Сглотнув, Росфельд опустил глаза и сосредоточился на подъеме: здесь легко можно было потерять равновесие, так как склон был очень крутым. Тергард не скрывал своего раздражения, а Росфельд знал, насколько непредсказуемым мог быть магистр тамплиеров, находясь в плохом настроении.

Они молча стали подниматься дальше и, преодолев откос, вошли в джунгли. Лес наверху был не таким непроходимым, как внизу, на побережье, но Росфельд знал, что им все равно не удастся достичь кратера вулкана до захода солнца. С прошлой ночи он боялся темноты, ибо понимал, что огненные черви обязательно вернутся. Может, Тергард и считал его идиотом, но все же он был не настолько глуп, чтобы не осознавать: Дегон продолжит преследовать их.

Войдя в джунгли, Тергард остановился, и на его лице внезапно появилось странное выражение. Росфельд заметил, что рука тамплиера потянулась к мечу.

— Что случилось? — испугался он.

Тергард нетерпеливо махнул рукой, приказывая ему замолчать, и внимательно осмотрелся. Росфельд прислушался, но не услышал ничего, кроме биения собственного сердца и обычных звуков леса, к которым мрачными ударами молота примешивался рокот вулкана.

Ветви деревьев так переплелись, что вверху, в пятидесяти ярдах над их головами, образовался непроницаемый покров из листьев, так что сейчас они стояли в полутьме, где тени жили своей собственной ужасной жизнью.

— Что-то здесь не так, — пробормотал Тергард.

Оглянувшись, он поднял руку и приказал солдатам, которые следовали за ними в нескольких шагах, быстро перестроиться. Подчинившись, солдаты тут же окружили Тергарда и Росфельда.

Это было странное зрелище. Не только магистр и сержант, но и солдаты сменили форму голландских морпехов на ритуальное облачение тамплиеров — черные штаны и сапоги, кольчуги и белые мантии с вышитым на них красным крестом. Раньше Росфельд всегда испытывал благоговение, видя эти одежды, но здесь, в тропических джунглях, на фоне плюющегося пламенем гиганта, ритуальное одеяние тамплиеров показалось ему неуместным.

— Кто-то за нами следит, — недовольно пробормотал Тергард. — Я чувствую. Мы…

Он не договорил, так как в ту же секунду раздался свист стрелы, а затем оглушительный крик одного из тамплиеров. Росфельду показалось, что он заметил тень, скользнувшую в кустах, и в тот же миг один из солдат схватился за горло и упал на колени, обеими руками сжимая древко стрелы, торчавшей из его шеи.

— Это нападение! — закричал Тергард. — Строй укрытие!

Но если солдаты и поняли его слова, то у них просто не осталось времени, чтобы на них отреагировать. В воздухе просвистели вторая и третья стрелы, и еще один тамплиер упал на землю.

Впрочем, эффект неожиданности продолжался недолго. Подчиняясь приказам Тергарда, солдаты выстроились в узкое кольцо, встав плечом к плечу, сняли большие треугольные щиты и опустились на одно колено, образовав вокруг Тергарда и Росфельда защитную стену.

В тяжелые дубовые щиты забарабанил град стрел, не причиняя солдатам никакого вреда.

— Вон они! — Тергард указал на кусты, в которых двигались тени. — В атаку!

Солдаты повиновались. Половина из них осталась, чтобы защищать своего магистра, а остальные, вскочив, побежали вперед с обнаженными мечами и щитами наперевес. Вскоре они скрылись в кустах, а через несколько мгновений из зарослей донеслись крики и шум битвы.

Боковым зрением Росфельд увидел движение, но не успел отреагировать. На него набросился маленький загорелый человек. От удара Росфельд упал на землю и увидел занесенный над ним нож длиной в руку. Ему удалось привстать и схватить туземца за тонкое запястье, но слева и справа уже появились другие маюнде. Они спрыгивали с ветвей деревьев и выбегали из-за кустов, с ожесточенной яростью набрасываясь на крошечную армию тамплиеров.

Росфельд дрался, как безумный. Он был намного сильнее дикаря, напавшего на него, но тот сопротивлялся отчаянно, с яростью и скоростью дикой кошки. А вот Росфельду мешала сломанная рука. Изловчившись, сержант отбросил маюнде в сторону и попытался схватить его за руку. Но его движение, подстегиваемое страхом смерти, все-таки оказалось недостаточно быстрым: он промахнулся, и лезвие ножа вошло в его ладонь.

Отшатнувшись, Росфельд стал на колени, но маюнде уже был рядом и, ударив противника локтем в лицо, вонзил нож в его тело.

К удивлению Росфельда, боль была не очень сильной, но казалось, что с каждой секундой он лишается жизненной энергии. Белая мантия тамплиера потемнела от крови. Сержант упал лицом вниз. Он даже не мог приподняться, так как руки не выдерживали вес тела. Колющая боль пронзила его грудь, в глазах потемнело.

Он пришел в себя после обморока, когда его перевернули на спину. Росфельд увидел расплывшееся на ткани кровавое пятно и, сосредоточившись, посмотрел на Тергарда. Магистр ордена тамплиеров был ранен: над глазом зиял кровавый порез, а волосы торчали клочьями — их явно пытались вырвать. Однако все это не было достаточно серьезными повреждениями.

— Вставай, Росфельд, — нетерпеливо приказал он. — Они убежали, а нам нужно идти дальше.

Его взгляд скользнул по телу Росфельда и остановился на увеличивающемся темном пятне, из центра которого торчала обмотанная кожей рукоять ножа.

— Помогите… мне, — простонал Росфельд.

Слабость в руках и ногах увеличивалась, а в сознании начал сворачиваться шар тьмы.

— Помочь? — Тергард покачал головой. В его взгляде не было и капли сострадания. — Как мне помочь тебе, глупец? Мы в нескольких милях от гарнизона. Вряд ли я что-нибудь смогу для тебя сделать.

Встав, он спрятал меч в ножны и решительным жестом указал на запад, к вершине Кракатау.

— Вперед! — приказал он. — Мы должны добраться туда до захода солнца.

Тамплиеры послушно повернулись и пошли вперед. Смерив Росфельда беспощадным взглядом, Тергард тоже собрался уходить.

— Помогите мне! — голосом, полным мольбы, произнес Росфельд. — Вы ведь не можете просто так оставить меня здесь…

К его изумлению, Тергард остановился и оглянулся. Внезапно на его губах заиграла жестокая улыбка, причинившая Росфельду больше мучений, чем боль, постепенно распространявшаяся в его теле.

— Ну почему же, Росфельд, — тихо произнес Тергард. — Могу.



Час назад мы вышли из джунглей. Последняя миля пути до кратера представляла собой пейзаж из скал и острых обломков лавы, перемежавшихся глубокими расщелинами. Вряд ли такое странное место можно было бы встретить даже на другой планете. Воздух на вдохе колол легкие, а глаза слезились от светившихся в небе красных отблесков лавы.

Говард Филлипс Лавкрафт

Я едва мог идти. Вершина вулкана все время расплывалась перед моим взором, и я наверняка упал бы еще на полпути, если бы не Шеннон, который время от времени касался моего лба, передавая мне свои силы. Боль накатывала на меня приступами, бомбардировкой крошечных раскаленных игл, впивавшихся в мою грудь и каждый раз подбиравшихся чуть ближе к сердцу. Она была не настолько сильной, чтобы я упал, но выматывала мои силы.

Погребенный с фараонами

1

Самым ужасным было то, что на этот раз Шеннон не мог мне помочь. В лагере он сумел приглушить боль, но каждый раз это требовало от него чудовищного напряжения. Кроме того, у Шеннона не было возможности непрерывно наблюдать за мной, потому что таинственный враг мог напасть в любую минуту.

Впрочем, наш враг не был таким уж таинственным. Ни Йо Май, ни я так и не смогли объяснить, почему шаман маюнде нападает на меня после всего, что он услышал и увидел, но постоянная боль в груди свидетельствовала, что это его рук дело. Возможно, гипноз магистра тамплиеров оказался намного эффективнее, чем мы предполагали, или же ненависть ко всем белым людям была столь сильна в нем, что он не видел разницы между нами и бандой Тергарда. А может, шаман просто сошел с ума, что, впрочем, вряд ли помешает ему убить меня, если мы не найдем его в ближайшее время. Нашей единственной надеждой было сопровождение Йо Май и небольшой группы его людей, которые показывали нам путь к священным пещерам.

Тайна притягивает тайну. С тех пор, как я приобрел широкую известность в качестве исполнителя невероятных трюков в манере Гарри Гудини[1], я постоянно попадаю во всякого рода загадочные истории, каковые публика, зная мою профессию, связывает с моими интересами и занятиями. Порой эти истории вполне невинны и тривиальны, порой глубоко драматичны и увлекательны, насыщены роковыми и опасными приключениями, а иной раз даже заставляют меня ударяться в обширные научные и исторические изыскания. О многом я уже рассказывал и буду рассказывать впредь без утайки; но есть один случай, о котором я всегда говорю с большой неохотой, и если я теперь собираюсь это сделать, то лишь по настоятельным и назойливым просьбам издателей данного журнала, до которых дошли неясные слухи об этой истории от других членов моей семьи.

Однако в данный момент я весьма сомневался в том, что мы вообще дойдем до этих пещер. Подъем становился все круче, а местность, где еще оставались хоть какие-то признаки жизни, была теперь далеко позади. Мы брели по сожженной земле, над которой поднимались пары серы, а сверху время от времени сыпался огненный дождь.

Событие это, до сего дня хранившееся мною в тайне, произошло четырнадцать лет назад во время моего посещения Египта в качестве обыкновенного туриста. Я молчал о нем по нескольким причинам. Во-первых, мне не хотелось предавать гласности некоторые безусловно имевшие место факты и обстоятельства, о которых даже не догадываются полчища туристов, осаждающих пирамиды, и которые тщательно скрываются властями Каира, хотя последние, конечно, не могут о них не знать. Во-вторых, мне как-то неудобно излагать инцидент, где такую важную роль играла моя собственная неуемная фантазия. Происходило ли то, свидетелем чему я был или думал, что был на самом деле с достоверностью сказать нельзя; скорее, случившееся следует рассматривать как следствие моих тогдашних штудий в области египтологии и навеянных ими размышлений, на которые меня, к тому же, естественным образом наталкивала окружающая обстановка. Подогретое названными причинами воображение в сочетании с возбуждением, явившимся результатом действительного происшествия, которое было ужасно само по себе, все это, без сомнения, и привело к кошмару, увенчавшему ту фантастическую ночь, что осталась далеко в прошлом.

Хотя солнце уже село и в долине давно наступили сумерки, здесь, благодаря красному свету, исходившему не с неба, а из жерла вулкана, было светло как днем. Но этот свет вызывал неприятные ощущения: он нес с собой удушающую жару, доводя людей до изнеможения.

В январе 1910 года, отработав по контракту в Англии, я подписал договор на турне по театрам Австралии. Условия договора предоставляли мне возможность самому выбрать сроки поездки, и я решил воспользоваться случаем и отправиться в своего рода путешествие, до коих я большой охотник. Вместе с женой мы совершили приятную морскую прогулку вдоль континента и, добравшись до Марселя, сели на пароход Мальва компании Пи энд Оу , державший курс на Порт-Саид, откуда я намеревался начать экскурсию по главным историческим достопримечательностям нижнего Египта и уж затем отправиться в Австралию. Вояж получился очень милым, в том числе и благодаря нескольким забавным происшествиям, от которых ни один иллюзионист не застрахован даже тогда, когда находится на отдыхе. Я предполагал держать свое имя в секрете, дабы во время путешествия меня никто не беспокоил; но среди пассажиров оказался один факир, чьи настойчивые потуги ошеломить пассажиров показом самых заурядных трюков были настолько смехотворны, что я не мог удержаться от соблазна поставить его на место и повторил те же фокусы с гораздо большим профессионализмом, в результате чего мое инкогнито было безвозвратно погублено. Я рассказываю об этом не ради красного словца, но в виду тех последствий, к которым привела моя неосторожность и которые мне следовало предусмотреть, прежде чем разоблачать себя переп целой толпой туристов, готовой вот-вот рассеяться по долине Нила. Куда бы я отныне ни направился, меня всюду обгоняла моя известность, лишая нас с супругой спокойствия и несуетности, к которым мы так стремились. Путешествуя в поисках диковин, я сам зачастую становился объектом разглядывания как своего рода диковина.

Я знал, что и жар, и свет усилятся, как только мы достигнем входа в священные пещеры, которые находились во внутренней части кратера.

Когда мы дошли до кратера, солнце уже полностью село. Под нами простирался гигантский овал диаметром больше мили, чьи вертикальные склоны состояли из черной лавы, блестевшей, словно отполированное стекло. Кратер Кракатау был наполнен жидким огнем.

Отправившись в Египет за колоритными и мистическими впечатлениями, мы были немало разочарованы, когда по прибытии в Порт-Саид увидели одни невысокие песчаные дюны, плавающие в мелкой воде буйки и типичный европейский городок, где все было скучно и неинтересно, за исключением, пожалуй, громадной статуи де Лессепса[2]. Тем сильнее охватило нас желание увидеть что-нибудь более заслуживающее внимания, и посовещавшись, мы решили не мешкая ехать в Каир, к пирамидам, а оттуда в Александрию, где можно будет сесть на корабль, отплывающий в Австралию, а между делом осмотреть все те греко-римские достопримечательности, которыми только сможет похвастаться эта древняя метрополия.

Адское озеро, расположенное глубоко внизу, непрерывно бурлило. Из расплавленного камня поднимались огромные пузыри и лопались на его поверхности. Временами вверх, на сотни ярдов, били огненные гейзеры, так что с неба лился дождь из раскаленных капель лавы. В воздухе слышался непрерывный рокот, напоминавший яростное дыхание огромного каменного чудовища, которое проглотило бы нас, подойди мы к нему поближе.

Путешествие поездом получилось довольно сносное. Всего четыре с половиной часа, но за это время мы успели увидеть значительную часть Суэцкого канала, вдоль которого железная дорога тянется до самой Исмаилии, а немного погодя и отведать Древнего Египта, краем глаза зацепив канал с пресной водой, прорытый еще в эпоху Среднего царства[3] и недавно восстановленный. Но вот, наконец, и Каир, мерцая в сгущающихся сумерках, предстал перед нами как некое созвездие, тусклый блеск которого превратился в ослепительное сияние, когда мы прибыли на грандиозный центральный вокзал. И вновь нас постигло разочарование, ибо все, что мы увидели, оказалось европейским, не считая нарядов и лиц. Скучный подземный переход вел на площадь, запруженную экипажами, такси и трамваями и залитую ярким светом электрических огней на высоченных зданиях, а тот театр, где меня тщетно уговаривали выступить и куда я впоследствии попал как зритель, незадолго до нашего приезда был переименован в Американский космограф . Намереваясь остановиться в отеле Шепард , мы взяли такси и помчались по широким авеню с фешенебельной застройкой; и среди окружившего нас в отеле комфорта (в основном, англо-американского образца), среди всех этих лифтов и безупречных официантов в ресторане волшебный Восток с его седою стариной представился нам чем-то бесконечно далеким.

Внезапно я понял, почему эту плюющуюся огнем гору маюнде почитали как бога. В определенном смысле так оно и было.

Однако уже на другой день мы с наслаждением окунулись в самую гущу атмосферы Тысячи и одной ночи , и в лабиринте улиц, в экзотических контурах Каира на фоне неба, казалось, снова ожил Багдад Гаруна аль-Рашида. Сверяясь по Бедекеру , мы миновали площадь Эзбекие и двинулись по улице Муски на восток, в сторону кварталов, населенных коренными жителями. Довольно скоро мы очутились в руках энергичного чичероне , и, несмотря на все позднейшие метаморфозы, я должен признть, что он был мастером своего дела.

Тогда я еще не понимал, какую ошибку совершил, не обратясь в отеле за услугами официального гида. Теперь перед нами стоял гладко выбритый, сравнительно аккуратный субъект с удивительно глухим голосом; он был похож на фараона и представился нам как Абдул Раис эль-Дрогман. Было очевидно, что он пользуется большим авторитетом среди прочих представителей своего ремесла; правда, в полиции нам потом сообщили, что человек под таким именем им не известен, что слово раис , по всей видимости, служит частью обращения к любому уважаемому человеку, а Дрогман это, без сомнения, не что иное, как искаженная форма слова драгоман , обозначающего руководителя туристических групп.

— Где эти пещеры? — спросил Шеннон, повернувшись к Йо Май.

Абдул показал нам такие чудеса, о которых мы раньше только читали и мечтали. Старый Каир уже сам по себе город-сказка, город-греза: лабиринты узких улочек, окутанных таинственными благовониями; балконы самых прихотливых форм, сходящиеся почти вплотную над вымощенными булыжником мостовыми; совершенно азиатский водоворот уличного движения с его многоязыким гамом, щелканьем бичей, дребезжанием повозок и скрипом телег, звоном монет и криком ослов; калейдоскоп цветастых одежд, тюрбанов, чадр и фесок; водоносы и дервиши, собаки и кошки, гадалки и брадобреи; и, перекрывая все прочие звуки, причитания нищих слепцов, скрючившихся в своих нишах, и заунывные азаны муэдзинов на минаретах, тонко вычерчивающихся на фоне яркого безукоризненно синего неба.

Йо Май поднимался по склону, следуя за нами по пятам, и сейчас остановился, чтобы отдышаться. Меня переполняло странное злорадство при виде того, что все остальные тоже страдают от обжигающего воздуха, воняющего серой.

Йо Май указал направо.

Не менее заманчивыми оказались и крытые базарные ряды, где, к тому же, было не так шумно. Пряности, духи, ароматические шарики, ковры, шелка, медь; старый Махмуд Сулейман сидит, скрестив ноги, среди своих сосудов с ароматическими смолами, рядом юноши, весело переговариваясь, толкут горчичные зерна в углублении капители древнеримской классической колонны коринфского ордера, завезенной сюда, вероятно, из соседнего Гелиополя, где размещался один из трех легионов императора Августа. А еще мечети и музей мы осмотрели их все, и еле сохранили свое приподнятое арабское настроение, когда чуть было не поддались темным чарам Египта фараонов, бесценные сокровища которого предлагал нашему взору музей. Большего мы пока и не искали, а потому сосредоточили свое внимание на средневековой сарацинской роскоши халифов, пышные надгробия-мечети которых составляют помпезный феерический некрополь на краю Аравийской пустыни.

— Вход там, — негромко произнес он. — Уже недалеко. Но путь опасен. Давайте я пойду первым.

Напоследок Абдул сводил нас по Шариа-Мухаммед-Али к старинной мечети султана Хасана и воротам Баб эль-Азаб с башнями по бокам, сразу за которыми проход меж двух круто поднимающихся стен ведет к величественной Цитадели, возведенной самим Саладином[4] из блоков разрушенных пирамид. Солнце уже заходило, когда мы взобрались на эту кручу; обошли кругом современную мечеть Мухаммеда Али[5] и, встав у парапета, окинули взором с головокружительной высоты волшебный Каир, весь в золоте резных куполов, воздушных минаретов и ослепительных садов.

Высоко над городом вознесся огромный романский купол нового музея, а за ним, по другую сторону загадочного желтого Нила, отца времен и династий, затаили вечную угрозу пески Ливийской пустыни, волнистые, переливающиеся всеми цветами радуги, стерегущие темные тайны веков.

Он сделал шаг вперед, но Шеннон стремительно схватил его за руку. Видимо, он сжал его кисть настолько сильно, что лицо маюнде исказила гримаса боли.

Вслед за багряным закатом пришел пронизывающий холод египетской ночи. Глядя на солнце, балансирующее на краю мира, как тот древний бог Гелиополя Ра-Хорахти, или Солнце горизонта, мы четко различили на фоне алого пожара зловещие очертания пирамид Гизы, этих древних гробниц, на которых к тому времени, когда Тутанхамон всходил на золотой престол в далеких Фивах, уже лежала пыль тысячелетий. И тогда нам стало ясно, что Каира сарацинского с нас хватит, и настала пора прикоснуться к сокровенным тайнам Египта изначального черного Кема Ра и Амона, Исиды и Осириса.

— И не пытайся обмануть нас, туземец. — От голоса Шеннона так и веяло холодом. — Если ты предашь нас, то очутишься вон там, внизу.

Экскурсия к пирамидам состоялась на следующий день. Сев в викторию мы пересекли остров Гезиру с его гигантскими лебахиями и по небольшому английскому мосту выехали на западный берег. Оттуда мы помчались сперва меж двух рядов внушительной высоты лебахий, а затем мимо обширного зоологического сада в сторону Гизы, пригорода Каира, где впоследствии был воздвигнут мост, соединяющий Гизу непосредственно с Каиром. Свернув вглубь страны по Шариа-эль-Харам, мы миновали район зеркально-гладких каналов и убогих туземных деревушек, и вот, наконец, впереди замаячила цель наших исканий, проступая сквозь рассветную дымку и отражаясь в перевернутом виде в придорожных лужах. Воистину, сорок столетий взирали здесь на нас сверху вниз, как говорил Наполеон своим солдатам.

Он мотнул головой в сторону озера из кипящей лавы и толкнул Йо Май вперед, так что тот чуть не потерял равновесие. На лице Йо Май отразилась неприкрытая ненависть.

Дорога взмыла круто вверх, и вскоре мы достигли пункта пересадки между трамвайной станцией и отелем Мена-хаус . Мы не успели оглядеться, как наш проводник уже раздобыл билеты на посещение пирамид и нашел общий язык с толпой шумяых и агрессивных бедуинов, которые жили в соседней деревеньке, нищей и грязной, и приставали ко всем путешественникам. Абдул держался с достоинством и не только не подпустил никого к нам, но даже раздобыл у них пару отличных верблюдов для меня и жены и осла для себя, а также нанял группу мальчишек и взрослых мужчин в качестве погонщиков для наших животных. Все это было, впрочем, совершенно излишне, да к тому же и накладно, ибо расстояние, которое нам предстояло преодолеть, было столь незначительным, что вполне можно было обойтись без верблюдов. Но мы не пожалели о том, что пополнили свой опыт представлением об этом довольно неудобном средстве передвижения по пустыне.

— Ты ошибаешься, белый человек, — раздраженно произнес он. — Я пошел с вами не для того, чтобы помогать вам. То, что сделал наш шаман, запятнало честь племени. Он напал на тех, кого мы пообещали защищать. Наше гостеприимство осквернено. Я должен наказать его за это. А вы меня не интересуете. — С этими словами он повернулся и пошел вперед.

Пирамиды Гизы располагаются на высоком скалистом плато по соседству с самым северным из царских и аристократических некрополей, построенных в окрестностях ныне не существующего города Мемфиса, который находился на том же берегу Нила, что и Гиза, но только чуть южнее, и процветал в период между 3400 и 2000 годами до рождества Христова. Крупнейшая из пирамид, так называемая Большая пирамида, стоит ближе всех остальных к современной дороге. Она была возведена фараоном Хеопсом, или Хуфу, около 2800 года до нашей эры; высота ее составляет более 450 футов. К юго-западу от нее в один ряд следуют пирамиды Хефрена и Микерина. Первая из них была сооружена спустя поколение после пирамиды Хеопса и имеет чуть меньшую высоту, хотя и кажется более высокой оттого, что расположена на возвышенном месте. Пирамида Микерина, построенная ок. 2700 года, значительно уступает по высоте двум первым. К востоку от второй пирамиды, на самом краю плато, возвышается чудовищный Сфинкс немой, загадочный и умудренный знаниями тысячелетий. Он стоит здесь с незапамятных времен, и никто не знает, каков был его первоначальный облик, потому что в правление фараона Хефрена черты лица его были изменены с целью придать им сходство с лицом его царственного реставратора.

Мы с Шенноном последовали за ним.

По соседству с тремя великими пирамидами находится также множество второстепенных пирамид; часть их сохранилась, от другой остались жалкие следы. Кроме того, все плато испещрено могилами вельмож более низкого, нежели царский, сана. Гробницы эти изначально представляли собой глубокие погребальные ямы, или камеры, с установленными над ними каменными мастабами, сооружениями в форме скамей. Надгробия такого рода были обнаружены на других мемфисских некрополях; образцом их может считаться надгробие Пернеба, выставленное в Метрополитен-музее в Нью-Йорке. В Гизе, однако, все видимые следы мастаб оказались либо уничтоженными временем либо расхищенными любителями поживы, и только вырубленные в скалистом грунте камеры, одни из которых по-прежнему занесены песком, другие расчищены археологами, свидетельствуют о том, что здесь некогда находились захоронения. С каждой могилой соединялась своего рода часовня, где жрецы и родня предлагали пищу и молитву витающему над усопшим ка , или его жизненному началу. Часовни малых гробниц размещались в уже упомянутых надстройках мастабах; похоронные же часовни пирамид, где покоился царственный прах фараонов, представляли собой как бы отдельные храмы, каждый из которых располагался к востоку от своей пирамиды и соединялся дорожкой с довольно помпезным парадным входом с пропилеями, находившимся на краю скалистого плато.

— Почему ты такой агрессивный? — удивился я. — По-моему, он честен с нами.

Вход в храм второй пирамиды, почти погребенный под песчаными заносами, зияет бездонной своей глубиной к юго-востоку от Сфинкса. Традиция упорно именует эти руины Храмом Сфинкса , что, может быть, справедливо, если, конечно, лицо Сфинкса на самом деле представляет собой подлинное изображение Хефрена, строителя второй пирамиды. Самые чудовищные слухи ходят о том, как выглядел Сфинкс до Хефрена но каковы бы ни были изначальные черты его лица, монарх заменил их своими собственными, чтобы люди могли глядеть на колосса без содрогания.

— Агрессивный? — Шеннон в ярости уставился на меня, но затем, пожав плечами, вздохнул. — Ты прав. Прости. Но для меня это… это уже слишком. Черт побери, как будто нам мало сражений с Тергардом и этой обезумевшей рыбиной. Похоже, мои нервы и в самом деле расшатаны до предела.

Именно в огромном входном храме неподалеку от Сфинкса была найдена диоритовая статуя Хефрена в натуральную величину. Ныне она хранится в Египетском музее; я стоял перед ней, охваченный благоговейным трепетом. Не знаю, раскопано ли это сооружение к настоящему дню, но тогда, в 1910 году, большая его часть оставалась под землей, и вход туда на ночь надежно запирался. Раскопками занимались немцы, так что весьма вероятно, что довести дело до конца им помешала война или что-нибудь еще. Учитывая то, что мне самому довелось пережить, а также кое-какие слухи, имеющие хождение среди бедуинов и почти неизвестные и, уж во всяком случае, не принимаемые на веру в Каире, я бы много отдал за то, чтобы узнать, чем кончилась история с одним колодцем в поперечной галерее, где в свое время были обнаружены статуи фараона в довольно странном соседстве со статуями бабуинов.

— Так ты постареешь, — пошутил я.

Дорога, по которой мы следовали на верблюдах в то утро, описывала крутую дугу, минуя деревянное здание полицейского участка, почту, аптеку и магазины по левую руку от нее, а затем сворачивала на юг и далее на восток, делая, таким образом, полный изгиб и одновременно взбираясь на плато, так что мы даже не заметили; как очутились лицом к лицу с пустыней, с подветренной стороны от Большой пирамиды. Как будто неким циклопом было воздвигнуто грандиозное сооружение, восточную грань которого мы теперь огибали, глядя на простирающуюся далеко внизу долину с малыми пирамидами. Еще дальше, к востоку от этих пирамид, сверкал вечный Нил, а к западу от них мерцала вечная пустыня. Совсем рядом с нами угрожающе высились три главные пирамиды. У самой крупной из них полностью отсутствовала наружная облицовка, и обнажились громадные глыбы, составляющие ее основу. У двух других тут и там виднелись ладно пригнанные куски облицовки, благодаря которой они в свое время выглядели очень гладкими и аккуратными.

— Надеюсь, — ответил Шеннон. — Даже очень надеюсь на то, что я постарею. Я намерен умереть в постели. Пусть это случится где-то во второй половине двадцатого века. — Он рассмеялся.

Мы спустились к Сфинксу и застыли перед ним, не в силах произнести ни слова, как бы зачарованные его тяжелым невидящим взглядом. На могучей каменной груди его едва различался символ Ра-Хорахти, за изображение которого ошибочно принимали Сфинкса в эпоху поздних династий, и хотя табличка между огромными лапами чудовища была покрыта песком, мы вспомнили слова, начертанные на ней Тутмосом 4-ым, и о видении, что посетило его, когда он был наследником престола. С этого момента улыбка Сфинкса стала вселять в нас безотчетный ужас, и в памяти нашей всплыли легенды о подземных переходах под исполином, уходящих глубоко-глубоко вниз, в такие бездны, о которых даже страшно подумать бездны, связанные с тайнами более древними, чем тот Египет, что раскапывают современные археологи, и имеющие зловещее отношение к наличию в древнем пантеоне Нила безобразных богов с головами животных. Именно в этот миг я впервые задался праздным вопросом, все кошмарное значение которого прояснилось лишь много часов спустя.

Я тоже заставил себя улыбнуться. Мы оба были измотаны до предела.

Тем временем к нам стали присоединяться другие туристы, и мы проследовали к погребенному под заносами песка Храму Сфинкса. Он находится в пятидесяти ярдах к юго-востоку от гиганта и уже упоминался мною как парадный вход в коридор, ведущий в погребальный храм Второй пирамиды, расположенный на плато. Большая часть храма все еще оставалась нераскопанной, и хотя нас провели по современному коридору в алебастровую галерею, а оттуда в вестибюль с колоннами, в меня закралось подозрение, что Абдул и местный служитель-немец показали нам далеко не все, что заслуживало внимания. Затем мы совершили традиционную прогулку по плато с пирамидами, в ходе которой осмотрели Вторую пирамиду с характерными руинами погребального храма к востоку от нее. Третью пирамиду с ее миниатюрными южными спутницами и разрушенным восточным храмом; каменные надгробия и могилы представителей четвертой и пятой династий; и, наконец, знаменитую гробницу Кэмпбелла, зияющую черным провалом в пятьдесят три фута глубиной с затаившимся на дне саркофагом. Один из наших погонщиков очистил последний от песка, спустившись в головокружительную бездну на веревке.

Но уже через секунду улыбка исчезла с моего лица, так как новая острая боль пронзила мою грудь, и мне пришлось схватиться за руку Шеннона. Выругавшись, Шеннон поддержал меня левой рукой, а правой прикоснулся к моей шее. Через мгновение боль утихла. Я замер на месте, пытаясь отдышаться. На этот раз боль была сильнее, чем раньше, и я с ужасом подумал, что уже через два-три приступа со мной все будет кончено.

Внезапно до нас донеслись крики со стороны Большой пирамиды, где группу туристов буквально осаждала толпа бедуинов, наперебой предлагавших продемонстрировать быстроту в пробежках на вершину пирамиды и обратно. Рекордное время для такого подъема и спуска, говорят, составляет семь минут, однако некоторые хорошо тренированные шейхи с сыновьями уверяли нас, что смогут уложиться в пять, если только им будет предложен, так сказать, необходимый стимул в виде щедрого бакшиша.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Шеннон.

Никакого стимула они не получили, зато Абдул по нашей просьбе сводил нас на вершину пирамиды, откуда открывался непревзойденно величественный вид не только на Каир, блиставший в отдалении на фоне крепостной стены золотисто-лиловых холмов, образующих как бы его корону, но и на все пирамиды в окрестностях Мемфиса от Абу Роаша на севере до Дашура на юге. Саккарская ступенчатая пирамида, представляющая собой переходную форму между невысокой мастабой и собственно пирамидон, соблазнительной четко вырисовывалась вдалеке среди песков. Именно рядом с этим переходным сооружением была в свое время обнаружена знаменитая гробница Пернеба, т.е. более, чем в четырехстах милях к северу от горной долины Фив, где покоится Тутанхамон. И в который уже раз я словно онемел, объятый неизъяснимым трепетом. Глубокая древность, подступающая со всех сторон, и тайны, которые, казалось, хранил в себе и лелеял каждый из этих памятников старины, наполнили меня таким благоговением и чувством бесконечности, каких я прежде не испытывал.

Кивнув, я отвел его руку и сделал шаг вперед.

Измученные восхождением и докучливыми бедуинами, поведение которых выходило за рамки всех приличий, мы почли за благо избавить себя от нудных и утомительных экскурсий внутрь пирамид, куда вели очень тесные и душные проходы, в которых можно было передвигаться только ползком. Между тем на наших глазах несколько особо выносливых ходоков готовились к посещению самого крупного из мемориалов пирамиды Хеопса. Оплатив с лихвой и отпустив свой местный эскорт, мы пустились в обратный путь, припекаемые послеполуденным солнцем и опекаемые верным Абдулом Раисом, и только пройдя половину пути, пожалели о своей нелюбознательности. Ибо о нижних коридорах пирамид, коридорах, не упоминаемых в путеводителях ходили самые фантастические слухи; известно было также то, что археологи, которые открыли эти коридоры и приступили к их обследованию, тут же сблокировали входы в них и теперь держат их местонахождение в тайне.

— Все нормально, — пробормотал я, но мой голос опровергал эту ложь. — Что происходит, Шеннон? Какую магию использует этот человек?

Разумеется, все эти сплетни были по большей части безосновательны, по крайней мере, на первый взгляд; и все же то упорство, с каким проводился запрет на посещение пирамид по ночам, а самых нижних ходов и склепа Большой пирамиды независимо от времени суток, наводило на некоторые размышления. Впрочем, что касается второго запрета, то причиной ему, вероятно, служило опасение, что психологическое воздействие на посетителя может оказаться слишком сильным: согнувшийся в три погибели бедняга будет чувствовать себя как бы погребенным под гигантской каменной грудой, где единственная связь с внешним миром узкий тоннель, по которому можно передвигаться лишь ползком и вход в который в любой момент может быть завален в результате случайности или злого умысла. Одним словом, все это выглядело столь загадочно и интригующе, что мы решили при первой же возможности нанести пирамидам повторный визит. Мне эта возможность предоставилась гораздо ранее, чем я мог ожидать.

— Магию, о которой он ничего не может знать, — нахмурившись, ответил Шеннон. — Я слышал о таком. Это вуду.

В тот же вечер, когда наши спутники, несколько утомленные напряженной программой дня, устроились отдыхать, мы с Абдулом пошли прогуляться по живописным арабским кварталам. Я уже любовался ими при свете дня, и мне не терпелось узнать, как выглядят эти улицы и базары в сумерках, когда чередование сочных, густых теней с мягкими закатными лучами должно лишь подчеркивать их пленительность и эфемерность. Толпы прохожих редели, но в городе было по-прежнему многолюдно. Проходя по рынку медников Сукен-Накхасину, мы наткнулись на компанию подгулявших бедуинов, которыми, по всем признакам, верховодил дерзкий малый с грубыми чертами лица и в лихо заломленной набекрень феске. Он еще издали нас приметил, и судя по взгляду, отнюдь не дружелюбному, которым он одарил Абдула, мой верный проводник был здесь хорошо известен и, вероятно, слыл за человека насмешливого и высокомерного.

— Что? — переспросил я.

Возможно, юнца возмущала та странная копия полуулыбки-полуусмешки Сфинкса, которую я сам столь часто замечал на лице Абдула и которая вызывала во мне любопытство пополам с раздражением; а, может быть, ему был неприятен глухой, как бы замогильный резонанс голоса моего проводника. Как бы то ни было, обмен ругательствами и поношениями с упоминанием имен родных и близких состоялся незамедлительно и носил весьма оживленный характер. Этим, однако, дело не кончилось. Али Зиз, как звал Абдул своего обидчика, когда не употреблял более энергичных прозвищ, принялся дергать моего спутника за халат, тот не заставил себя ждать с ответным действием, и вот уже оба неприятеля самозабвенно тузили друг друга. Еще немного, и внешний вид соперников был бы изрядно попорчен, тем более, что они уже потеряли свои головные уборы, составлявшие предмет священной гордости обоих, но тут вмешался я и силой разнял драчунов.

— Ну, это такой культ. — Шеннон улыбнулся и пояснил: — А еще это способ избавляться от противника, даже не прикоснувшись к нему. Такая магия довольно распространена, правда, в другой части мира. Наверное, этому грязному трюку его обучил Тергард. Тем не менее шаман по-прежнему остается нашей единственной надеждой.

Поначалу обе стороны не весьма благосклонно отнеслись к моим действиям, однако, в конце концов, пусть не мир, но перемирие состоялось. Противники в угрюмом молчании стали приводить в порядок свою одежду. Немного поостыв, каждый из них встал в благородную позу, каковая резкая перемена выглядела довольно впечатляюще. Затем неприятели заключили своего рода договор чести, являющийся в Каире, как я вскоре узнал, традицией, освященной веками. В соответствии с договором спор предстояло уладить посредством ночного поединка на кулаках на вершине Большой пирамиды, спустя долгое время после ухода последнего любителя поглазеть на пирамиды при лунном свете. Каждый из дуэлянтов обязывался привести с собой секундантов, поединок должен был начаться в полночь и состоять из нескольких раундов, проводимых в как можно более цивилизованной манере.

— Вот как? — с нескрываемым сарказмом воскликнул я. — Да уж, ты меня успокоил.

Много было в упомянутых условиях такого, что возбудило во мне живейший интерес. Дуэль уже сама по себе обещала быть не просто ярким, но и уникальным зрелищем, а когда я представил себе сцену борьбы на этой древней громаде, что высится над допотопным плато Гизы, при бледном свете луны, воображение мое распалилось еще сильнее, заставив задрожать во мне каждую жилку. Адбул охотно согласился принять меня в число своих секундантов, и весь оставшийся вечер мы рыскали с ним по всевозможным притонам в самых злачных районах города преимущественно в северо-восточной части площади Эзбекие, где он вылавливал по одному махровых головорезов и сколачивал из них отборную шайку, которой суждено было стать, так сказать, фоном баталии. Уже минуло девять, когда наша компания верхом на ослах, прозванных в честь таких царственных особ и именитых гостей Египта, как Рамзес, Марк Твен, Дж.П.Морган и Миннехаха, неторопливо двинулась через лабиринты улиц, минуя то восточные, то европейские кварталы. По мосту с бронзовыми львами мы пересекли мутные воды Нила, утыканного лесом мачт, и задумчивым легким галопом направились по обсаженной лебахиями дороге, ведущей в Гизу. Путь наш длился немногим более двух часов. Подъезжая к месту, мы встретили остатки туристов, возвращавшихся в Каир, и поприветствовали последний трамвай, следовавший туда же. Наконец, мы остались лицом к лицу с ночью, прошлым и луной.

— Если я прав, — как ни в чем не бывало продолжил Шеннон, — то у нас еще остается немного времени. Боль, которую ты ощущаешь, он причиняет кукле вуду. Он использует эту куклу как символ твоего тела, но для действия магии вуду необходимо время. Если мы найдем шамана и отнимем у него куклу, его власть над тобой исчезнет.

А потом перед нами выросли пугающие громады пирамид. Казалось, они таили в себе некую допотопную угрозу, чего я не заметил прежде, при дневном свете. Теперь же даже наименьшая из них заключала в себе как бы намек на что-то потустороннее. Впрочем, разве не в этой именно пирамиде во времена шестой династии была погребена царица Нитокрис коварная Нитокрис, пригласившая однажды всех своих врагов к себе на пир в храм под Нилом и утопившая гостей, приказав отворить шлюзы? Я вспомнил, что о Нитокрис среди арабов ходят странные слухи? и что при определенных фазах луны они сторонятся Третьей пирамиды. Да и не эту ли царицу имел в виду поэт Томас Мур, когда слагал следующие строки (их любят повторять мемфисские лодочники):

Живет в подводных тайниках,Вся в золоте и жемчугах,Та нимфа, что слывет в векахХозяйкой Пирамиды?

— Если так, то нам следует поспешить, — пробормотал я, мотнув головой в сторону Йо Май, опередившего нас. — Мне как-то не хочется выяснять, действительно ли работает вся эта чушь бубу.

Как мы ни спешили, Али Зиз и его клевреты оказались расторопнее. Мы еще издали приметили их ослов: фигуры животных четко вырисовывались на фоне пустынного плато. Вместо того, чтобы следовать прямой дорогой к отелю Мена-хаус , где нас могла увидеть и задержать сонная безобидная полиция, мы свернули к Кафрел-Хараму, убогой туземной деревушке, расположенной рядом со Сфинксом и послужившей местом стоянки для ослов Али Зиза. Грязные бедуины привязали верблюдов и ослов в каменных гробницах придворных Хефрена, а затем мы вскарабкались по скалистому склону на плато и песками прошли к Большой пирамиде. Арабы шумным роем обсыпали ее со всех сторон и принялись взбираться по стертым каменным ступеням. Абдул Раис предложил мне свою помощь, но я в ней не нуждался.

— Не бубу, а вуду, — поправил меня Шеннон. — И она работает, поверь мне.

Почти каждому, кто путешествовал по Египту, известно, что исконная вершина пирамиды Хеопса источена веками, в результате чего получилась относительно плоская площадка в двенадцать ярдов по периметру. На этом-то крохотном пятачке мы и расположились, образовав как бы живой ринг, и уже через несколько секунд бледная луна пустыни сардонически скалилась на поединок, который, если не брать в расчет характер выкриков со стороны болельщиков, вполне мог бы происходит в любом американском спортивном клубе низшей лиги. Здесь так же, как и у нас, не ощущалось нехватки в запрещенных приемах, и моему не вполне дилетантскому глазу практически каждый выпад, удар и финт говорил о том, что противники не отличаются разборчивостью в методах. Все это длилось очень недолго, и, несмотря на свои сомнения относительно использовавшихся приемов, я ощутил нечто вроде гордости за свою собственность, когда Абдул Раис был объявлен победителем.

Мы продолжили наш путь к священным пещерам племени маюнде и направились в сторону огненного озера, образовавшегося на дне кратера. Застывшая лава под нашими ногами была такой горячей, что я чувствовал жжение в ступнях, несмотря на толстые подошвы моих ботинок. Как Йо Май и его спутникам — а они шли босыми — удавалось выносить жар, для меня оставалось загадкой.

Наконец мы дошли до входа в пещеры.

Примирение свершилось с необыкновенной быстротой, и среди последовавших за ним объятий, возлияний и песнопений я готов был усомниться в том, что ссора имела место на самом деле. Как ни странно, но мне также показалось, что я в большей степени приковываю к себе внимание, нежели бывшие антагонисты. Пользуясь своими скромными познаниями в арабском, я заключил из их слов, что они обсуждают мои профессиональные выступления, где я демонстрирую свое умение освобождаться от самых различных пут и выходить из импровизированных темниц. Манера, в которой велось обсуждение, отличалась не только изумительной осведомленностью обо всех моих подвигах, но и явным недоверием и даже враждебностью по отношению к ним. Только теперь я постепенно стал осознавать, что древняя египетская магия не исчезла бесследно, но оставила после себя обрывки тайного оккультного знания и жреческой культовой практики, каковые сохранились среди феллахов в форме суеверий столь прочных, что ловкость любого заезжего хахви или фокусника вызывает у них справедливую обиду и подвергается сомнению. Мне снова бросилось в глаза разительное сходство моего проводника Абдула с древнеегипетским жрецом, или фараоном, или даже улыбающимся Сфинксом, я вновь услышал его глухой, утробный голос и содрогнулся.

После всего, что мне довелось слышать об этом, я, признаться, испытал некоторое разочарование. Мы оказались под низкими сводами одной из пещер, первой на нашем пути, где даже нельзя было выпрямиться в полный рост. Вся пещера была залита подрагивающим красным светом, а из узкого треугольного проема, ведущего вглубь горы, лился поток удушающе сухого воздуха.

Именно в этот момент, как бы в подтверждение моих мыслей, произошло то, что заставило меня проклинать ту доверчивость, с которой я принимал события последних часов за чистую монету, между тем как они представляли собой чистой воды инсценировку, притом весьма грубую. Без предупреждения (и я думаю, что по сигналу, незаметно поданному Абдулом), бедуины бросились на меня всей толпой, и вскоре я был связан по рукам и ногам, да так крепко, как меня не связывали ни разу в жизни ни на сцене, ни вне ее.

— Он здесь, — внезапно сказал Шеннон.

Мы с Йо Май изумленно посмотрели на него.

Я сопротивлялся, сколько мог, но очень скоро убедился, что в одиночку мне не ускользнуть от двадцати с лишним дюжих дикарей. Мне связали руки за спиной, согнули до предела ноги в коленях и намертво скрепили между собой запястья и лодыжки. Удушающий кляп во рту и повязка на глазах дополнили картину. После этого арабы взвалили меня к себе на плечи и стали спускаться с пирамиды. Меня подбрасывало при каждом шаге, а предатель Абдул без устали говорил мне колкости. Он издевался и глумился от души; он заверял меня своим утробным голосом, что очень скоро мои магические силы будут подвергнуты величайшему испытанию и оно живо собьет с меня спесь, которую я приобрел в результате успешного прохождения через все испытания, предложенные мне в Америке и Европе. Египет, напомнил он мне, стар, как мир, и таит в себе множество загадочных первозданных сил, непостижимых для наших современных знатоков, все ухищрения которых поймать меня в капкан столь дружно провалились.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

Как далеко и в каком направлении меня волокли, я не знаю положение мое исключало всякую возможность точной оценки. Определенно могу сказать одно: расстояние не могло быть значительным, поскольку те, кто нес меня, ни разу не ускорили шага, и в то же время я находился в подвешенном состоянии на удивление недолго. Вот именно эта ошеломляющая краткость пройденного пути и заставляет меня вздрагивать всякий раз, как я подумаю о Гизе и его плато; сама мысль о близости к каждодневным туристическим маршрутам того, что существовало тогда и, должно быть, существует по сей день, повергает меня в трепет.

— Чувствую, — пробормотал Шеннон сдавленным голосом. Казалось, что-то беспокоило его. — Но здесь присутствует еще что-то. Я… — Запнувшись, юноша взглянул на Йо Май. — Куда ведет этот коридор? — спросил он после паузы и указал на тоннель в конце пещеры.

Та чудовищная аномалия, о которой я веду речь, обнаружилась не сразу. Опустив меня на песок, мошенники обвязали мне грудь веревкой, протащили меня несколько футов и, остановившись возле ямы с обрывистыми краями, погрузили меня в нее самым невежливым образом. Словно целую вечность, а то и не одну, я падал, ударяясь о неровные стены узкого колодца, вырубленного в скале. Поначалу я думал, что это одна из тех погребальных шахт, которыми изобилует плато, но вскоре чудовищная, почти неправдоподобная глубина ее лишила меня всех оснований для каких бы то ни было предположений.

— Вглубь горы, — ответил Йо Май. — Собственно, к пещерам. Однако чужакам запрещено входить туда, так что вам придется подождать здесь. Мы с моими братьями сами отправимся искать шамана.

— А мы, значит, останемся здесь? — С губ Шеннона слетел отвратительный смешок. — Ты обезумел, если веришь в это, дикарь.

С каждой секундой весь ужас переживаемого мною становился все острее. Что за абсурд так бесконечно долго опускаться в дыру, проделанную в сплошной вертикальной скале, и до сих пор не достигнуть центра земли! И разве могла веревка, изготовленная человеческими руками, оказаться настолько длинной, чтобы увлечь меня в эти адские бездонные глубины? Проще было предположить, что возбужденные чувства вводят меня в заблуждение. Я и по сей день не уверен в обратном, потому что знаю, сколь обманчивым становится чувство времени, когда ты перемещаешься против своей воли, или когда твое тело находится в искривленном положении. Вполне я уверен лишь в одном: что до поры до времени я сохранял логическую связность мыслей и не усугублял и без того ужасную в своей реальности картину продуктами собственного воображения. Самое большее, что могло иметь место, это своего рода мозговая иллюзия, от которой бесконечно далеко до настоящей галлюцинации.

— Вы не должны идти с нами! — настаивал на своем Йо Май.

Маюнде с угрожающим видом приблизился к Шеннону и с вызовом посмотрел на него. Очевидно, Йо Май нисколько не смущал тот факт, что юный драконоборец был на две головы выше его и, несомненно, сильнее.

Вышеописанное, однако, не имеет отношения к моему первому обмороку. Суровость испытания шла по возрастающей, и первым звеном в цепи всех последующих ужасов явилось весьма заметное прибавление в скорости моего спуска. Те, кто стоял наверху и травил этот нескончаемо длинный трос, похоже, удесятерили свои усилия, и теперь я стремительно мчался вниз, обдираясь о грубые и как будто даже сужавшиеся стены колодца. Моя одежда превратилась в лохмотья, по всему телу сочилась кровь ощущение от этого по неприятности своей превосходило даже мучительную и острую боль. Не меньшим испытаниям подвергался и мой нюх: поначалу едва уловимый, но постепенно все усиливавшийся запах затхлости и сырости до странности не походил на все знакомые мне запахи; он заключал в себе элемент пряности и даже благовония, что придавало ему как бы оттенок пародии.

— Ни один белый человек не имеет права входить в священные пещеры. Таков закон великого бога Кракатау.

— А ты уверен, что сможешь остановить меня? — насмешливо спросил Шеннон.

Затем произошел психический катаклизм. Он был чудовищным, он был ужасным не поддающимся никакому членораздельному описанию, ибо охватил всю душу целиком, не упустив ни единой ее части, которая могла бы контролировать происходящее. Это был экстаз кошмара и апофеоз дьявольщины. Внезапность перемены можно назвать апокалиптической и демонической: еще только мгновение назад я стремительно низвергался в узкий, ощерившийся миллионом клыков колодец нестерпимой пытки, но уже в следующий миг я мчался, словно на крыльях нетопыря, сквозь бездны преисподней; взмывая и пикируя, преодолевал бессчетные мили безграничного душного пространства; то воспарял в головокружительные высоты ледяного эфира, то нырял так, что захватывало дух, в засасывающие глубины всепожирающего смердящего вакуума... Благодарение Богу, наступившее забытье вызволило меня из когтей сознания, терзавших мою душу, подобно гарпиям, и едва не доведших меня до безумия! Эта передышка, как бы ни была она коротка, вернула мне силы и ясность ума, достаточные для того, чтобы вынести еще величайшие порождения вселенского безумия, которые притаились, злобно бормоча, на моем пути.

Йо Май кивнул.

— Тебе придется убить меня, если ты хочешь пройти по этому коридору. Меня и моих братьев.

2

Будто для того, чтобы подтвердить эти слова, к Йо Май подошли трое воинов маюнде, которые сопровождали нас. Я увидел, что они сжали ладонями рукоятки своих ножей. Улыбка Шеннона стала еще язвительнее, и я заметил, как он слегка переступил с ноги на ногу, чтобы принять более устойчивое положение.

— Вы что, с ума сошли? — возмутился я. — Шеннон! Йо Май! Да что с вами такое?! Мы пришли сюда не для того, чтобы ссориться!

Лишь постепенно приходил я в чувство после того жуткого полета через стигийские пространства. Процесс оказался чрезвычайно мучительным и был окрашен фантастическими грезами, в которых своеобразно отразилось то обстоятельство, что я был связан. Содержание этих грез представлялось мне вполне отчетливо лишь до тех пор, пока я их испытывал; потом оно как-то сразу потускнело в моей памяти, и последующие страшные события, реальные или только воображаемые, оставили от него одну голую канву. Мне чудилось, что меня сжимает огромная желтая лапа, волосатая пятипалая когтистая лапа, которая воздвиглась из недр земли, чтобы раздавить и поглотить меня. И тогда я понял, что эта лапа и есть Египет. В забытьи я оглянулся на происшествия последних недель и увидел, как меня постененно, шаг за шагом, коварно и исподволь обольщает и завлекает некий гуль, злой дух древнего нильского чародейства, что был в Египте задолго до того, как появился первый человек, и пребудет в нем, когда исчезнет последний.

Шеннон властным жестом заставил меня умолкнуть.

— Помолчи, Роберт! — выдохнул он. — Я сам разберусь в этой ситуации. Прямо сейчас. Этот проклятый колдун находится в пещерах. Я пойду туда и отыщу его. И попробуй меня удержать, если решишься на это, маюнде!

Я увидел весь ужас и проклятье египетской древности с ее неизменными страшными приметами усыпальницами и храмами мертвых. Я наблюдал фантасмагорические процессии жрецов с головами быков, соколов, ибисов и кошек; призрачные процессии, беспрерывно шествующие по подземным переходам и лабиринтам, обрамленным гигантскими пропилеями, рядом с которыми человек выглядит, как муха, и приносящие диковинные жертвы неведомым богам. Каменные колоссы шагали в темноте вечной ночи, гоня стада скалящихся андросфинксов к берегам застывших в неподвижности безбрежных смоляных рек. И за всем этим пряталась неистовая первобытная ярость некромантии, черная и бесформенная; она жадно ловила меня во мраке, чтобы разделаться слухом, посмевшим ее передразнивать.

Последние слова Шеннона были обращены к Йо Май, по-прежнему преграждавшему ему путь. Я был уверен, что туземец не отступит.

В моем дремлющем сознании разыгралась зловещая драма ненависти и преследования. Я видел, как черная душа Египта выбирает меня одного из многих и вкрадчивым шепотом призывает меня к себе, очаровывая наружным блеском и обаянием сарацинства и при этом настойчиво толкая в древний ужас и безумие фараонства, в катакомбы своего мертвого и бездонного сердца.

— Шеннон! — в отчаянии воскликнул я. — Да что, черт подери, на тебя нашло? Что с тобой происходит?

Ответ Шеннона был заглушён треском, в тысячи раз усиленным невероятной акустикой пещеры. Взвизгнув, Йо Май сделал неуверенный шаг вперед… и упал на колени.

Постепенно видения стали принимать человеческие обличья, и мой проводник Абдул Раис предстал предо мной в царской мантии с презрительной усмешкой Сфинкса на устах. И тогда я увидел, что у него те же черты лица, что и у Хефрена Великого, воздвигшего Вторую пирамиду, изменившего внешность Сфинкса так, чтобы тот походил на него самого, и построившего гигантский входной храм с его бесчисленными ходами, тайну которых не ведают отрывшие их археологи о ней знают лишь песок да немая скала. Я увидел длинную узкую негнущуюся руку Хефрена, точно такую, какая была у статуи в Египетском музее у статуи, найденной в жутком входном храме. Теперь я поразился тому, что не вскрикнул в свое время — когда заметил, что точно такие же руки были у Абдула Раиса... Проклятая рука! Она была отвратительно ледяной и хотела раздавить меня... о, этот холод и теснота саркофага... стужа и тяжесть Египта незапамятных времен... Рука эта была самим Египтом, сумеречным и замогильным... эта желтая лапа... и о Хефрене говорят такие вещи...

Из его плеча торчало дрожащее древко стрелы…

Тут я начал приходить в себя; во всяком случае, теперь я уже не всецело находился во власти грез. Я вспомнил и поединок на вершине пирамиды, и нападение вероломных бедуинов, и жуткий спуск на веревке в бездну колодца, прорубленного в скале, и бешеные взлеты и падения в ледяной пустыне, источающей гнилостное благоухание. Я понял, что лежу на сыром каменном полу и что веревки впиваются в меня с прежней силой. Было очень холодно, и мне чудилось, будто меня овевает некое тлетворное дуновение. Раны и ушибы, причиненные мне неровными стенами каменной шахты, нестерпимо ныли и жгли, болезненность их усугублялась какой-то особенной едкостью упомянутого сквозняка, и поэтому одной попытки пошевелиться хватило, чтобы все мое тело пронзило мучительной пульсирующей болью.

Шеннон отреагировал еще до того, как я осознал увиденное. Вскрикнув, он резко оттолкнул меня в сторону, так что я упал, а затем прыгнул вперед, к трем воинам маюнде, и, широко раскинув руки, толкнул их на землю.

Он успел вовремя. Вторая стрела, просвистев, ударилась о скалу — там, где я стоял секунду назад. Невероятно быстрым движением Шеннон вскочил на ноги и побежал вперед.

Ворочаясь, я ощутил натяжение веревки и сделал вывод, что верхний ее конец по-прежнему выходит на поверхность. Находится ли он в руках арабов или нет, я не знал; не ведал я и того, на какой глубине нахожусь. Я знал наверняка лишь одно: что меня окружает совершенно или почти беспросветный мрак, ибо ни единый луч лунного света не проникал сквозь мою повязку. С другой стороны, я не настолько доверял своим чувствам, чтобы ощущение большой продолжительности спуска, испытанное мною, принимать за свидетельство непомерной глубины.

Третью стрелу он поймал на лету.

Исходя из того, что я, судя по всему, находился в довольно просторном помещении, имеющем выход на поверхность через отверстие, расположенное прямо над моей головой, можно было предположить, что темницей для меня послужил погребенный глубоко под землей храм старины Хефрена, тот, что называют Храмом Сфинкса; возможно, я попал в один из тех коридоров, которые скрыли от нас наши гиды в ходе утренней экскурсии и откуда я бы легко смог выбраться, если бы мне удалось найти дорогу к запертому входу в коридор. В любом случае, мне предстояло блуждать по лабиринту, но вряд ли настоящая ситуация была труднее тех, в которые я уже не раз попадал.

Я знаю, что это невозможно. Даже натренированных рефлексов лучшего драконоборца недостаточно для того, чтобы поймать на лету выпущенную с небольшого расстояния стрелу, но юному магу это удалось. Издав яростный крик, Шеннон сломал древко стрелы и помчался вглубь тоннеля, который вел в пещеры.

Через несколько секунд послышался какой-то приглушенный звук, а затем наступила тишина.

Первым делом, однако, следовало избавиться от веревки, кляпа и повязки на глазах. Я полагал, что операция эта не представит для меня большой сложности, поскольку за время моей долгой и разнообразной карьеры в качестве артиста-эскаписта гораздо более изощренные эксперты, нежели эти арабы, испробовали на мне весь мировой ассортимент уз, пут и оков и ни разу не преуспели в состязании с моими методами. Потом я вдруг сообразил, что когда я начну освобождаться от веревки, она придет в движение, и арабы, если они, конечно, держат в руках ее конец, поймут, что я пытаюсь сбежать, и встанут у входа, чтобы встретить и атаковать меня там. Правда, соображение это имело вес лишь в том случае, если я действительно находился в хефреновском Храме Сфинкса. Отверстие в потолке, где бы оно ни скрывалось, вряд ли могло находиться на слишком большом расстоянии от современного входа рядом со Сфинксом, если, конечно, речь вообще могла идти о каких-либо значительных дистанциях, ибо площадь, известная посетителям пирамид, отнюдь не велика. Во время своего дневного паломничества я не заметил ничего похожего на такое отверстие, но вещи такого рода очень легко проглядеть среди песчаных заносов.

Осторожно поднявшись на ноги, я приблизился к тоннелю, пытаясь хоть что-то рассмотреть. Коридор был не очень длинным. Он переходил в пещеры, залитые мрачным красным светом. Неподалеку от входа, с другой стороны коридора, я увидел Шеннона, который стоял, склонившись над неподвижной фигурой, лежавшей у его ног. Я подошел к нему и только сейчас заметил, что мой друг сжимает в руках огромный лук маюнде. Недолго думая, Шеннон разломал его на две части.

Я удивленно огляделся по сторонам.

Скорчившись на каменном полу со связанными руками и ногами и предаваясь вышеописанным размышлениям, я почти забыл обо всех ужасах своего бесконечного падения в пропасть и головокружительных пещерных маневров, которые еще совсем недавно довели меня до беспамятства. Мысли мои были заняты лишь одним: как перехитрить арабов. И тогда я решил немедленно приступить к делу и освободиться от пут как можно скорее и не натягивая веревки, чтобы не дать арабам даже намека на то, что я пытаюсь сбежать. Принять решение, однако, оказалось намного легче, чем осуществить его. Несколько пробных движений убедили меня в том, что без изрядной возни многого не добьешься, и когда после одного особенно энергичного усилия я почувствовал, как рядом со мной и на меня падает, сворачиваясь кольцами, веревка, я нисколько не удивился. А чего ты хотел? сказал я себе. Бедуины, конечно же, заметили твои движения и отпустили свой конец веревки. Теперь они, вне всякого сомнения, поспешат к подлинному входу в храм и будут ждать тебя там в засаде с самыми кровожадными намерениями .

Огромная пещера из лавы представляла собой настоящий собор, где я, как и любой другой человек, казался себе крошечным и потерянным. Уже в нескольких шагах от нас твердая поверхность под ногами заканчивалась, переходя в крутой обрыв. Ярдах в ста под нами бурлила кипящая лава Кракатау. Через бушующую пламенем пропасть вел узкий каменный мост без поручней. От одной мысли о том, что нам придется идти по нему, у меня мурашки побежали по коже. Внезапно я почувствовал, что нам, возможно, стоило отнестись к словам Йо Май более серьезно. Было в этом месте что-то недоброе. Ни один белый человек не имел права входить сюда, ибо это было царство силы, с которой не могли тягаться ни я, ни Шеннон.

Н. А. Холодковский

Перспектива рисовалась неутешительная, но в жизни своей я сталкивался с худшими и не дрогнул, так что не должен был дрогнуть и теперь. В первую очередь надо было развязаться, а потом уже положиться на свое искусство и постараться выбраться их храма целым и невредимым. Сегодня меня даже смешит та безоговорочность, с которой я убедил себя, что нахожусь в древнем храме Хефрена на довольно небольшой глубине.

Впрочем, мои рассуждения были сейчас неуместны.

Я услышал шаги за своей спиной и понял, что это три воина маюнде. Даже не оглядываясь, я знал, что они уже прицелились в нас из своих луков. Не проронив ни слова, я подошел к Шеннону и склонился над туземцем, которого он сбил с ног. Нужно сказать, что я не просто удивился, когда понял, что этот парень мертв, — я был шокирован.

Гёте. Его жизнь и литературная деятельность

— Зачем ты его убил? — тихо спросил я.

Убежденность моя рассыпалась в прах, и все первобытные страхи, связанные со сверхъестественными безднами и демоническими тайнами, восстали во мне с удвоенной силой, когда я вдруг обнаружил, что в то самое время, пока я хладнокровно обдумываю свои намерения, одно чудовищное обстоятельство, весь ужас и значение которого я прежде не осознавал, прирастает и в том, и другом отношениях. Я уже говорил, что веревка, падая, свивалась в кольца, которые накапливались рядом со мной и на мне. Теперь я вдруг увидел, что она продолжает падать и свиваться, между тем как ни одна нормальная веревка не могла бы оказаться настолько длинной. Более того, скорость падения ее возросла, и она обрушивалась на меня лавиной. На полу вырастала гора пеньки, погребая меня под своими витками, число которых беспрерывно множилось. Очень скоро меня завалило с головой, и мне стало трудно дышать, в то время как кольца продолжали накапливаться и отбирать у меня последний воздух.

В глазах Шеннона появился злой блеск.

Биографический очерк Н. А. Холодковского С портретом Гете, гравированным в Лейпциге Геданом
— Он хотел убить нас! — Маг в ярости швырнул мне сломанный лук под ноги. — Вот этим. Ты что, уже забыл?

Мысли мои опять смешались, и тщетно пытался я отвести от себя угрозу, страшную и неминуемую. Ибо весь ужас моего положения заключался даже не в тех нечеловеческих муках, которые я испытывал, не в том, что во мне по капле иссякал дух и жизненная сила, но в сознании того, что означают эти невообразимые количества падающей на меня веревки, и какие безмерные неведомые пространства в глубинах недр земных, должно быть, окружают меня в этот момент. Так значит бесконечный спуск и захватывающий дух полет через сатанинские бездны были реальностью, и теперь я лежу без всякой надежды на спасение в каком-то безымянном запредельном мире неподалеку от центра земли? Не в силах человеческих было вынести эту ужасную, горькую правду, внезапно обрушившуюся на меня, и я снова впал в спасительное беспамятство.



— Ты не должен был его убивать, — стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, сказал я. — Господи, Шеннон, что же это такое! Что с тобой сделал этот демон Некрон? Ты… ты уже не тот человек, которого я знал.

Говоря о беспамятстве, я вовсе не разумею отсутствия видений. Напротив, моя отрешенность от внешнего, реального мира сопровождалась видениями самыми чудовищными и неописуемыми. Боже!.. И зачем только я прочел так много страниц по египтологии перед тем, как посетить эту землю, родину всемирного мрака и ужаса?! Этот второй обморок заново озарил мой дремлющий разум пугающим постижением самой сути этой страны и ее сокровенных тайн, и по какой-то проклятой прихоти рока грезы мои обратились к уходящим вглубь веков представлениям о мертвых и о том, как они иногда восстают и живут, с душой и во плоти, во чреве загадочных гробниц, более напоминающих дома, нежели могилы. В памяти моей всплыло, приняв причудливый образ, которого я, к счастью, уже не помню, оригинальное и хитроумное устройство египетской погребальной камеры; припомнил я также нелепые и дикие суеверия, породившие это устпойство.

Шеннон презрительно поджал губы.



Все мысли древних египтян вращались около смерти и мертвецов. Они понимали воскрешение в буквальном смысле как воскрешение тела. Именно это побуждало их с особой тщательностью мумифицировать тело и хранить все жизненно важные органы в прикрытых сосудах рядом с усопшим. Между тем, помимо тела они верили в существование еще двух элементов: души, которая после того, как ее оценивал и одобряют Осирис, обитала в стране блаженных, и темного, зловещего ка, или жизненного начала, что, сея страх, странствует по верхнему и нижнему мирам, нисходя временами в погребальную часовню к сохраняемому телу, дабы отведать жертвенной пищи, приносимой туда жрецами и набожной челядью, а иногда ходят и такие слухи! чтобы войти в тело или в его деревянного двойника, которого всевда кладут рядом, и, покинув пределы гробницы, блуждать по окрестностям, верша свои темные дела.

Предисловие

— Наверное, ты никогда и не знал меня по-настоящему, колдунишка, — злобно ответил он. — Возможно, было бы лучше, если бы я не пришел тебя спасать. — Запнувшись, он посмотрел куда-то мне за спину и изменившимся голосом продолжил: — Впрочем, это уже не имеет значения. Обернись.

Я послушно обернулся.

Тысячелетиями покоились тела в помпезных саркофагах, уставив вверх свои безжизненные очи, если их не посещало ка, в ожидании того дня, когда Осирис возродит в них ка и душу и выведет легионы окоченевших мертвецов из глухих обителей сна на свет. Каким триумфом могло бы обернуться это воскрешение но, увы, не все души получат благословение, не все могилы останутся неоскверненными, и потому неизбежно следует ждать нелепых ошибок и чудовищных извращений. Недаром и по сей день среди арабов ходят слухи о несанкционированных сборищах и богомерзких культах, вершимых в самых затаенных уголках нижнего мира, куда могут без страха заходить лишь крылатые невидимые ка да бездушные мумии.

Жизнь Гёте настолько богата событиями, впечатлениями и кипучей деятельностью, что, по мнению лучших биографов его, до сих пор еще не существует ни одного достаточно полного и вполне удовлетворительного жизнеописания великого человека. Тем менее может претендовать на это краткий биографический очерк, задачею которого должен быть лишь добросовестный обзор главнейших событий в жизни Гёте и хода его умственного развития, а также сжатая, но по возможности полная общая характеристика его как человека и деятеля. Предлагаемый очерк состоит из восьми глав, из которых первые семь посвящены собственно жизнеописанию великого поэта, а восьмая заключает в себе посильную характеристику его личности. В нескольких местах приведены выписки из стихотворений Гёте в переводе составителя этой биографии.

Из ниоткуда, будто тень, появилась какая-то фигура. Сияние кипящей лавы отражалось пляской отблесков и теней на деревянной маске, скрывавшей лицо шамана. Это был колдун племени маюнде, который наложил на меня смертельное проклятие. Он сжимал в руках маленькую тряпичную куклу, а за его спиной шевелились другие тени. Очевидно, мы стояли лицом к лицу с дюжиной туземцев. И это кроме тех троих, которые преграждали нам путь к отступлению. Даже если не считать нацеленных на нас луков, распределение сил было неравным.

Пожалуй, самые жуткие предания, заставляющие холодеть кровь в жилах, это те, что повествуют о неких прямо-таки бредовых произведениях деградировавшего жреческого искусства. Я имею в виду составные мумии, представляющие собой противоестественные комбинации человеческих туловищ и членов с головами животных и призванные имитировать древнейших богов. Во все периоды истории существовала традиция мумифицирования священных животных быков, кошек, ибисов, крокодилов и т.д., чтобы, когда пробьет час, они могли вернуться в мир к еще большей своей славе. Но лишь в период упадка возникла тенденция к составлению мумий из человека и животного тогда, когда люди перестали понимать истинные права и привилегии ка и души.

Из огромной литературы, посвященной Гёте и его произведениям, укажем на следующие сочинения:

— Белые дьяволы! — прошипел шаман. — Вы решились осквернить святыню нашего народа. Я уничтожу вас. Вас ждет великая месть самого бога Кракатау. Вас и весь ваш народ.

О том, куда подевались те составные мумии, легенды умалчивают; определенно можно сказать лишь то, что до сих пор их не находил ни один египтолог. Молва арабов на этот счет слишком походит на досужие домыслы, чтобы относиться к ней всерьез. Ведь они доходят до того, что, будто бы, старый Хефрен — тот, что связан со Сфинксом, Второй пирамидой и зияющим входом в храм, живет глубоко под землей со своей супругой, царицей злых духов-гулей Нитокрис, и повелевает мумиями, непохожими ни на людей, ни на зверей.

— Ты ошибаешься, колдун, — холодно процедил сквозь зубы Шеннон. — Не мы твои враги. Тебя убьет твоя собственная глупость.

1. Goethe. Wahrheit und Dichtung meines Lebens. В русском переводе эта автобиография Гёте помещена в X томе гербелевского издания сочинений Гёте под заглавием «Поэзия и правда моей жизни».

2. Viehoff. Goethe\'s Leben, Geistesentwicklung und Werke. 4. Bd. 5. Aufl. Stuttgart. 1887.

Все это стало предметом моих грез Хефрен, его царственная половина, причудливое сонмище искусственных мертвецов, — и, правду сказать, я очень рад, что все сколько-нибудь отчетливые очертания выветрились из моей памяти. Самое кошмарное из моих видений имело непосредственное отношение к праздному вопросу, которым я задавался накануне, когда глядел на высеченное в скале лицо Сфинкса, эту вечную загадку пустыни; глядел и спрашивал себя, в какие неведомые глубины ведут потайные ходы из храма, расположенного близ Сфинкса. Вопрос этот, казавшийся мне тогда таким невинным и пустяковым, приобрел в моих снах смысл неистового и буйного помешательства: так какое же исполинское, противоестественное и отвратительное чудовище призвано было изображать первоначально черты лица Сфинкса?

Шаман воспринял это оскорбление без какой-либо видимой реакции, но воины, сопровождавшие его, сделали шаг вперед. Я нервно оглянулся в поисках пути к отступлению, но единственное, что нам оставалось, был каменный мост, ведущий через пропасть. Таким образом, от мысли об отступлении пришлось отказаться. Лучшей мишени, чем человек, идущий по мосту шириной в руку, и представить было нельзя.

3. Düntzer. Goethe\'s Leben. Leipzig. 1883.

— Не двигайся, — внезапно шепнул мне Шеннон. — И стой рядом со мной, что бы ни произошло.

4. Lewes. Life and works of Goethe. 2 vols. London. 1855. Есть русский перевод со второго английского издания (Жизнь В. Гёте. Соч. Льюиса, пер. Неведомского. СПб. 1868).

Повернувшись к шаману, он громко сказал:

Мое второе пробуждение, если его можно назвать пробуждением, сохранилось в памяти как мгновение беспредельного ужаса, подобного которому и еще тому, что был пережито мною после я не испытывал во всю свою жизнь, а жизнь эта была, насыщена перипетиями сверх всякой человеческой меры. Напомню, что я лишился чувств в тот момент, когда на меня каскадом обрушивалась веревка, что свидетельствовало о непомерной глубине, на которой я находился. Так вот, придя в сознание, я не ощутил на себе никакой тяжести и, перевернувшись на спину убедился в том, что пока я лежал в обмороке, связанный, с кляпом во рту и повязкой на глазах, какая-то неведомая сила полностью удалила навалившуюся на меня и почти задушившую меня гору пеньки. Правда, осознание всей чудовищноси того, что произошло, пришло ко мне не сразу; но оно теперь довело бы меня до очередного обморока, если бы к этому моменту я не достиг такой степени духовного изнеможения, что никакое новое потрясение не могло его усугубить. Итак, я был один на один... с чем? Не успел я, однако, хоть сколько-нибудь об этом поразмыслить, чем, вероятно, только бы измучил себя перед новой попыткой освободиться от пут, как о себе заявило и довольно громко еще одно обстоятельство, а именно: страшная боль, какой я не испытывал ранее, терзала мои руки и ноги, и все тело мое, казалось, было покрыто толстой коркой засохшей крови, что никак не могло явиться результатом моих прежних порезов и ссадин. Грудь мою также саднило от ран как будто ее клевал какой-то гигантский кровожадный ибис. Что бы ни представляла собой та сила, что убрала веревку, она была настроена ко мне явно недоброжелательно, и, вероятно, нанесла бы мне и более серьезные повреждения, если бы что-то ее не остановило. Можно было ожидать, что после всего этого я окончательно паду духом, однако все вышло как раз наоборот, и вместо того, чтобы впасть в бездну отчаяния, я ощутил новый прилив мужества и воли к борьбе. Теперь я знал, что преследующие меня злые силы имеют физическую природу, и бесстрашный человек может сразиться с ними на равных.

5. Saupe. Goethe\'s Leben und Wirken in chronologischen Tafeln. Gera und Leipzig. 1866.

6. Grimm. Vorlesungen über Goethe. Berlin. 3. Aufl. 1882.

— Ты сам осквернил это место, колдун! Ты убил своего брата в священных пещерах твоего народа, где не должна пролиться кровь маюнде.

Ободренный вышеприведенным соображением, я снова взялся за веревку и, используя весь опыт, накопленный мною в течение жизни, принялся распутывать ее, как я часто это делал в ослепительном свете огней под оглушительные аплодисменты толпы. Привычные подробности процесса освобождения совершенно завладели моим вниманием, и теперь, когда длинная веревка, которой и еще недавно был спеленут, как младенец, постепенно сходила с меня, я вновь почти уверовал в то, что все пережитое мною представляло собой обыкновенную галлюцинацию и никогда не было ни этого ужасного колодца, ни головокружительной бездны, ни бесконечной веревки, и лежал я теперь не где-нибудь, а во входном храме Хефрена возле Сфинкса, куда, пока я был в обмороке, прокрались вероломные арабы, чтобы подвергнуть меня истязанию. Тем более мне следовало поторопиться с распутыванием. Дайте мне только встать на ноги без кляпа и без повязки на глазах, чтобы я мог видеть свет, откуда бы он ни исходил, и тогда я даже буду рад сразиться с любым врагом, каким бы злым и коварным он ни оказался!

7. Eckermann. Gespräche mit Goethe in den letzten Jahren seines Lebens. 3. Bd. Leipzig, Reclam\'s Universal-Bibliothek. В настоящее время вышло на русском языке в переводе г-на Аверкиева.

— Это ложь! — прохрипел колдун.

Его пальцы в ярости сжали грубо сделанную куклу, и я инстинктивно поднес ладонь к груди. Но боль, которую я ждал, не пришла. Пока еще не пришла.

Как долго я распутывался, сказать трудно. Во всяком случае, на публике, когда я не был ни изранен, ни изнурен, как теперь, я справлялся с этим значительно быстрее. Но вот, наконец, я освободился и вздохнул полной грудью. Дурной запах, витавший, в сыром и холодном воздухе, показался мне теперь еще более смрадным, нежели прежде, когда кляп и края повязки мешали мне обонять его в полной мере. Ноги мои затекли, во всем теле ощущалась неимоверная усталость, и я был не в состоянии гронуться с места. Не знаю, долго ли я так пролежал, пытаясь распрямить члены, долгое время пребывавшие в неестественном, искривленном состоянии, и напряженно всматриваясь в темноту, в надежде уловить хотя бы проблеск света и определить свое местонахождение.

Глава I. Детство и ранняя юность (1749—1765)

— Йо Май — предатель! — возбужденно продолжил шаман. — Это он осквернил священные пещеры, а не я. Он не должен был приводить вас сюда. Он должен умереть. Как и вы.

— Да, несомненно, — спокойно ответил Шеннон. — И все же я считаю, что нам следует поговорить об этом позже. Почему бы тебе не положить эту куклу на землю и не подойти сюда? А что касается всех остальных, то я прошу вас бросить свое оружие… пожалуйста.

Постепенно ко мне возвратились сила и гибкость; однако глаза мои по-прежнему ничего не различали. С трудом поднявшись на ноги, я осмотрелся по сторонам кругом был мрак столь же непроницаемый, как и тот, в котором я пребывал с повязкой на глазах. Я сделал несколько шагов; измученные ноги едва меня слушались, и все же я убедился, что могу идти, так что оставалось только решить, в каком направлении. Ни в коем случае нельзя было двигаться наобум, поскольку я мог уйти в сторону, прямо противоположную той, где находился искомый выход. Поэтому я остановился и постарался определить, откуда исходит холодное, наполненное запахом натра дуновение, которое я все это время не переставал чувствовать. Предположив, что источником сквозняка, вероятно, является вход в подземелье, я решил ориентироваться по нему и идти строго в ту сторону, откуда он исходил.

Предки и семья Гёте. – Характеры его отца и матери. – Перестройка дома. – Начало учения. – Религиозные сомнения. – Семилетняя война и французское нашествие. – Быстрое развитие молодого Гёте. – Эпизод с Гретхен. – Переход от детства к юности

Туземцы повиновались.

Отправляясь накануне вечером на прогулку, я захватил с собой коробок спичек и маленький электрический фонарик; разумеется, после всех пережитых встрясок в моих карманах точнее, в том, что от них осталось не сохранилось ни одного сколько-нибудь тяжелого предмета. Чем дальше я продвигался, тем явственнее становилась тяга и назойливей запах, пока, наконец, я совершенно не уверился в том, что иду навстречу зловонному испарению, струящемуся из какой-то дыры, наподобие сказочного джина, что являлся рыбаку в виде клубов дыма, вырывающихся из кувшина. О, Египет, Египет... воистину, темна эта колыбель цивилизации и вечный источник невыразимых ужасов и несказанных чудес!

Шаман медленно, словно это была ценнейшая вещица из хрупкого стекла, положил куклу вуду на скалу. Его воины ослабили тетивы и побросали луки в пропасть.

28 августа 1749 года было счастливым днем для германской поэзии: в этот день, вместе с последним ударом часового колокола, возвещавшего полдень, явился на свет будущий великий поэт Гёте. Ребенок при рождении едва не задохся, и только усиленные старания окружающих привели его в чувство.

Какое-то мгновение я недоуменно наблюдал за происходящим. Но уже в следующий миг все стало ясно. Шеннон сделал именно то, что пришло бы в голову и мне, если бы я по-прежнему обладал своими магическими силами. Сейчас воины маюнде и их шаман, сами того не заметив, оказались под гипнотическим воздействием Шеннона.

Чем больше я размышлял над природой подземного воздушного потока, тем сильнее во мне росло беспокойство. Если раньше я, почти не задумываясь над тем, почему у него такой запах, предполагал что источником его является какой-нибудь, пусть даже непрямой, выход во внешний мир, то сейчас я абсолютно уверился в том, что это смрадное испарение не имеет ничего общего с чистым воздухом Ливийской пустыни, ни даже малейшей примеси последнего. Мне стало ясно, что это смердят какие-то мрачные бездны, расположенные еще глубже под землей, и, что, следовательно, я избрал неверное направление. После минутного раздумья я решил не менять своего выбора и продолжал следовать тем же курсом. Как бы там ни было, сквозняк оставался моей единственной надеждой, ибо каменный пол, однообразный даже в своей неровности, не давал мне никаких ориентиров. Двигаясь же навстречу этому таинственному испарению, я рано или поздно должен был добраться до какой-либо дыры или щели, а, соответственно, и до стены, и затем следуя вдоль нее, достигнуть противоположного конца этого грандиозного чертога. Я прекрасно понимал, что все расчеты мои могут оказаться неверными ведь даже если я действительно находился во входном храме Хефрена, то попал в ту его часть, куда не водят туристов. Более того, могло случиться, что именно этот зал был неизвестен даже археологам, и одни только подлые арабы, которые всюду снуют и всюду суют свой нос, случайно на него наткнулись и решили использовать его в качестве темницы для меня. Если так, то мог ли я вообще рассчитывать найти выход, если не наружу, то хотя бы в какую-нибудь другую, известную часть храма?

Иоганн Вольфганг Гёте (таково полное имя великого поэта) был первенцем зажиточной и довольно знатной супружеской четы, занимавшей видное место в обществе вольного имперского города Франкфурта-на-Майне. Отец поэта, Иоганн Каспар Гёте, хотя не состоял ни в какой общественной должности, но имел звание имперского советника и был женат на Катарине Элизабет, урожденной Текстор, дочери Иоганна Вольфганга Текстора, который был городским судьей, то есть высшим сановником Франкфурта.

— А теперь подойди сюда, — сказал Шеннон, обращаясь к шаману.

Если разобраться, я не имел никаких доказательств в пользу того,что нахожусь во входном храме. На мгновение все самые чудовищные из моих прежних догадок нахлынули на меня, мешаясь с действительными впечатлениями. Я живо представил себе и свой спуск, и парение в пространстве, и веревку, и раны, и грезы да-да, грезы, теперь я точно это знал! Так неужели мне и вправду пришел конец? И, может быть, умереть именно теперь, в этот самый момент было бы для меня даже величайшим благом? Ни на один из этих вопросов не смог я найти ответа и механически продолжал свой путь, пока Судьба в третий раз не принудила меня к забытью.

Немецкие исследователи проследили родословное древо фамилии Гёте до середины пятнадцатого столетия. Мы не будем здесь воспроизводить эту генеалогию; укажем только, что фамилия Геце, или Гёте, происходила из юго-западной Германии и имела в числе своих представителей в разное время нескольких поэтов, музыкантов и живописцев. Прадед Вольфганга Гёте (с отцовской стороны) был кузнецом в Артерне, в графстве Мансфельд; сын его Фридрих Георг был портным и приобрел права франкфуртского гражданства; младший сын Фридриха Георга Гёте – Иоганн Каспар – отец нашего поэта.

Голос моего друга был холодным и резким, как сталь, но я списал это на чудовищное напряжение, которое требуется для концентрации, необходимой для того, чтобы контролировать одновременно более десятка человек. Я не знал, как долго Шеннон сумеет выносить это напряжение.

На этот раз внезапность случившегося лишила меня не только сознания, но и подсознания. В том месте, где встречный напор сквозняка усилился настолько, что я с трудом преодолевал его сопротивление, начинался ряд уходящих вниз ступеней, о чем я тогда, разумеется, не подозревал. Делая очередной шаг, я опустил ногу на первую ступеньку, расположенную ниже уровня пола, потерял равновесие и кубарем покатился с лестницы в зловещую бездну беспросветного мрака.

Шаман послушно направился к нам и, остановившись в двух шагах от Шеннона, снял ритуальную маску. Шеннон поднял руку. Лицо маюнде было неподвижным, как у статуи. Блеск его глаз угас.

Отец Гёте был человек с сильным характером, весьма умный и начитанный, по профессии юрист (доктор прав), но с односторонним образованием и с несколько ограниченным кругозором. Путешествие в Италию, которое он совершил на тридцатом году своей жизни, сделало его глубоким почитателем классического мира и искусства; виды Рима постоянно украшали его комнаты и с детства глубоко врезались в память его гениального сына. Любовь к труду, твердость в убеждениях, постоянство симпатий и антипатий, неуклонное преследование раз поставленной цели – вот характерные свойства Иоганна Каспара Гёте, этого во всяком случае замечательного и достойного, хотя и несколько сухого человека.

Если я не испустил дух, то лишь благодаря своему крепкому здоровью и кошачьей живучести. Оглядываясь на события той памятной ночи, я иногда просто не могу удержаться от смеха, когда представляю себе свои периодически повторяющиеся обмороки; их регулярность наводит меня на сравнение с дешевыми киномелодрамами тех лет. Не исключено, что никаких потерь сознания не было вовсе и что все подробности моего подземного кошмара были всего лишь эпизодами одного длительного бреда, начавшегося в результате душевного потрясения, вызванного падением в пропасть, и закончившегося благодаря целительному воздействию открытого воздуха и солнца, восход которого застал меня распростертым на горячих песках Гизы под сардоническим ликом Великого Сфинкса, розовеющим в рассветных лучах.

— Сейчас ты уйдешь. — Голос Шеннона дрожал, дрожал совсем немного, но я все-таки уловил это. — Ты уйдешь и заберешь своих воинов, понятно? Вы больше не будете на нас нападать.

Совершенно иным характером отличалась мать великого поэта – Катарина Элизабет Гёте. Веселый, живой и открытый нрав, уменье отыскивать во всем хорошую сторону, неистощимая фантазия – таковы были ее природные свойства. Не получив систематического образования, которое в те времена редко было уделом женщин, она сама образовала и развила себя чтением и посещением театра. Выйдя замуж семнадцати лет за почти сорокалетнего советника, она всей душой привязалась к своему гениальному первенцу и, так сказать, нравственно росла и развивалась вместе с ним. Любимым ее развлечением было рассказывать маленькому Вольфгангу сказки, которые она сама сочиняла; при этом она нередко останавливала рассказ, обещая докончить его на следующий день, чем еще более разжигала интерес ребенка, который носился с предположениями относительно дальнейших событий в сказке. «Свои мысли, – пишет мама Вольфганга, – он поверял бабушке, а та передавала мне, и я применяла продолжение рассказа к его мыслям». Таким путем, следуя своему материнскому инстинкту, она развивала фантазию и поэтические наклонности сына.

Я изо всех сил стараюсь придерживаться этого последнего объяснения. Я испытал большое облегчение, когда в полиции мне сообщили, что решетка, преграждающая вход в храм Хефрена, была обнаружена незапертой, и что недалеко от входа, действительно, имеется довольно широкая расщелина, которая ведет в еще нераскопанную часть храма. Не меньшее облегчение доставили мне уверения докторов в том, что полученные мною раны естественны в такой ситуации, когда тебя хватают, связывают, бросают в колодец, когда тебе приходится избавляться от пут, падать со значительной высоты (возможно, в какую-то яму во внутренней галерее храма), ползти к выходу, выбираться наружу и так далее... Ничего не скажешь, очень утешительный диагноз! И все-таки я убежден, что все не так просто, как выглядит на первый взгляд. То незабываемое падение в бездну и по сей день представляется мне так, как будто случилось вчера, и я не могу просто взять и выбросить его из головы. Еще на большие сомнения наводит меня тот факт, что так и не был найден человек, приметы которого совпадали бы с приметами моего проводника Абдула Раиса эль-Дрогмана, говорившего замогильным голосом и напоминавшего внешним видом и усмешкой покойного фараона Хефрена.

— В этом не будет необходимости, — произнес чей-то голос за моей спиной. — Было бы очень глупо нападать на мертвеца, не так ли?

Вольфганг горячо любил свою мать и, без сомнения, от нее наследовал лучшие стороны своего душевного склада. Отца он любил менее, хотя и сознавал, что обязан ему многим. Свое отношение к родителям и предкам поэт как нельзя лучше выразил в следующем небольшом стихотворении, чрезвычайно милом и игривом:

Я подпрыгнул, будто меня укусил тарантул, оглянулся… и замер.

Я вижу, что отступил от последовательного изложения фактов вероятно, я сделал это в слабой надежде на то, что мне удастся избежать пересказа финальной сцены сцены, имеющей наибольшее сходство с галлюцинацией, нежели все предыдущие. Но я обещал рассказать все до конца, а нарушать обещания не в моих правилах. Когда я очнулся если только я действительно очнулся после падения с тех черных каменных ступеней, я был по-прежнему один и в полной темноте. Зловонное испарение, изрядно досаждавшее мне и ранее, перешло теперь все границы, однако я уже настолько успел к нему привыкнуть, что переносил эту пытку стоически. Инстинктивно я начал отползать прочь от его источника; мои окровавленны пальцы ощущали под собой огромные глыбы, составлявшие пол грандиозного помещения, в котором я находился. Пятясь, я ударился головой обо что-то твердое; нащупав предмет рукой, я понял, что это база колонны колонны невероятных размеров на поверхности которой были высечены гигантские иероглифы, хорошо различимые наощупь.

За нами стояла фигура в белом ритуальном одеянии тамплиеров. Красные отблески лавы освещали лицо человека, превращая его в маску чудовища. Магистр тамплиеров казался демоном, пришедшим из другого мира.

Отцу обязан ростом я,Серьезной в жизни целью,От матушки – любовь мояК рассказам и к веселью.Мой дед красавицам был рад,И я в том грешен, каюсь;Любила бабушка наряд,И я, – не отрекаюсь.И если в целом части всеСрослись так радикально,—То вот оно во всей красе:Что в нем оригинально?

Шеннон тоже оглянулся, и я услышал, как маюнде пришли в себя: гипнотические путы порвались. Послышались испуганные и возмущенные крики, и под сводами пещеры заметалось эхо. Где-то за нашими спинами металл ударил о камень. Взглянув через плечо, я увидел других людей в белых мантиях тамплиеров. Они окружили маюнде и теперь держали их под прицелом.

— Тергард! — пробормотал Шеннон.

Продолжая отступать, я наткнулся еще на несколько колонн столь же громадных, как и первая; расстояния в промежутках между ними были непомерно велики. Внезапно мое внимание было привлечено одним явлением, действие которого на мой слух началось, по всей видимости, значительно раньше, нежели его уловил мой рассудок.

Кроме Вольфганга, у супругов Гёте были и другие дети, которые, впрочем, все умерли весьма рано, за исключением дочери Корнелии. Корнелия, весьма умная, даровитая и живая девочка, на год моложе Вольфганга, развивалась вместе с братом и горячо любила его. К сожалению, она была некрасива, тогда как Вольфганг был в полном смысле слова красавцем ребенком, с великолепными темно-каштановыми кудрями и большими черными глазами. Из родных в доме жила бабушка (мать отца) – тихая и добрая женщина, которая умерла, когда Вольфгангу было всего пять лет, незадолго до своей смерти подарив детям на елку роскошный кукольный театр, произведший на мальчика громадное впечатление.

— Совершенно верно, — подтвердил магистр. — А вы, должно быть, Шеннон. Я слышал о вас, друг мой. — Он вздохнул и добавил: — Впрочем, боюсь, что не слышал о вас ничего хорошего. — Когда он увидел воина, которого убил Шеннон, по его губам скользнула тонкая злобная ухмылка. — Надеюсь, что не опоздал и не пропустил самую интересную часть представления. Очевидно, вы уже познакомились с моими маленькими чернокожими друзьями. Это все упрощает.

Откуда-то снизу, из глубины, из самых недр земных доносились мерные и отчетливые звуки, разительно отличавшиеся всего, что мне когда-либо доводилось слышать. Почти интуитивно ощутил я глубокую древность и явно обрядовый характер этих звуков, а мои познания в египтологии вызвали во мне ассоциацию со звуками флейты, самбуки, систра и тимпана. В этом ритмичном гудении, свисте, стуке и треске мне почудился какой-то леденящий душу ужас, превосходящий любой из земных ужасов; нечто до странности непохожее на индивидуальный человеческий страх, как бы некое безличное соболезнование ко всей нашей планете в целом соболезнование по поводу того, что ей приходится скрывать в своих недрах такие чудовищные, такие кошмарные вещи, существование которых возвещалось всей этой адской какофонией. Звуки становились все громче, и мне стало ясно, что они приближаются. Вдруг о, боги всех пантеонов мира, сойдитесь воедино и охраните мой слух от подобного впредь! вдруг я расслышал, как где-то в отдалении, едва слышно раздается мертвящая душу маршеобразная поступь шагающих.

Жутко становилось уже оттого, что звуки шагов, столь несхожие между собой, сочетались в идеальном ритме. Муштра нечестивых тысячелетий стояла за этим шествием обитателей сокровенных земных глубин — шагающих, бредущих, крадущихся, ползущих, мягко ступающих, цокающих, топающих, грохочущих, громыхающих... и все это под невыносимую разноголосицу издевательски настроенных инструментов. Неужели... Господи, сделай так, чтобы я забыл все эти жуткие арабские легенды! бездушные мумии... сборище странствующих ка... орда мертвецов сорокавековой истории страны фараонов, будь они прокляты!.. Составные мумии, шествующие в непрогляднейшем мраке подземных пустот во главе с царем Хефреном и его верной супругой Нитокрис, царицей злых духов-вампиров...

Дом, в котором протекло детство поэта, был старый неуклюжий дом, представлявший собою, собственно, соединение двух флигелей. При нем не было сада, взамен которого держали много растений на окнах одной из комнат второго этажа. Эта так называемая садовая комната была любимым местом уединенья маленького Вольфганга: из окон ее он смотрел на сады соседей и на равнину, расстилавшуюся за ними, следил за облаками, бегущими по небу, любовался на солнечный закат. Другой любимой комнатой детей, служившей им местом для игр, были обширные сени в нижнем этаже.

Я уже хотел ответить, но в этот момент шаман маюнде с криком оттолкнул Шеннона в сторону и побежал к Тергарду.

— Дьявол! — заорал он. — Белая собака! Ты говоришь змеиным языком и оскверняешь нашу святыню! Боги покарают тебя!

Процессия неумолимо приближалась. О, небо! Избавь меня от этих звуков от стука этих ног и копыт, от шуршания этих лап, от скрежета этих когтей, я слышу их все отчетливее! Вдали, на необъятных просторах этой уходящей в бесконечность площади замерцал, заколыхался на отравленном сквозняке отблеск света, и я счел за благо укрыться за грандиозным подножием колонны-колосса, чтобы хоть на время оградиться от ужаса, что надвигался на меня с миллионами ног, проходящих маршем по гигантским гипостилям нечеловеческого страха и уму непостижимой древности. Свечение усилилось; грохот шагов и нестройный ритм достигли такой громкости, что мне стало дурно. Предо мною, в мерцающем оранжевом свете постепенно вырисовывалась картина, исполненная такой пугающей величественности, что я на время забыл свой страх и отвращение и открыл в изумлении рот... Какой же высоты должно достигать эти колонны, если уже одни основания их настолько колоссальны, что Эйфелева башня в сравнении с любой из них будет выглядеть, как спичечный коробок? И что это были за руки, которые высекли иероглифы на базах колонн в этой грандиозной каверне, где свет дня представляется слабой, неудачной выдумкой?

В мрачном старом доме тихо протекли первые пять лет жизни поэта. Детские игры, сказки матери, первые уроки чтения и объяснения римских видов из уст отца, который становился словоохотливым, когда дело касалось Италии, – вот все, что наполняло этот ранний период жизни Вольфганга. Со смертью бабушки наступили важные перемены. Прежде всего, отец Гёте приступил к перестройке дома, причем дети получили целый ряд новых впечатлений; наконец пришлось отправить их на время к соседям, а начатое учение продолжать в школе. В этих условиях Вольфганг имел достаточно случаев познакомиться с жизнью вне дома. Франкфурт как старый исторический город со своеобразной физиономией открывал много интересного наблюдательному и любопытному мальчику, который или один, или с товарищами обегал все кварталы и ближайшие окрестности. Лавки, рынок, старинные здания, ратуша, собор, ярмарки, разные городские празднества, носившие средневековый характер, – все это было предметом ненасытного любопытства Вольфганга и производило на него романтическое впечатление.

Тергард же наблюдал за происходящим с невозмутимым видом. Подождав, пока шаман подбежит к нему вплотную, тамплиер молниеносно отступил в сторону и поднял руку.

Я просто не стану на них смотреть. Как за спасительную соломинку, ухватился я за это решение, когда, замирая от страха, услышал, как скрипят их суставы, как отвратительно они хрипят, заглушая и унылую, мертвую музыку, и однообразную, размеренную поступь. Хорошо еще, что они безмолвствовали... Но Боже! их богомерзкие факела стали отбрасывать тени на поверхности этих умопомрачительных колонн! нет, нет, только не это!!! Где это видано, чтобы у гиппопотамов были человеческие руки и в них факела?.. чтобы у людей были головы крокодилов?..

Закричав, шаман покачнулся, как будто его ударили, и впился пальцами в ткань одежды у себя на груди. Разноцветный лен начал окрашиваться в темный цвет. В красных отблесках лавы я увидел, как в руках Тергарда блеснуло лезвие ножа. Отшатнувшись, маюнде упал на колени и повалился на бок.

Наконец дом был перестроен, и молодой Гёте возвратился опять в родное гнездо; возобновилось также и домашнее учение. Мальчик оказывал особенные способности к языкам, хотя грамматики не любил. Он стал много читать и излагал свои мысли письменно, к чему его усердно приучал отец; скоро начал он писать и стихи. Под влиянием чтения всевозможных книг, частью из отцовской библиотеки, частью купленных в лавочках букинистов, развитие мальчика, приближавшегося к десятилетнему возрасту, быстро шло вперед. Вместе с другими вопросами его волновали и религиозные. Еще в 1755 году, то есть на шестом году жизни, когда пришла страшная весть о Лиссабонском землетрясении, Вольфганг был потрясен мыслью, что при этом Бог наказал одинаково и добрых, и злых; сильно смущало его также существование многочисленных сект, из которых каждая толковала Святое писание и разные религиозные вопросы на свой лад. Гениальному ребенку пришла мысль по-своему приблизиться к Богу, которого он считал стоящим в непосредственной связи с природой. И вот он строит у себя в комнате алтарь из разных естественных произведений и приносит утром жертву, зажигая на этом алтаре курительную свечку. В семилетнем Гёте уже виден был будущий пантеист!

— Убийца, — пробормотал я. — Проклятый убийца! Это так вы храните заветы своего ордена?!

Я отвернулся, чтобы ничего этого не видеть увы! тени, звуки, нечистый запах были везде. Я вспомнил способ, которым в детстве, находясь в мучительном промежуточном состоянии между бодрствованием и сном, отгонял преследовавшие меня кошмары, и стал повторять про себя слова: Это мне снится! Это всего лишь сон! Но все мои усилия были тщетны, и мне ничего не оставалось, как только закрыть глаза и молиться... во всяком случае, мне кажется, что именно так я и сделал, ибо никогда нельзя быть уверенным, когда пересказываешь свои видения, а что все случившееся было не более, чем видением, я знаю сегодня наверняка.

Холодно улыбнувшись, Тергард спрятал оружие и вытащил из-под белой мантии какой-то небольшой предмет. Я не смог разглядеть этот предмет, но Шеннон, увидев его, изумленно вскрикнул. Улыбка Тергарда стала шире.

Поэтические наклонности обнаружились в Вольфганге также весьма рано и выразились прежде всего в том, что он, по примеру своей матери, сочинял сказки и рассказывал их своим сверстникам, выдавая плоды своей фантазии за действительность. Из таких сказок сохранилась одна, под названием «Новый Парис» (1760 год), где под именем Париса фигурирует сам Вольфганг. С жадностью читал он также произведения разных поэтов и в особенности восхищался только что появившейся тогда «Мессиадой» Клопштока, к большому неудовольствию отца, который белые стихи даже не признавал стихами.

Не переставая думать о том, как бы мне выбраться отсюда, я временами украдкой приоткрывал глаза и озирался по сторонам, пытаясь разглядеть хоть какую-нибудь деталь, которая указала бы на то, что где-то есть место, где нет ни этого гнилостного дразнящего испарения, ни уходящих в необозримую вышину колонн, ни этих неестественных, карикатурных, причудливых кошмарных теней. Снопы огня, треща, вырывались из факелов, количество которых все прибывало, и вскоре все помещение было залито ослепительно ярким светом, так что если бы оно было полностью лишено стен, то я бы несомненно увидел рано или поздно, но увидел какой-нибудь предел или неподвижный ориентир. Но тут мне снова пришлось закрыть глаза я просто не мог этого не сделать, когда осознал, сколько их здесь собралось, и когда увидел одну фигуру, что выступала гордо и торжественно и выделялась среди прочих отсутствием верхней половины тела.

— Знаете, Крейвен, — скучающим тоном произнес Тергард, — вы начинаете действовать мне на нервы. Но у меня есть хорошее средство от этого.

Внезапно дьявольский звук, напоминающий предсмертный булькающий хрип и улюлюкающий вой одновременно, с громовым треском разрезал атмосферу атмосферу склепа, наполненную клубящимися нефтяными и смоляными истечениями, и превратил ее в один согласный хор, исходящий из бессчетного количества богохульствующих глоток этих гротескных и уродливых фигур. Глаза мои открылись вопреки моей воле правда всего лишь на мгновение, но и этого мгновения было достаточно, чтобы узреть во всем объеме сцену, которую даже вообразить было бы невозможно без страха, лихорадочной дрожи и физического изнеможения. Все эти исчадия ада выстроились в одну шеренгу, лицом в ту сторону, откуда исходил ядовитый воздушный поток. При свете факелов мне были видны их склоненные головы по крайней мере, головы тех, у кого они были. Они отправляли культ перед огромной черной дырой, изрыгающей клубы поганого, зловонного пара; две гигантские лестницы отходили от нее под прямыми углами с обеих сторон, концы их терялись в непроницаемом мраке. Лестница, с которой я упал, без сомнения, была одной из них.

С этими словами он вытащил длинную блестящую иглу и воткнул ее глубоко в тот предмет, который сжимал в правой руке.

Мирное течение детских лет поэта было в значительной степени нарушено событиями знаменитой Семилетней войны, которая началась в 1756 году, когда Вольфгангу едва минуло семь лет. Прежде всего обнаружился по этому поводу разлад между семейством Гёте и семьей его знатного деда – городского судьи. Отец Гёте, как и вся его семья, стоял за Фридриха Великого и восхищался его подвигами, а дед был на стороне австрийцев. Вольфганг в качестве старшего внука и крестника по воскресеньям обедал у дедушки и должен был там выслушивать самые оскорбительные отзывы о Фридрихе, которого он глубоко почитал как героя. Это произвело на него очень дурное впечатление: он видел, как люди под влиянием предубеждения не признают даже очевиднейших подвигов и заслуг, и это вселило в него навсегда некоторое недоверие и презрение к мнению толпы. Война между тем разгоралась все более и более, и в 1759 году французы, союзники австрийцев, вступили во Франкфурт. Войска их были размещены на постой в квартирах франкфуртских граждан; в доме Гёте как в одном из лучших домов города занял несколько комнат королевский лейтенант граф Торан. Отец Гёте был крайне раздражен этими событиями, и в течение пребывания французов во Франкфурте, которое длилось с лишком два года, домашним стоило немалого труда приводить к благополучному концу разные столкновения между хозяином дома и его невольным квартирантом, человеком весьма деликатным и хорошо образованным. Учение детей в этот беспокойный период поневоле должно было почти совсем прекратиться; но Вольфганг сумел извлечь пользу и из этих неблагоприятных обстоятельств. Торан был большой любитель живописи и постоянно заказывал картины французским художникам, превратив комнату Вольфганга в мастерскую для живописцев. Молодой Гёте ознакомился при этом с множеством картин и с техникой живописи, слушал массу разговоров о картинах и таким образом сильно развил в себе художественный вкус. Вместе с тем выучился он и практической французской речи, что было для него достаточно легко, так как раньше он знал уже порядочно латинский и итальянский языки. Изучению французского языка много помогло и частое посещение театра, где давались французские пьесы.

Мое сердце пронзил меч.

Размеры дыры были выдержаны в точной пропорции с размерами колонн: обычный дом потерялся бы в ней, а любое общественное здание средней величины можно было бы легко задвинуть туда и выдвинуть обратно. Отверстие было таким огромным, что взгляд не мог охватить его целиком; огромным, зияющим угольной чернотой и испускающим отвратительное зловоние. Прямо к порогу этого разверстого входа в жилище Полифема они бросали какие-то предметы судя по их жестам, жертвоприношения. Впереди всех стоял Хефрен, надменный царь Хефрен с презрительной усмешкой на устах, он же проводник Абдул Раис, в золотом венце; заупокойным голосом он нараспев произносил монотонные слова заклинаний. Рядом с ним преклонила колени прекрасная царица Нитокрис; всего одно мгновение лицезрел я ее профиль и успел отметить, что правая половина лица ее была съедена крысами или какими-то другими плотоядными тварями. И снова я был вынужден закрыть глаза вынужден потому, что увидел, какие предметы предлагаются в качестве жертвоприношений этой зловонной дыре или обитающему в ней местному божеству.

Упав на колени, я схватился руками за грудь и изогнулся от боли. Казалось, жидкий огонь наполнил мои легкие, а все тело превратилось в квинтэссенцию страданий. Закричав, я упал ничком и ударился лицом об острые края застывшей лавы.

Когда французские постояльцы покинули наконец дом Гёте, учение детей возобновилось и пошло вперед с удвоенной энергией, чтобы наверстать потерянное. Рядом с обучением языкам и прочему не были забыты и искусства, а также и физическое воспитание: Вольфганг усердно учился рисованию, фортепианной игре, верховой езде, фехтованию. Для лучшего усвоения иностранных языков он стал писать роман на разных языках в форме переписки между братьями и сестрами, живущими в разных странах. Жадный до всяческого знания Вольфганг пожелал изучить и древнееврейский язык, для чего стал брать уроки у ректора местной гимназии Альбрехта. Изучение еврейского языка мало удалось ему, но зато он основательно проштудировал Библию, причем, с одной стороны, возбудились в нем с новой силой разные религиозные сомнения, с другой, – возник интерес к жизни древних евреев. Плодом этих впечатлений была эпическая поэма в прозе «Иосиф», не сохранившаяся и не попавшая в печать. В религиозном отношении молодой Гёте был долгое время под сильным влиянием девицы Клетенберг, троюродной сестры его матери. Это была кроткая душа не от мира сего, глубоко нравственная и религиозная без фанатизма. Впоследствии Гёте обессмертил ее, описав ее характер в «Исповеди прекрасной души», составляющей вставной эпизод в его романе «Вильгельм Мейстер». Влияние ее не сделало, однако, Гёте вполне религиозным юношей; привыкнув с малых лет самостоятельно мыслить, он не мог подавить в себе разных сомнений, хотя сильно интересовался религией и писал даже религиозные оды. К их числу относится сочиненное им в 1762 году стихотворение «Сошествие Иисуса Христа в ад», – самое раннее из сохранившихся для печати стихотворений нашего поэта.

Внезапно боль исчезла — так же быстро, как и возникла, — но я продолжал лежать на земле, поскольку не мог ни пошевелиться, ни привести свои мысли в порядок. Будто издалека до меня донесся голос Шеннона, но я не понимал, что он говорил. Затем я услышал какой-то глухой хлопок, и Шеннон упал на колени рядом со мной.

Судя по той церемонности и торжественности, с которой отправлялся обряд, то, что скрывалось во мраке дыры, почиталось чрезвычайно высоко. Что это было за божество Осирис? Исида? Гор? Анубис? а, может быть, какой-то грандиозный и неведомый Бог Мертвых? Ведь существует же предание, что еще задолго до того, как стали почитать известных ныне богов, воздвигались чудовищные алтари и колоссы Неведомому. Теперь, когда я уже настолько закалился духом, что мог без содрогания смотреть на то, как эти твари справляют свой истовый загробный культ, мысль о побеге снова пришла мне в голову. Зал был залит тусклым светом, колонны отбрасывали густую тень. Пока эти гротескные персонажи дурного сна были всецело поглощены своим леденящим душу занятием и сосредоточенно священнодействовали, у меня еще было время проскользнуть к дальнему концу одной из лестниц и взойти по ней незамеченным; а там, когда я достигну верхних пределов, судьба и мастерство авось и выведут меня на свет Божий. О том, где же я все-таки нахожусь, я по-прежнему не имел понятия да, признаться, и не задумывался об этом всерьез. Был момент, когда мне даже показалось забавным, что я так серьезно обдумываю побег из своего собственного сна ибо чем еще могло быть то, что меня окружало? Не исключено, впрочем, что местом моего погребения служила какая-то никому неизвестная подвальная часть входного храма Хефрена, того самого, который в течение поколений традиция упорно именует Храмом Сфинкса. Однако я не мог тратить времени на догадки и потому решил положиться на силу своих мускулов и ума, надеясь, что они вернут меня в наружный мир и в здравый рассудок.

Тамплиер, ударивший мага мечом — не острой частью, а плашмя, — пнул его и отошел в сторону, уступая место Тергарду. Лицо магистра исказилось в кривой ухмылке. Присев рядом со мной на корточки, он протянул мне правую руку.

Как видно из всего сказанного, Гёте-ребенок развивался чрезвычайно быстро, чему способствовали, кроме гениальной натуры, и окружающие обстоятельства. Богатый знаниями и состоятельный отец, охотно учивший своего талантливого сына всему, чем тот интересовался, добрая и умная мать, умевшая блистательно развить живую фантазию Вольфганга, близкое знакомство с городской жизнью и с множеством лиц разных наций, возрастов и состояний во время перестройки дома и французского нашествия – все это было в высшей степени благоприятно для многостороннего развития молодого поэта. Следя за его биографией в этот ранний период его жизни, не знаем, чему более удивляться: легкости ли, с какою он усваивал всякие сведения, многосторонности ли его интересов или его гигантской силе воли, с помощью которой десятилетний мальчик достиг весьма порядочного знания языков, искусств и некоторых ремесел, которым он выучился, знакомясь с бедным населением Франкфурта во время своих прогулок по городу и его окрестностям. Всего менее способностей обнаруживал он к математике, которой не любил, всего более – к языкам. Видя раннее развитие Вольфганга, отец начал учить его, в видах подготовки к будущей карьере (ему хотелось, чтобы его сын пошел по стопам отца и сделался юристом), юриспруденции, заставив его для начала выучить юридический катехизис Гоппа.

Извиваясь, как червь, я пополз по-пластунски к подножию левой лестницы, которая, как мне показалось, была более доступной. Не стану утомлять читателя описанием подробностей своего трудоемкого пути и ощущений, которые я испытал; о них легко можно догадаться, если принять во внимание тот отвратительный спектакль, что разыгрывался предо мной в зловещем колеблющемся свете факелов: ибо чтобы не быть обнаруженным, я вынужден был постоянно держать его в поле зрения. Как я уже говорил, нижний конец лестницы терялся в густом мраке; сама она круто возносилась вверх, не делая никаких изгибов, и заканчивалась площадкой с парапетом, расположенной на головокружительной высоте прямо над исполинским дверным проемом. Таким образом, последний этап моего многотрудного пути пролегал на приличном расстоянии от нечестивого сборища. Тем не менее, лицезрение его приводило меня в трепет и тогда, когда сборище осталось далеко по правую руку от меня.

— Вы умный человек, Роберт, — сказал он. — И все же вы вели себя, как дурак. Все это время вы преследовали не того человека, знаете ли.

Со стоном выпрямившись, я попытался побороть оставшуюся во мне боль, которая затуманила мой взор, и взглянул на ладонь Тергарда.

С горем пополам добравшись до ступеней, я полез наверх, стараясь держаться ближе к стене, которая была покрыта росписями самого отталкивающего характера. Порукой моей безопасности являлось то всепоглощающее, восторженное внимание, с которым эти чудовища вперяли глаза в извергающую клубы нечистот клоаку и в непотребную жертвенную пищу, что была разложена на каменном полу перед ней, как на алтаре. Крутая громада лестницы была сложена из грандиозных порфировых блоков, как будто она предназначалась для ступней исполина; я поднимался по ней, казалось, целую вечность. Боязнь быть обнаруженным в сочетании с чудовищной болью от ран, возобновившейся в результате новой нагрузки на организм, превратили мое восхождение в одну долгую мучительную пытку, воспоминание о которой по сей день причиняет мне почти физическую боль. Я решил, что когда я достигну площадки, то не стану задерживаться на ней ни секунды, но сразу продолжу свой путь наверх по первой попавшейся лестнице, если, конечно, таковая попадется. Я не испытывал ни малейшей охоты окидывать прощальным взором толпу богомерзких отродий, шаркавших лапами и преклонявших колени в 70-80 футах подо мной. Но в тот момент, когда я уже всходил на площадку, вновь раздался оглушительный хор предсмертных булькающих хрипов и надтреснутых голосов. Судя по его церемонному звучанию, он не являлся признаком того, что меня обнаружили, и потому я нашел в себе смелость остановиться и осторожно выглянуть из-за парапета.

В конце рассматриваемого нами периода в жизни Гёте случился один эпизод, которым круто обрывается его детство. Эпизод этот – первая любовь четырнадцатилетнего Вольфганга к молодой девушке из мещанского круга, с которою он познакомился через своих сверстников. Дело в том, что юные товарищи поэта, желая воспользоваться его талантом для своих кутежей, доставали ему заказы на разные свадебные, похоронные и тому подобные стихотворения «на случай», которые в то время были в большой моде. Деньги, добытые таким образом, прокучивались сообща. На одном из таких веселых собраний Гёте встретился с миловидною блондинкой лет шестнадцати, по имени Гретхен, которая иногда прислуживала веселящейся компании. Гретхен сразу произвела на него впечатление своею красотой, изящною фигуркой и тем достоинством, с которым она себя держала. Любовь его росла все более и более, и Гретхен также выказывала к нему некоторую симпатию, но вела себя чрезвычайно строго, не позволяя влюбленному мальчику, как и другим членам компании, никаких излишних вольностей. Наибольшей теплоты достигли их отношения к дню коронации императора Иосифа II, когда Гёте, гуляя вечером по иллюминованным улицам Франкфурта под руку со своей возлюбленной, чувствовал себя наверху блаженства. На прощанье Гретхен поцеловала его в лоб: это был ее первый и последний знак благосклонности к молодому поэту, выраженный в подобной форме, так как им более не суждено было свидеться. На следующее утро встревоженная мать разбудила Вольфганга, приглашая его приготовиться к неприятному допросу со стороны властей, так как оказалось, что общество, в котором он проводил свои вечера, замешано в разных неблаговидных поступках: в подделке векселей и т. п. Дело приняло тем более неприятный оборот, что в числе скомпрометированных молодых людей был один, которому Вольфганг доставил хорошее место через посредство своего деда. Вся эта история очень подействовала на молодого Гёте, и хотя в ходе следствия выяснилось, что он лично ни в чем не виновен и не знал о дурных поступках своих товарищей, однако он подвергся сильному продолжительному нервному расстройству, выразившемуся в припадках меланхолии. Вместе с тем он, однако, сразу излечился от любви к своей Гретхен, когда узнал, что девушка, по ее собственному признанию на суде, относилась к нему как к ребенку. Это взорвало самолюбивого мальчика. «Для меня невыносима была мысль, – пишет он в своей автобиографии, – что девочка, имевшая каких-нибудь два года более чем я от роду, могла считать меня ребенком, тогда как себе самому я казался уже ловким взрослым мужчиной». Болезненное состояние Вольфганга побудило родителей взять ему гувернера, с которым он развлекался беседою (речь шла преимущественно о философии, бывшей специальностью гувернера) и прогулками по окрестностям Франкфурта. Мало-помалу Вольфганг приучил своего ментора оставлять его наедине с самим собою и находил утешение в созерцании природы. Дома он привязался всего более к своей сестре, принимавшей в нем самое горячее участие. Наконец здоровье его восстановилось, и в 1765 году отец Гёте мог уже приступить к осуществлению своей заветной мысли о зачислении своего сына в какой-нибудь университет для изучения юридических наук. Вольфгангу хотелось заняться вовсе не юриспруденцией, а филологическими науками: он уже сознавал себя поэтом и питал серьезные надежды на литературную славу. Соответственно этому он стремился в Геттингенский университет, где преподавали лучшие немецкие филологи того времени; но отец был непреклонен и настаивал на том, чтобы Вольфганг отправился в Лейпциг изучать право. Воле отца противиться было невозможно, и осенью 1765 года шестнадцатилетний Гёте выехал в Лейпциг, в первый раз покинув надолго свой родной город.

Его пальцы сжимали куклу.

Оказалось, что таким своеобразным способом собравшиеся приветствовали того, кто наконец-то высунулся из отвратительной дыры, чтобы взять приготовленную для него сатанинскую пищу. Даже с высоты моего наблюдательного пункта обитатель норы производил впечатление чего-то чрезвычайно громадного; это было нечто грязно-желтое, косматое, с необычной, как бы судорожной манерой двигаться. Величиной он был, пожалуй, с доброго гиппопотама, но внешний вид имел особый. Казалось, у него нет шеи: пять отдельных лохматых голов росли в один ряд прямо из туловища, имевшего форму неправильного цилиндра; первая из них была меньше остальных, вторая средней величины, третья и четвертая одного размера и самые крупные, пятая довольно маленькая, хотя и покрупнее первой.

Глава II. Студенческие годы (1765—1771)

Маленькую, грубо сшитую куклу вуду с неумело нарисованной карикатурой на мое лицо. В соломенных волосах куклы блестела белая прядь.

Из голов стремительно вылетали своего рода твердые щупальца; словно ястребы, они набрасывались на разложенную на полу непотребную пищу и хватали ее непомерно большими порциями. Временами чудовище как бы прядало вверх, временами удалялось в свое логово посредством весьма необычных маневров. Его манера двигаться была настолько странной и необъяснимой с точки зрения здравого смысла, что я глядел на него как зачарованный, и страстно желал, чтобы оно показалось целиком.