас же в Согде есть обычай темной комнаты, раз в год, куда заходят несколько мужчин и женщин, и тогда им в темноте все можно?

Да, такой обычай у нас кое-где до сих пор был. Я вздохнул полной грудью. Самые дикие сцены — и образы, заставлявшие меня краснеть день за днем, улетучились из головы, и можно было наконец-то спокойно посмотреть на нее. Увидеть, что передо мной обыкновенная, не очень красивая молодая женщина с умными темными глазами и с очевидно хорошей деловой хваткой, если уж она не развалила отцовское хозяйство за эти месяцы.

И еще можно было теперь приступить к тому делу, ради которого я сюда приехал.

Но сначала я восхитился действительно легким и как бы летящим по рту вином. Потом меня представили ослику («он тут не ленился, сначала возил срезанную лозу, потом воду, а скоро урожай — вот тут он бы понял, что такое работа, но вы же его заберете?»).

Ослик посмотрел на меня снисходительно и показал крепкие желтые зубы в знак того, что узнал, хотя знакомство наше было в сущности недолгим. После чего уже полностью перешел в собственность Анахиты — мне еще только осликов не хватало у себя там, под боком мервской крепости.

И еще я выслушал ее доклад о том, что дела до сих пор идут тяжело, — все, что без труда делалось при отце, сейчас проходит через неимоверные усилия. И стервятники налетают: предложений продать хозяйство поступило уже пять.

Что ж, именно к этому разговору я и был готов.

Я вытащил из тяжелого пояса пять золотых динаров и медленно выложил один за другим на низкий столик.

— За то, чтобы вы не продавали хозяйство никому, — сказал я. — Это — задаток, который вы можете тратить как угодно, задаток в счет нашей будущей сделки. О цене ее будем говорить отдельно. По ней наш дом будет здесь совладельцем, но обязательно младшим. Старшим будете вы, Анахита, или ваш муж, если он появится. И вино делать будете вы. А наша семья будет его покупать — не все, конечно, а сколько и раньше, — по цене расходов плюс еще чуть-чуть.

Кажется, я устроил девушке праздник. Она засуетилась, пригласила свидетелей, торжественно опустила один из динаров в чашу с вином и на их глазах выпила вино до дна. И глаза ее сразу же заблестели.

— А теперь, Анахита, — сказал я, не отказав себе в новой чаше, — теперь, когда все ушли, — у меня есть два дела. Первое. За что этот человек без лица убил вашего отца? Из-за меня? Все-таки из-за меня, это ведь правда, да?

Она грустно покачала головой:

— Все начиналось два года назад. Отец был одним из самых уважаемых людей в бихафриди. Это здешнее, очень древнее учение. А потом их всех убили — вот этот Хашим, человек без лица. Отца же он оставил в живых и приказал: обо всем ему рассказывать, выполнять любые приказы.

(И поэтому все, что мой злосчастный братец делал через этот дом, становилось известно секретной службе Абу Муслима, понял я; более того, не обязательно от Заргису, а, похоже, именно от этих ворот ниточка потянулась на наше бухарское подворье. А оттуда видимо, уже и в Самарканд: как-то же устроились в наш дом слугами те два персонажа с кинжалами? Будет о чем написать брату, и никакими стихами этого не изложить, подумал я.)

— И тут, — продолжала Анахита, — появляетесь вы. И те двое, что шли за вами, видно, на полном скаку поехали к этому… страшному человеку. Отец думал, похоже, что успеет что-то сделать… А потом, он ведь должен был сначала проверить, кто вы такой, а затем уже решать, ведь так?

Ну, да, он не знал, кто я такой, но мои преследователи — знали и не стали ждать. И бедный Адижер, вспомнил я, перед смертью только и успел, что сказать: да что же это такое, так быстро? Я сейчас пойду и все им объясню… И ведь он спас, спас мне жизнь, запихав в тот кувшин…

Но эта мысль лишь кольнула меня в сердце. Потому что была и еще одна — мысль побольше, поважнее: никаких сомнений в том, кто стоял за убийцами и кто пытался навредить делам моего брата, уже не оставалось.

Дружба нашей семьи с Абу Муслимом тебе чем-то помешала, так, колдун Хашим? Да и сам Абу Муслим стал лишним?

Тут я произнес что положено в память великого винодела, Анахита прошептала какие-то слова, обратив лицо к небу, — и я приступил ко второй части своей задачи.

— Моей семье нужно тут не только винное хозяйство, — сказал я, — а еще и пара хороших фруктовых садов. Помогите выбрать, Анахита. Вы ведь тут должны все знать, сами понимаете, какие цены называют для чужаков. Значит, так: мне нужен большой сад, более-менее близко к Мерву — два дня пути максимум. Окруженный хорошей стеной. Не в деревне, лучше в каком-то удаленном месте, почти как замок. Знаете, я тут пытался недавно сторговать один такой сад, которого окрестные люди попросту боялись — кто-то там умер, или нечто в этом роде. Цена была просто потрясающей. Но представьте, Анахита, — там надо было бы заново делать подземные водоводы. А до того даже трудно было разобраться, что за земля. Нет ли где-то еще таких садов — пусть заброшенных после прихода Абу Муслима, пусть там еще бродят души умерших, — лишь бы деревья росли?

— Хм-м-м, да есть, конечно, — медленно начала она.

В конце концов нам пришлось найти в доме согдийскую кисть и клок пергамента (папируса не оказалось) и заняться составлением целого списка. Я старался не показывать своей не то что радости — а попросту восторга.

— Да, Анахита, — сказал я, уже садясь в седло и пряча драгоценный пергамент, — со дня моего приезда прошло немало времени, и очень многое изменилось. Я уже не враг этому самому человеку без лица. Я живу теперь в самой мервской крепости и вижу его чуть не каждый день. Вы можете отправить к нему курьера сейчас и все рассказать о моем визите, все, как есть, я совсем не против.

Она начала смущенно хихикать и медленно заливаться краской. На лице ее читалось откровенное облегчение.

— То есть расскажите, что я хочу купить у вас долю в хозяйстве, получать вино по хорошей цене, — перечислял я. — Что у меня в Мерве серьезные торговые планы, что я тут могу остаться надолго. А вот что мне нужен сад — лучше пока не говорить. Потому что Хашим тут не только войной занимается. Перехватит клиента, оглянуться не успеешь.

Анахита с некоторым сомнением посмотрела на меня и кивнула.

Неделя, сказал я себе, мысленно перебирая пункты списка. Неделя — и я найду мой сад.

— Анахита, — окликнул ее я уже с седла. — Как там звали того полководца, чьи воины принесли сюда вашу уникальную лозу?

— Красс, — сказала она, сморщив лоб. — Марк Красс.

И только подъезжая к дому я вдруг понял, какую глупость сделал.

Бихаф… как бы ни произносилось это странное название.

Отец Анахиты Адижер был одним из них.

Заргису была как-то связана с ними.

Это означает, что Адижер — да, возможно, и сама Анахита, — видели ее, говорили с ней.

Я чуть не поднял коня на дыбы, разворачивая его обратно. А потом начал говорить себе: ничего, я вернусь туда завтра или на той неделе. Ничего не случится за это время.

И чуть не засмеялся: как близко, как близко к цели!

Но ко мне по площади чуть не бегом двигался на длинных ногах Юкук:

— Я нашел родную деревню того самого человека с большим носом, — без всяких приветствий начал он. — И там выяснил, что этот, не оставляющий вашу женщину без внимания носатый… (тут Юкук произнес скороговоркой какое-то имя) — что он уже покойник.

Покойник, без промаха бьющий из лука, — это было, по крайней мере, интересно. Но дальше выяснилось нечто еще более занятное. Юкук, как уже было сказано, ездил в его родную деревню. А там живут вот эти самые, хорошо знакомые с учением бихафриди. Да что там, уцелевшие его приверженцы. И выяснилось, что мать носатого, узнав, что сын ее прямо на площади в мервской крепости нанес удар тем самым кинжалом в деревянной рукоятке и со словом «паиридезо» на устах нашел-таки свой сад, — надела праздничные одежды и умастила веки глаз ароматическим маслом. Но потом до нее дошли сведения, что он все-таки остался жив. И тогда она посыпала голову песком и расцарапала себе лицо. И с тех пор говорит всем, что сына у нее больше нет.

Что ж, мы уже знаем, где начиналась история убийц — и что колдун Хашим просто своровал идею у уничтоженных им людей, заодно поставив себе на службу двух-трех оставшихся в живых. А поскольку убийц требовалось много, то начал готовить их из числа потерявших вкус к жизни. Раненых, нищих… И понятно, что наш торговый дом по странному совпадению ему очень мешал: куда ни пойдешь, везде Маниахи. Больница, винный дом Адижера…

— Кстати, сер, — продолжал Юкук, — одной загадкой стало меньше: я все думал, зачем нужно было большую часть убийств совершать на глазах толпы народа? Сначала мне казалось, что это потому, что убийцу должен кто-то зарубить, чтобы он ничего не сказал. Но сейчас я вижу, что они должны по возможности становиться героями для своих, даже если речь о матери. Интересное, наверное, было учение, это самое бихафриди. А еще интереснее то, что с такой тайной армией можно держать в страхе целую страну… Да что там, несколько стран…

Мне оставалось только признать, что Юкук прав.

— А вот дальше совсем интересно, — покачал головой он. — Знаете, о каком убийстве идет речь в случае с нашим носатым? Том самом, которое произошло вон там, на ваших глазах? Совершенном этими, якобы дапирпатами, вашими соседями под стенкой? Одного убийцу зарубили на месте, а второго, носатого, как оказалось, схватили. Редкий случай, правда? Оказалось, что не случайно он редкий. Я потратил немало ваших дирхемов, чтобы добраться до него, — но, представьте, в тюрьме его уже не было, как мне сказали — он «исчез». А знаете, как выглядят тюрьмы, чуть не у нас под ногами, в мервской крепости? — Юкук сделал двумя руками плавное движение, как будто лаская очертания женской фигуры. — Земляной мешок. Вскарабкаться по этим сходящимся наверху стенам невозможно. Оттуда не «исчезают». Человека оттуда можно только достать. И это означает, первое, что у него очень серьезные друзья наверху. Второе: он не обычный убийца, чья дорога — прямо в рай, он важная в их компании личность. Видимо, в каких-то особых случаях один убийца делает свое дело, а другой — страхует, следит и сам себя резать не пытается. Третье: раз так, то убийство того воина здесь, в крепости, было важным. Я, кстати, не раз думал: а что, если только часть убийств — их реальная цель, а прочие — для отвода глаз? Плюс для тренировки? И, наконец, этот носатый сейчас убивает стрелами слишком болтливых, а до этого его видели в компании этой вашей женщины…

— Остановись, Юкук, — не без гордости сказал я. — Насчет серьезных друзей наверху уже все понятно. Я уже точно все знаю про Хашима, лишенного лица.

И я быстро пересказал свой утренний разговор. А потом достал свою добычу в виде списка на пергаменте:

— Как насчет этих садов?

Юкук изучал его недолго, шевеля губами: — Так, это не подходит, это тоже… А вот это — как же я не догадался раньше?

— Что такое, Юкук? Знакомый сад нашелся?

— А это даже и не сад, — сказал он задумчиво, тыкая пальцем в пергамент. — Это такой небольшой дворец. В пустыне. С очень хорошим садом. Девушка ваша ошиблась — он не продается. Это загородный дворец повелителя правоверных под Мервом. Я еще видел несколько таких под Дамаском.

— Дворец халифа? Здесь, в такой дали?

— Я знаю это место, господин. Халифов тут, правда, никогда не бывало, но не в том суть. Собственность повелителя правоверных в Хорасане досталась, ясное дело, бунтовщикам. А распоряжается ею сам Абу Муслим. Ах, как же я раньше не подумал…

— Точнее — распоряжается глава его секретной службы, — заключил я. — Так, а хорошо бы к этому дворцу подобраться. Что, завтра, Юкук?

Тут он начал объяснять, что мне лучше пока туда не показываться. Я не возражал, хотя… уже несколько дней как не мог отделаться от странного ощущения, что времени остается совсем мало.

Вот и сейчас — надо было отдохнуть после поездки, но мне было не по себе. Я начал бесцельно и нервно слоняться по нашей, отделенной стражей части площади.

Подошел Абу Салама, которого Мансур с Бармаком оставили здесь на время своего отсутствия. Рассказал, с высоты своего роста и величия, что скоро «люди из дома пророка» должны вернуться в Мерв — ждали сегодня, но с утра, когда достославный Абу Салама находился еще в доме, их не было.

Мы поговорили о кухне Ирана и о том, как народ арабийя усвоил ее вместе с одеждой Ирана, но не смог усвоить сидящее в крови каждого иранца умение управлять страной, собирать и считать деньги и так далее. И любой халиф за последний век понял на своем опыте, что если писцы в том или ином его ведомстве — дети Ирана, то администрация в полном порядке.

Я все это знал и без Абу Саламы, и мне было с ним невыразимо скучно.



Подошел Зияд ибн Салех, просто чтобы выразить мне свое дружелюбие. Долго расспрашивал про фонтаны Самарканда, выяснял, правда ли, что они стоят на улицах и в садах, открытых для всех, и что медные чаши этих фонтанов чистят раз в неделю. Я рассказывал и про фонтаны, и о том, что весь город пронизан подземными глиняными трубами, по которым идет вода, в том числе и в фонтаны. Еще Зияд сообщил, что Абу Муслим уехал на несколько дней к войскам — «готовится что-то, чувствуете, Маниах?»

Тень упала на нас: совсем близко подъехал человек, которого я до сих пор считал слишком красивым, слишком идеальным, чтобы его не бояться: Халид. Соскочил с коня, собранный, любезный, улыбающийся, обнял Зияда. А потом, после еле заметного колебания, обнял и меня — тут я почувствовал его затянутую в железо грудь под плащом, увидел совсем близко от себя этот великолепный нос, похожий на боевой топор.

Потом он проехал дальше, в глубь.

Я перевел дыхание.

И почувствовал, что от этого бессмысленного хождения ноги будто наливались тяжестью. Вспомнилось выпитое утром вино, и сразу навалилась уже не шуточная усталость. Дело шло к вечеру, надо было возвращаться на свой насест в тени листвы, что-то съесть. Но голода, возможно, из-за жары, не ощущалось.

Юкук, что не так? — наугад спросил я его. — Я же вижу…

Не так? — медленно повторил он, и его лицо стало жестким и задумчивым. — Да все, в принципе, Дело идет, сад мы потихоньку найдем. Многое уже понятно — кто такие убийцы, откуда берутся, как действуют. Знаем, кто над ними стоит. Знаем, что этот самый Хашим вынужден действовать тайно, а значит — он пока слаб. Вот что я вам скажу, господин. Я знаю, что не так. Покушений не было уже давно. А что это означает? Ведь мы же знаем, как они работают. Они посылают этих, которые хотят преступить смерть, очень-очень заранее. Помните, был только один случай, когда двое убийц погнались за человеком — и увлеклись? Случай с вами, господин. Хозяева их тогда поняли, что убийцы, в общем, для таких игр непригодны. Это же по большей части больные люди, у которых не заживают раны, или что-то подобное, — им некуда больше деваться, и их отправляют в небесные сады. Так вот, сейчас — вы поймите, ведь все будущие убийцы уже давно на местах. Чьи-то конюхи. Молящиеся каждый день в храме. Чакиры (тут Юкук невольно оглянулся на мою гвардию, а у меня холодом сжало сердце). И вот они все сидят и чего-то ждут. А чего?

Тут Юкук смутился, что с ним случалось очень редко. Долго прочищал горло, и более хрипло, чем обычно, сказал:

— Прошу извинить — совсем забыл сказать. Был посланец. Ваши друзья приехали. Просили зайти, сегодня, в любое время.

— Ох, — сказал я с чувством. И отправился в дом к Мансуру на дальний запад города.

Но и там радости никакой я не получил. Только что приехавший Мансур сидел на коврике и втыкал в землю то ли кинжал, то ли просто железку. Втыкал и тащил к себе, оставляя с каждым разом все более глубокую борозду. Мальчик, с неизменной охраной, бросал на доску кости и играл сам с собой.

Тут Мансур вдруг отложил железку и затеял со мной разговор о поэзии и поэтах. Мне эта беседа не дала ничего, кроме понимания, что этот осунувшийся и усталый человек, ко всему прочему, действительно разбирается в поэзии и хочет разбираться еще лучше.

Далее я долго, по его просьбе, рассказывал ему, как генерал Поднебесной империи Гао Сяньчжи одержал два года назад единственную пока победу имперских войск над армией тибетцев, единственную не на равнине, а в самих горах, в маленьких королевствах Балур и Гилгит. Он, оказывается, обманывал не столько тибетскую армию, сколько свою. Если бы его солдаты знали, что их встречают не местные проводники, а переодетые воины того же Гао, если бы они догадались, что они не просто маневрируют, а идут в бой, то никакой победы бы не было.

Мансур кивал, но видно было, что мысли его далеко.

А я буквально кожей ощущал, как бесполезно движется драгоценное время.

Дорвавшийся, наконец, до меня Бармак очень внимательно все выслушал, включая мои вопросы: почему нет покушений? И могу ли я сам быть под угрозой?

— Это временно, — ответил на оба вопроса сразу Бармак (он был необычайно краток и хмурился). — Вы, дорогой мой, пока что всем интересны и никому всерьез не опасны. Но это, вы правы, может и измениться. А что ничего не происходит — видите, вам уже от этого не по себе. И мне тоже, — добавил он. — Все, действительно, сидят и ждут — когда же будет нанесен следующий удар? Но стоит вам подойти к разгадке этой истории на шаг ближе, то тут все так и понесется… А ведь вы и правда совсем близко. Потому что вы отлично умеете работать.

Вдохновленный таким образом, я был — как всегда, без ужина, — спроважен обратно, со словами, что сегодня меня зря побеспокоили — ждут важных вестей, а их почему-то все нет, но завтра поговорим всерьез.

До сих пор не понимаю, что, кроме плохого настроения, подтолкнуло меня запретить Юкуку завтра ехать и смотреть на загородный сад-дворец халифов. Я добавил, что утром, возможно, что-то предстоит.