Агата Кристи
В Пальме было раннее утро, когда мистер Паркер Пайн сошел с парохода, совершавшего рейсы между Барселоной и Мальоркой. Сошел и тут же испытал первое разочарование: гостиницы были переполнены! Лучшее, что ему могли предложить, — каморка размером с посудный шкаф, выходящая окнами на внутренний двор гостиницы. На это мистер Паркер Пайн конечно же согласиться не мог, но владельца отеля нимало не трогало огорчение клиента.
— Что же делать? — только и сказал он, пожимая плечами.
Семейство Бирсфордов вяло рылось в накопившейся корреспонденции, когда вдруг Таппенс, радостно вскрикнув, выхватила один из конвертов.
Пальма превратилась в популярное место отдыха. Валюта тут шла по выгодному курсу, и зимой на Мальорку съезжались все — англичане, американцы, кто угодно… Народу было битком, поэтому возможность устроиться виделась английскому джентльмену довольно сомнительной. Разве что удастся поселится на соседнем острове Форментера, где цены были настолько убийственны, что иностранцы старались держаться от него подальше.
— Новый клиент! — важно объявила она.
Мистер Паркер Пайн выпил кофе с булочкой и отправился обозревать кафедральный собор, однако вскоре понял, что в нынешнем своем настроении он вряд ли способен оценить красоту архитектуры. И тогда он посоветовался с дружелюбным таксистом, вставлявшем в свою ломаную французскую речь словечки из местного испанского диалекта, стоит ли попытать счастья в вольере, Алькудии, Польенсе и на Ферментере, где были прекрасные, хотя и очень дорогие отели.
— Ха… — сказал Томми. — И что же интересного мы можем извлечь из этого письма, Ватсон? Да почти ничего, кроме очевидного факта, что мистер — как его? — Монтгомери Джонс не в ладах с орфографией, а значит, получил самое элитное образование.
Мистер Паркер Пайн решил полюбопытствовать, насколько же они дороги.
— Монтгомери Джонс? — переспросила Таппенс. — Что-то знакомое… Точно! Жаннет Сент-Винсент о нем упоминала. Его мать леди Айлин Монтгомери, этакая сварливая католичка, с ног до головы увешанная золотыми крестами и прочими побрякушками, вышла за невероятно богатого плебея по фамилии Джонс.
По словам таксиста, цены там заламывают абсурдные. А разве не известно, что англичане всегда приезжали сюда именно из-за разумных и низких цен?
— Старая как мир история, — заметил Томми. — Так, посмотрим, в какое же время сей джентльмен желает навестить нас? Ага, в половине двенадцатого…
Мистер Паркер Пайн ответил, что это, конечно, так, но тем не менее сколько все-таки берут на Ферментере?
Ровно в одиннадцать тридцать дверь в приемную распахнулась и на пороге появился очень высокий молодой человек с приятным и открытым лицом.
— Невероятно много!
— Послушайте, дружище, могу я повидать мистера, э… Бланта? — обратился он к Альберту.
— Совершенно верно. Но сколько именно? Наконец водитель неохотно назвал цифру. Она не очень потрясла мистера Паркера Пайна: обдираловка в отелях Иерусалима и Египта была еще свежа в его памяти.
— Вам назначено, сэр?
— А черт его знает. Да, наверное. То есть я посылал письмо.
Сделка состоялась: чемоданы мистера Паркера Пайна весьма небрежно побросали в такси. Он отправился объезжать Мальорку, заглядывая по пути в более дешевые гостиницы и пансионы, хотя конечной целью его путешествия оставалась Ферментера.
— Ваше имя, сэр?
— Монтгомери Джонс.
Но им так и не довелось добраться до этого последнего оплота плутократии. Когда они проехали по узким улочкам Польенсы и двигались вдоль изогнутой линии побережья, им встретился маленький отель «Пино д\'Оро», стоявший у самой воды. Вид, открывавшийся из его окон, в утренней дымке приобретал изысканную размытость очертаний, присущую японской гравюре. Мистер Паркер Пайн сразу же понял, что именно это (и только это) он искал. Остановив такси, он вошел в крашеные ворота отеля в надежде найти приют.
— Я сообщу о вас мистеру Бланту. После непродолжительного отсутствия Альберт вернулся.
Пожилая чета, которой принадлежал отель, не знала ни английского, ни французского. Тем не менее дело было решено ко всеобщему удовольствию: мистеру Паркеру Пайну выделили комнату с видом на море; чемоданы были распакованы; шофер поздравил своего пассажира, избегнувшего чудовищных расходов в «этих новых отелях», получил по счету и отбыл, бодро вскинув руку в испанском приветствии.
— Не могли бы вы чуточку подождать, сэр? В настоящий момент мистер Блант проводит чрезвычайно важные переговоры.
Мистер Паркер Пайн взглянул на часы, обнаружил, что еще только без четверти десять и, выйдя на маленькую террасу, купавшуюся в ослепительном свете утреннего солнца, во второй раз за это утро заказал кофе с булочками.
— А? Ну конечно, конечно, — согласился мистер Монтгомери Джонс.
Здесь было четыре столика: за одним сидел сам Пайн, со второго убирали после завтрака, последние два были заняты. За ближайшим расположилось семейство — отец, мать и две взрослые дочери. Это были немцы. За ними, в углу террасы, сидели англичане — определенно мать и сын.
Надеясь, что на клиента произведено надлежащее впечатление, Томми нажал кнопку звонка на своем столе, и через минуту Альберт уже вводил жертву.
Женщине было около пятидесяти пяти лет. У нее были седые волосы приятного оттенка; одевалась она со вкусом, но старомодно — в твидовые жакет и юбку, и держалась со спокойной уверенностью, которая отличает англичанок, привыкших много путешествовать за границей.
Томми поднялся навстречу гостю и, тепло пожав ему руку, проводил к свободному креслу.
Сидевшему напротив молодому человеку было лет двадцать пять. Он тоже был типичным представителем своего поколения и сословия. Среднего роста, не красавец, но и не урод, он, очевидно, был в прекрасных отношениях со своей матерью (они обменивались шуточками) и не уставал подавать ей то одно, то другое.
— Итак, мистер Джонс, — напористо начал он, — чем могу быть полезен?
Беседуя, мать встретилась глазами с Паркером Пайном. Ее взгляд скользнул по нему с присущим благовоспитанным людям безразличием, но Пайн знал, что его уже оценили и снабдили ярлычком. В нем признали англичанина и со временем к нему, несомненно, обратятся с каким-нибудь вежливым и ни к чему не обязывающим замечанием.
Мистер Монтгомери Джонс неуверенно посмотрел на находившееся с ними в комнате постороннее лицо.
Мистер Паркер Пайн не имел ничего против. За границей соотечественники и соотечественницы обыкновенно слегка раздражали его, но он всегда с готовностью высказывал дружелюбие — это помогало скоротать дневные часы. В маленькой гостинице и нельзя было держать себя иначе: возникало ощущение неловкости. А у этой женщины наверняка были безупречные, как он выражался, «гостиничные манеры».
— Мой личный секретарь, мисс Робинсон, — пояснил Томми. — Можете говорить при ней. Как я понимаю, вас привело сюда некое семейное дело деликатного свойства?
Молодой англичанин поднялся со стула, обронил какое-то шутливое замечание и вошел в отель, а женщина взяла свою сумочку, прихватила почту и уселась в кресло лицом к морю и спиной к мистеру Паркеру Пайну. Она развернула «Континентал Дейли Мейл».
— Да нет, не совсем, — возразил мистер Монтгомери Джонс.
Допивая кофе, Пайн бросил взгляд в ее сторону и тут же напряженно замер. Он почувствовал тревогу — тревогу за свой спокойный отпуск! Спина женщины была очень выразительна: в свое время он даже занимался классификацией великого множества людских спин. Женщина сидела так прямо и скованно, что, даже не видя лица, Пайн наверняка мог сказать, что глаза ее блестят от невыплаканных слез и что она держит себя в руках лишь отчаянным усилием воли.
— Вы меня удивляете, — заметил Томми. — Надеюсь, неприятности не постигли лично вас?
Крадучись, мистер Пайн отступил в гостиницу. С тех пор, как его пригласили к конторке, чтобы вписать свое имя в книгу посетителей, не прошло и получаса. В книге аккуратным почерком было выведено: «К. Паркер Пайн, Лондон». Несколькими строками выше мистер Паркер Пайн увидел запись: «Миссис Р. Честер, мистер Бэзил Честер, Холм-Парк, Девон». Схватив ручку, мистер Пайн торопливо сделал приписку над своим росчерком. Теперь в книге можно было, и то с трудом, прочесть: «Кристофер Пайн».
— Нет, конечно нет! — ответил мистер Монтгомери Джонс.
Если миссис Р. Честер несчастлива в бухте Польенса, он не собирается облегчать ей путь к себе за советом.
— Ну, — вздохнул Томми, — в таком случае, наверное, будет лучше, если вы изложите нам факты.
Пайн и так не уставал удивляться тому, что столько людей, встреченных им за границей, знают его имя.
Оказалось, однако, что именно этого мистер Монтгомери Джонс сделать, по-видимому, неспособен.
Его отпуска уже, бывало, прерывали, и ему приходилось решать разнообразные головоломки — от убийства до покушения на шантаж. Но Мальорке он твердо решил отдыхать спокойно, но чувствовал, что расстроенная мамаша может нарушить этот покой.
— Чертовски неловко обращаться к вам с такой ерундой, — промямлил он. Я… э… в общем, не знаю, как и сказать…
Мистеру Паркеру Пайну очень понравилась гостиница «Пино д\'Оро». Неподалеку был более крупный отель — «Марипоза», где жило немало англичан, а вокруг расположилась целая колония художников. Вдоль моря можно было дойти до ближайшей деревушки. Там был коктейль-бар, в котором встречались отдыхающие, и несколько лавочек. Все вокруг выглядело очень мило и мирно. Девушки разгуливали в брюках, обвязав торс яркими косынками; длинноволосые молодые люди в беретах спорили в баре «У Мака» о таких материях, как пластика и абстракция в искусстве.
— Дела о разводах мы не берем, — предупредил Томми.
На другой день миссис Честер обратилась к мистеру Пайну с несколькими обычными замечаниями о местных красотах и прекрасной погоде, которая, скорее всего, удержится. Затем она немного поболтала с немецкой леди о вязании и вежливо перебросилась парой слов о трудной политической обстановке с двумя датчанами, которые убивали время, вставая с рассветом и гуляя пешком по одиннадцать часов в день.
— Боже мой, нет! — воскликнул мистер Монтгомери Джонс. — Я не о том. Просто… ну… чертовски глупая шутка. Вот и все.
Мистер Паркер Пайн обнаружил, что Бэзил Честер очень милый молодой человек. Тот называл Пайна «сэром» и вежливо выслушивал все, что говорил пожилой господин. Иногда трое англичан по вечерам вместе пили послеобеденный кофе. На четвертый день Бэзил покинул компанию минут через десять, и мистер Паркер Пайн остался с глазу на глаз с миссис Честер.
— Кто-то сыграл с вами странную шутку? — пытался помочь ему Томми.
Они поговорили о цветах и цветоводстве, о плачевном состоянии английского фунта, о том, как вздорожала жизнь во Франции и как трудно стало получить приличный послеполуденный чай.
Но мистер Монтгомери Джонс снова помотал головой.
Каждый вечер, когда Бэзил уходил, мистер Пайн замечал, как вздрагивают губы его матери и как она быстро подавляет эту дрожь. Миссис Честер овладевала собой и возобновляла вежливую беседу на вышеупомянутые темы.
— В таком случае, — не смутился Томми, — не будем гадать. Успокойтесь и расскажите все, что считаете нужным.
Наступила пауза.
Мало-помалу она начала заводить разговоры о Бэзиле — о его успехах в школе, о том, как все любят его, о том, как гордился бы своим сыном отец, будь он жив, о том, как она благодарна Бэзилу за то, что он никогда не был «диким». «Разумеется, я всегда подталкивала его к молодым людям, но он, похоже, действительно предпочитает мое общество». Об этом она упомянула с каким-то милым скромным удовлетворением. Но мистер Паркер Пайн на сей раз не ответил ей в своей обычной вежливой манере, столь легко дававшейся ему. Вместо этого он сказал:
— Видите ли, — решился наконец мистер Джонс, — это случилось во время обеда. Я сидел рядом с девушкой.
— Молодых людей тут, кажется, вдоволь. Не в нашей гостинице, а в округе.
— И что же? — подбодрил его Томми.
Он заметил, что при этих словах миссис Честер замерла. Да, разумеется, тут масса художников, ответила она. Возможно, она отстала от жизни — подлинное искусство, конечно, совсем другое, — но многие молодые люди под предлогом занятий живописью просто болтаются по округе и бездельничают. А девушки слишком много пьют.
— Она была, ну… Ох, я правда не могу ее описать. Просто в жизни не встречал более азартной девушки. И очень смелая. Она австралийка, снимают с подружкой квартиру на Кладжес-стрит. Просто передать не могу, что она со мной сделала.
На другой день Бэзил сказал мистеру Паркеру Пайну:
— Мы представляем, мистер Джонс, — сказала Таппенс. Она уже сообразила, что, если заботам мистера Джонса и суждено облечься в слова, произойдет это только при чутком женском участии, а никак не под нажимом излишне деловитого мистера Бланта.
— Ужасно рад, что вы оказались здесь, сэр. В особенности из-за моей матери. Ей нравится болтать с вами по вечерам.
— Мы понимаем, — материнским тоном добавила она.
— А чем вы занимались, пока меня тут не было?
— Ну вот, для меня это было как гром среди ясного неба, — поведал мистер Монтгомери Джонс. — Ну, что кто-то может меня так сразить. Там была еще одна девушка — вернее две. Одна ужасно веселая и все такое, но уж очень не такой у нее подбородок… А танцует она здорово, да и знаю я ее чуть не с пеленок, так что чувствую себя с ней как бы в безопасности. Ну, вы понимаете. А вторая вообще была из «Фриволите». Жутко забавная, только маман подняла бы страшный шум, да и не хочу я жениться ни на одной из них. Но думать-то, конечно, думал, ну, вы понимаете, а потом — угораздило же меня — сел рядом с этой девушкой и…
— Э… по правде сказать, мы обычно играли в пикет.
— Мир словно перевернулся, — подсказала всепонимающая Таппенс.
— Понимаю.
К этому времени рассказ о любовных приключениях мистера Джонса порядком утомил Томми, и он принялся нетерпеливо ерзать на стуле.
— Пикет, конечно, надоедает. Честно говоря, у меня здесь есть несколько приятелей, очень веселая компания, но не думаю, что матушка благоволит к ним, — он рассмеялся, как будто считал, что это должно выглядеть забавно. — Мама очень старомодна… Даже брюки на девушках шокируют ее.
— Как верно вы это заметили! — восхитился мистер Джонс. — Все так и было. Только, знаете, боюсь, я ей не слишком понравился. Вы, может, не поверите, но на самом деле я не очень-то и умный.
— Совершенно верно, — сказал мистер Паркер Пайн.
— Ну, зачем же так скромничать? — сказала Таппенс.
— Я ей всегда говорю, что надо идти в ногу со временем… С теми девушками, что вертятся вокруг нас дома, ужасно скучно…
— Нет, я прекрасно понимаю, что я не находка, — заверил ее мистер Джонс с подкупающей улыбкой, — и совсем не пара такой изумительной девушке. Вот потому-то и решил, что только и остается, что провернуть это дело. Это мой единственный шанс. Она такая, что если уж сказала, то точно сделает.
— Понимаю, — проговорил мистер Паркер Пайн. Эта история заинтересовала его. Он стал зрителем маленькой драмы, но не собирался принимать в ней участия.
— Ну, мы, конечно, желаем вам всяческой удачи и прочее, — доброжелательно заметила Таппенс, — но я не совсем понимаю, чего же вы хотите от нас.
А потом, с точки зрения мистера Паркера Пайна, случилось самое страшное: в «Марипозе» поселилась знакомая ему болтливая дама. И они повстречались в лавочке в присутствии миссис Честер.
— Господи! Разве я не объяснил? — изумился мистер Монтгомери Джонс.
— Неужели это мистер Паркер Пайн?! — вскричала вновь прибывшая. — Единственный и неповторимый мистер Паркер Пайн! И Адела Честер! Вы знакомы? Знакомы, да? Живете в одной гостинице? Это единственный и неповторимый волшебник, Адела. Чудо века. «Терпение, мы развеем все ваши тревоги!» Что? Ты не знала? Ты должна была слышать о нем. Разве ты не читала его объявлений? «Вы в беде? Обратитесь к мистеру Паркеру Пайну». Для него нет ничего невозможного. Мужья и жены впиваются друг другу в горло, а он мирит их; если вы утратили интерес к жизни, он делает вас участником потрясающих приключений. Я правду говорю: этот человек — просто волшебник!
— Нет, — отрезал Томми. — Не объяснили.
Излияния восторга продолжались еще довольно долго. В паузах мистер Паркер Пайн пытался робко протестовать. Ему не понравился взгляд миссис Честер, который она бросила в его сторону, но еще больше не понравилось то, что на обратном пути, идя по пляжу, она перешептывалась с его словоохотливой восхвалительницей.
— Ну, как ведь оно получилось? Мы разговорились о всяких загадочных историях. Уна — так ее зовут — обожает их не меньше моего. Ну и вспомнили одно дело, где все упиралось в алиби, и поспорили, трудно ли его устроить, алиби то есть. Я сказал, то есть нет, это она сказала… Или все-таки я? Черт, кто же из нас это сказал?
Кульминация наступила быстрее, чем он ожидал. В тот же вечер после кофе миссис Честер без всякой подготовки сказала:
— Ну, это не важно, — сказала Таппенс.
— Не согласитесь ли вы пройти со мной в маленькую приемную, мистер Пайн? Я хочу кое-что вам сказать.
Ему оставалось только с поклоном подчиниться.
— Наверное, все-таки я. Так вот, я сказал, что это чертовски трудно обеспечить алиби. А она заявила, что раз плюнуть, стоит только немного поднапрячь мозги. Ну, короче, мы сильно поспорили по этому поводу, и в конце она заявила: «Давай на пари. Я устрою такое, какое нельзя будет опровергнуть. Так на что спорим?» «Да на что хочешь», — ответил я, на чем и порешили.
Миссис Честер держалась из последних сил. Как только дверь малой приемной закрылась, она села и расплакалась.
Она чертовски в себе уверена. «Считай, я уже выиграла», — говорит. Я сказал, что рано она радуется. «А вдруг, — говорю, — проиграешь и придется тебе выполнить любое мое желание?». Она только засмеялась. «Азарт, — говорит, — у нашей семьи в крови, так что рискнем».
— Мистер Пайн… мой мальчик… вы должны спасти его! Мы должны спасти его. У меня сердце разрывается!
— И что же? — спросила Таппенс, видя, что мистер Джонс вроде как закончил и теперь умоляюще смотрел на нее.
— Милая леди, как человек посторонний, я…
— Как, вы не понимаете? Это же мой шанс. Единственная возможность заставить такую девушку взглянуть на меня с интересом. Вы не представляете, какая она азартная. Прошлым летом они катались на лодке, и кто-то поспорил, что она не спрыгнет за борт прямо в одежде и не доплывет так до берега. Так она тут же и спрыгнула.
— Нина Вичерли говорит, что вы можете сделать все, что угодно. Она говорит, что я должна полностью довериться вам. Она посоветовала мне все вам рассказать, и вы исправите положение.
— Очень, конечно, любопытно, — ввернул Томми, — но я не совсем уверен, что правильно понял вашу просьбу.
Пайн чертыхнулся про себя, отпустив проклятие в адрес назойливой миссис Вичерли, и покорился своей доле.
— Что ж, давайте обсудим ваше дело, — сказал он. — Девушка, надо полагать?
— Да все очень просто, — воскликнул мистер Монтгомери Джонс. — Вы наверняка постоянно занимаетесь такими вещами. Ну, проверяете алиби и выясняете, настоящее оно или н(?г.
— А-а… Ну, конечно, — согласился Томми. — Сотни раз приходилось.
— Он говорил вам о ней?
— Ну так вот, надо, чтобы за меня это кто-нибудь сделал. Сам я ни черта в таких вещах не смыслю. Надо только, чтобы вы вывели ее на чистую воду и — все в порядке. Я, конечно, понимаю, что для вас это пустая трата времени, но мне это крайне важно, и я готов оплатить все — э-э, как их? — необходимые расходы. Ну, вы понимаете…
— Только вскользь.
— Все в порядке, — сказала Таппенс. — Думаю, мистер Блант охотно возьмется за это дело.
— Возьмусь, возьмусь, — подтвердил Томми. — Весьма необычное дело. Как говорится, свежая струя…
Миссис Честер обрушила на Пайна неистовый поток слов. Девушка была» ужасная «. Она пила, сквернословила, не носила никакой достойной упоминания одежды. Ее сестра жила здесь, на острове, и была замужем за художником-голландцем. Крайне нежелательный вариант. Половина этих художников живет со своими подругами во грехе… Бэзила будто подменили… Он всегда был таким спокойным, так интересовался серьезными вещами… Одно время даже подумывал заняться археологией…
Мистер Монтгомери Джонс издал шумный вздох облегчения, извлек из кармана ком мятых бумажек и, выбрав одну, тщательно ее расправил.
— Ну-ну, — проговорил мистер Паркер Пайн, — природа берет свое.
— Вот оно, — заявил он. — «Посылаю тебе доказательство того, что находилась одновременно в двух разных местах. Итак: я в одиночестве пообедала в ресторанчике „Бон Темпе“ в Сохо, потом отправилась в театр „Дьюк“, после чего поужинала со знакомым, господином Лемаршаном, в „Савое“. Но… Весь этот день я же провела в „Касл-отеле“ в Торки и вернулась в Лондон только на следующее утро. Так что попытайся выяснить, какая история подлинная и откуда взялась вторая».
— Что вы хотите этим сказать?
— Вот, — заключил мистер Монтгомери, — теперь вы знаете, что именно я прошу вас для меня сделать.
— Интерес к серьезным предметам вредит здоровью молодых людей. Они должны до одури влюбляться во всех девушек подряд.
— Очаровательная задачка, — сказал Томми. — Наивно и непосредственно…
— Вот портрет Уны, — сказал мистер Джонс, доставая из кармана фотографию. — Он наверняка вам понадобится.
— Пожалуйста, не шутите, мистер Пайн.
— А как полное имя леди?
— Я совершенно серьезен. Не эта ли юная леди, случайно, вчера пила с вами чай?
— Мисс Уна Дрейк. Живет на Кладжес-стрит, сто восемьдесят.
Он запомнил ее. Запомнил серые фланелевые брюки, багровую косынку, плотно охватывавшую бюст, ярко-алые губы и то обстоятельство, что девушка предпочла чаю коктейль.
— Благодарю вас, — сказал Томми. — Что ж, мистер Джонс, мы расследуем для вас это дело. Надеюсь скоро порадовать вас хорошими новостями.
— Так вы ее видели? Ужас! Такие девушки никогда не приводили Бэзила в восторг.
— Ох, я, знаете, прямо ужасно вам благодарен, — сказал мистер Джонс, вставая и пожимая Томми руку. — Просто гора с плеч.
— Однако вы, кажется, не часто давали ему возможность восторгаться девушками, не так ли?
Проводив клиента и вернувшись в офис, Томми обнаружил, что Таппенс задумчиво рассматривает корешки книг.
— Я?
— Инспектор Френч,[1] - объявила она.
— Ему слишком нравилось ваше общество! Это плохо! Однако я осмелюсь сказать, что он исправится, если вы не станете торопить события.
— Что?
— Вы не понимаете. Он хочет жениться на этой девице, Бетти Грегг. Они обручены.
— Инспектор Френч, разумеется, — повторила Таппенс. — Он всегда проверяет алиби. Я даже помню, как он это делал. Нам нужно везде побывать и все проверить. Сначала будет казаться, что все в порядке. Но когда мы копнем поглубже, сразу же обнаружится нестыковка.
— Дело зашло так далеко?
— Да. Мистер Пайн, вы должны что-то сделать. Спасти моего мальчика от этого губительного брака. Иначе вся его жизнь будет разбита!
— Да, особых проблем здесь вроде быть не должно, — согласился Томми. — Ну, то есть, если заранее знаешь, что одна из историй вымышленная, то дело, считай, наполовину сделано. И это сильно меня тревожит.
— Никто не может разбить жизнь человека, кроме него самого.
— Не вижу, из-за чего здесь вообще можно тревожиться, — удивилась Таппенс.
— А вот жизнь Бэзила будет разбита, — настаивала миссис Честер.
— Из-за девушки, — пояснил Томми. — Может случиться так, что она будет вынуждена выйти за этого молодого человека замуж вне зависимости от того, хочет она этого или нет.
— Я беспокоюсь не о Бэзиле.
— Дорогой, не мели чепухи. Что бы там ни казалось со стороны, в действительности женщины никогда не рискуют по-крупному. Эта особа ни за что бы не позволила втянуть себя в такое пари, не будь совершенно готова выйти за этого приятного, хоть и пустоголового юношу. Но, поверь мне, она сделает это с куда большей охотой и уважением, если он выиграет пари, чем если ей придется выдумывать для него задачку попроще.
— Неужели о девушке?
— Слушай, а есть что-нибудь, чего бы ты не знала? — поинтересовался Томми.
— Нет, я тревожусь за вас. Вы попусту тратите время…
— Нет, — честно призналась Таппенс.
Миссис Честер взглянула на Паркера Пайна в легком замешательстве.
— Ладно, тогда посмотрим, что мы имеем, — вздохнул ее муж, придвигая к себе бумажки. — Сначала фото. Хм… Весьма симпатичная особа — и весьма, надо признать, хорошая фотография. Все четко и легко узнаваемо.
— Как мы живем с двадцати до сорока лет? Мы скованы по рукам и ногам любовными переживаниями. Так и должно быть, ибо это — жизнь. Но затем наступает новый этап. Вы обретаете способность размышлять, наблюдать жизнь, открывать что-то в других людях, верно оценивать себя. Жизнь приобретает смысл. Вы видите ее как нечто единое, а не как отдельные эпизоды, в которых участвуете как актер. Ни мужчина, ни женщина не бывают самими собой, пока им не перевалит за сорок пять лет. Вот когда индивидуальность раскрывает себя наиболее полно.
— Нам потребуются фотографии и других девушек, — заметила Таппенс.
— Заботы о Бэзиле всецело поглощают меня, — сказала миссис Честер. — Он для меня — все.
— Это еще зачем?
— А так быть не должно. Вот за это вы теперь и расплачиваетесь. Любите его как угодно сильно, но помните, что вы не просто мать Бэзила, а личность — Адела Честер.
— Ну как же? — удивилась Таппенс. — Все так делают: показывают официантам четыре-пять разных фотографий, и они выбирают нужную.
— Если жизнь Бэзила будет загублена, у меня сердце разорвется, — сказала мать Бэзила.
— Думаешь, так они и делают? Ну, всегда выбирают именно нужную?
Мистер Пайн взглянул на ее тонкое лицо, на уныло опущенные уголки рта. Адела Честер была милой женщиной, и он не хотел, чтобы она страдала. Он сказал:
— В книжках выбирают именно ее, — заявила Таппенс.
— Что ж, посмотрим, что можно сделать.
— Жаль только, что в жизни обычно бывает по-другому, — вздохнул Томми. Так, что у нас здесь? Ага, лондонский вариант. Обед в «Бон Темпе»:
Бэзил сразу согласился поговорить с мистером Паркером Пайном: ему не терпелось высказать свою точку зрения.
— девятнадцать тридцать. Потом поход в «Дьюк», где давали «Голубые дельфиниумы». Корешок театрального билета прилагается. Далее — ужин в «Савое» с господином Лемаршаном. Наверное, стоит с ним побеседовать, как думаешь?
— Вся эта история — просто чертовщина какая-то. Мама слишком узко мыслит и безнадежно предубеждена. Стоит ей только освободиться от всего этого, и она сразу увидит, какая Бетти славная.
— А что это даст? Если он в деле, то он ее не выдаст. Можно сразу же отбросить все, что бы он ни сказал.
— Ладно, тогда второй вариант, — продолжил Томми. — Двенадцатичасовой поезд с Паддингтона, завтрак в вагон-ресторане, оплаченный счет прилагается. Ночевка в «Касл-отеле». Опять же погашенный счет.
— Ну а Бетти?
— По-моему, все это довольно слабо, — сказала Таппенс — Можно купить билет в театр и не пойти на представление. Девушка спокойно уехала в Торки, а все ее лондонские похождения — сплошная липа.
— Тем лучше: нам же меньше работы, — заметил Томми. — Думаю, никому не повредит, если мы все же потолкуем с господином Лемаршаном.
— Бэзил вздохнул.
Последний оказался персоной весьма легкомысленной. Он ничуть не удивился их появлению.
— Опять Уна что-то натворила, да? — поинтересовался он. — Никогда не знаешь, что выкинет эта девчушка.
— С Бетти дьявольски трудно! Если б она хоть немножко помогла… Я хочу сказать, если бы отказалась хоть на денек от губной помады… Тогда, может, все вышло бы по-другому. Она, похоже, из кожи вон лезет… чтобы выглядеть… э… ну, современной, что ли, когда находится рядом с мамой. Мистер Пайн улыбнулся.
— Насколько я понял, господин Лемаршан, — начал Томми, — вечером прошлого вторника вы ужинали с мисс Дрейк в «Савое»?
— Бетти и мама — два самых дорогих мне человека. Я-то думал, они сразу поладят…
— Точно, — согласился Лемаршан, — я помню, потому что Уна особо напирала на время и даже заставила меня записать его.
И с некоторой гордостью он предъявил страничку записной книжки с датой свидания. «Вторник 19-го. „Савой“. Ужин с Уной».
— Вам еще многому предстоит научиться, молодой человек, — сказал мистер Паркер Пайн..
— А где она была до ужина, вы случайно не знаете?
— Ходила на какое-то идиотское представление, «Розовые пионы» или что-то в таком духе. Полная, по ее словам, чепуха.
— Хорошо бы вам пойти со мной, познакомиться с Бетти и обо всем переговорить.
— Послушайте, господин Лемаршан, э-э… а вы вполне уверены, что ужинали именно с мисс Дрейк?
Господин Лемаршан изумленно посмотрел на Томми.
Мистер Паркер Пайн охотно принял приглашение.
— Конечно. Я же говорю.
Бетти, ее сестра с мужем жили на маленькой ветхой вилле, стоящей поодаль от моря. Весь уклад их жизни отличался освежающей простотой. Обстановка состояла из трех стульев, стола и кроватей. В стену был встроен буфет, в котором хранилось самое необходимое — чашки и тарелки. Муж сестры — Ханс был живым молодым человеком с непокорной светлой шевелюрой, торчавшей во все стороны. Он невероятно быстро тараторил на старомодном английском, расхаживая из угла в угол. Его жена Стелла была изящной белокурой женщиной. У рыжеволосой и веснушчатой Бетти были лукавые глазки, косметики же по сравнению со вчерашним днем, когда Пайн видел ее в «Пинто д\'Оро», заметно поубавилось.
— Ну, может, она просто попросила вас так сказать? — пояснила Таппенс.
Угостив Пайна коктейлем, Бетти подмигнула и сказала:
— И вас втянули в это жуткую войну? Мистер Паркер Пайн кивнул.
— Ну, вообще-то она болтала что-то такое странное. Говорит… как это? «Ты вот думаешь, что сидишь здесь и ужинаешь со мной, Джимми, а на самом-то деле я ужинаю в двухстах милях отсюда, в Девоншире». Как вам нравится? Правда, сейчас многие свихнулись на этих астральных телах.[2] Но самое смешное, что один мой знакомый, Дикки Рис, уверяет, что действительно ее там видел — А кто такой этот мистер Рис?
— На чьей же вы стороне? Вы за юных влюбленных или за всеосуждающую даму?
— Можно задать вам вопрос?
— Да просто один мой приятель. Он как раз гостил в Торки у тети. А та хитрая бестия… Ну, знаете, из таких — вечно собираются помереть, да все никак не соберутся. Ну, вот Дикки и торчал у ее одра, изображая убитого горем племянника. Он мне и говорит: «Видел там эту австралийку — Уну, что ли? Хотел подойти поболтать, да тетя как раз потащила меня знакомить с очередной престарелой красоткой в инвалидной коляске». «А когда это было?» — спрашиваю. «Да во вторник, — говорит, — ближе к вечеру». Я, конечно, сказал ему, что быть того не может, но все-таки странно, правда? Как раз в тот вечер, когда Уна говорила про Девоншир.
— Еще бы!
— Очень странно, — согласился Томми. — А скажите, господин Лемаршан, не было ли тем вечером в «Савое» еще каких-либо ваших знакомых?
— Огландеры были. Прямо за соседним столиком.
— Достаточно ли тактично вы вели себя в этой истории?
— А они знакомы с мисс Дрейк?
— Ну, не так чтобы большие друзья или что-нибудь в этом духе, но друг друга знают.
— Отнюдь, — честно ответила мисс Грегг. — Но эта старая кошка сама меня разозлила (она огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что Бэзил не слышит ее), Эта женщина просто с ума меня сводит. Все эти годы она заставляла Бэзила держаться за свой подол, отчего мужчины, как известно, выглядят придурками. Бэзил-то, конечно, не дурак… И потом, этот ее жуткий снобизм. Истинная леди…
— Ну что ж, господин Лемаршан, если вам действительно нечего больше сообщить нам, мы, пожалуй, откланяемся.
— Быть истинной леди — в этом нет ничего плохого. Разве что немного старомодно в наши дни.
— Или парень прирожденный лжец, — сказал Томми, когда они с Таппенс выбрались на улицу, — или… или он говорит правду.
— Да уж, — растерянно протянула Таппенс. — Я передумала. Похоже, тем вечером Уна была именно в «Савое».
Бетти Грегг вдруг подмигнула:
— Что ж, пойдем теперь в «Бон Темпе», — решил Томми. — Голодным сыщикам явно не мешает перекусить. Только сделаем сначала несколько снимков девушек.
— Вроде как относить чиппендейловские стулья в мансарды во времена королевы Виктории, да? А потом опять извлекать их оттуда и говорить: «Ведь они чудесные, правда?»
Однако здесь они столкнулись с непредвиденными трудностями. Все встреченные ими девушки, будто сговорившись, наотрез отказались позировать перед мнимыми фотографами.
— Ну почему все, что так легко и просто в книжках, настолько трудно в действительности? — пожаловалась Таппенс. — Ты видел, с каким подозрением они на нас смотрели? Интересно, что это, по их мнению, мы собирались делать с их фотографиями? Надо было нам сразу пойти к Джейн.
— Ну нечто в этом роде. Бетти Грегг призадумалась.
Джейн, верная подруга Таппенс, тут же вошла в их положение и разрешила Таппенс, порывшись в комоде, выбрать четыре снимка ее бывших подруг, коих она упрятала с глаз подальше.
Вооружившись этими образчиками женской красоты, они отправились в «Бон Темпе», где их уже поджидали новые трудности и непредвиденные расходы. Томми пришлось давать на чай каждому из официантов, чтобы они только соблаговолили взглянуть на фотографии. Результат превзошел все ожидания. Теперь следствие можно было смело продолжать как минимум в трех направлениях, поскольку именно столько из изображенных на снимках девушек, по глубокому убеждению официантов, обедали у них в прошлый вторник. После чего непревзойденные детективы Бланта вернулись к себе в офис, и Таппенс углубилась в железнодорожный справочник.
— Возможно, вы правы. Буду с вами откровенна. На самом-то деле, меня злит Бэзил с его вечными страхами. Боится, что я произведу плохое впечатление на его мамашу. Это и довело меня до бешенства. Даже сейчас я думаю, что он может бросить меня, если маменька постарается и обработает его хорошенько.
— Так, сначала поезд: отправление с Паддингтона в двенадцать ноль ноль, прибытие в Торки: пятнадцать сорок пять. Этот дружок Лемаршана — как бишь его, Сорго или Маис? — видел ее уже ближе к вечеру.
— Не забывай, мы еще не проверяли слова господина Лемаршана, — перебил ее Томми. — Если, как ты говорила, исходить из того, что он друг мисс Дрейк, он мог просто все это выдумать.
— Мог бы бросить, — ответил мистер Паркер Пайн, — возьмись она за это как надо.
— Ну, найти этого мистера — вспомнила, его зовут Рис — будет нетрудно, сказала Таппенс. — Но у меня предчувствие, что господин Лемаршан говорил нам правду. Я, собственно, не это имела в виду. Вот смотри: Уна Дрейк выезжает из Лондона двенадцатичасовым, снимает в Торки номер в отеле и, может быть, даже успевает распаковать вещи. Потом снова едет на вокзал и прибывает в Лондон как раз, чтобы успеть на ужин в «Савое». Вот, здесь есть подходящий поезд: отправление из Торки в шестнадцать сорок, прибытие в Лондон — двадцать один десять.
— И вы собираетесь подсказать ей, как надо? Вы же знаете: сама она ни за что не додумается. Будет осуждать меня, как прежде, но этим делу не поможешь. Если бы вы ее поддержали… — она закусила губу, и Пайн встретился с ней взглядом. Ее синие глаза смотрели твердо. — Я наслышана о вас, мистер Паркер Пайн. Говорят, вы знаток человеческой природы. Как вы думаете, получится у нас с Бэзилом что-нибудь или нет?
— А дальше? — заинтересовался Томми.
— Я хотел бы задать вам три вопроса.
— А вот дальше, — нахмурилась Таппенс, — все гораздо сложнее. Есть, конечно, еще полночный экспресс, отправляющийся в Торки с Паддингтона, но вряд ли она бы на него успела.
— Тест на совместимость? Что ж, давайте.
— Может, машина?
— Вы спите с закрытым окном или открытым?
— Хм, — с сомнением протянула Таппенс, — почти двести миль.
— С открытым. Я люблю, когда много воздуха.
— Мне говорили, австралийцы водят машину на редкость безрассудно.
— Вам и Бэзилу нравятся одни и те же блюда?
— Даже если так, она вернулась бы в Торки не раньше семи утра.
— Да.
— И незамеченной прокралась бы в свой номер, — подхватил Томми. — Или еще лучше: небрежно подошла бы к портье и заявила: «Мне не спалось, и я всю ночь гуляла по окрестностям. Так что дайте мне, пожалуйста, счет».
— Рано ли вы ложитесь спать?
— Томми, какие мы идиоты! — вскричала вдруг Таппенс. — Да зачем ей вообще возвращаться в Торки? Достаточно просто попросить какого-нибудь знакомого забрать утром вещи и расплатиться. И у нее был бы оплаченный счет с нужной датой.
— Между нами говоря, рановато. В половине одиннадцатого я начинаю зевать, но по утрам бываю полна сил. Разумеется, я не решаюсь в этом признаться.
— Вы должны очень хорошо подходить друг другу, — сказал мистер Паркер Пайн.
— Ну что ж, в целом, думаю, мы выработали весьма здравую гипотезу, подвел итог Томми. — Теперь нужно самим проехаться двенадцатичасовым до Торки и проверить наши блестящие умозаключения.
— Довольно поверхностный тест.
На следующее утро Томми с Таппенс, вооруженные запасом фотографий, с комфортом устроились в купе первого класса и записались на завтрак в вагон-ресторане во вторую очередь.
— Ничуть. Мне известно по крайней мере семь случаев, когда брак непоправимо распадался из-за того, что мужу нравилось засиживаться до полуночи, а жена засыпала в половине десятого, и наоборот.
— Скорее всего, — заметил Томми, — обслуживать нас будет другая смена. Сразу попасть на нужную было бы слишком большой удачей. Похоже, нам придется изрядно покататься в этом поезде, прежде чем мы встретимся с людьми, видевшими мисс Дрейк.
— Жаль, что все не могут быть счастливыми, — сказала Бетти. — И я, и Бэзил с благословения его матери…
Мистер Паркер Пайн кашлянул,
— На редкость утомительное занятие, эти проверки алиби, — вздохнула Таппенс. — Странно: в книгах это отнимает максимум три абзаца. Инспектор Такой-то просто садится в поезд, идет в вагон-ресторан и беседует с официантами, и все в порядке.
— Думаю, это можно было бы устроить, — сказал он.
Однако на этот раз удача улыбнулась молодым детективам. Расспросы официанта, принесшего им счет, показали, что он же работал здесь и в прошлый вторник. Соответственно, был приведен в действие метод, называемый Томми «десятишиллинговым», а Таппенс вытащила на свет Божий подборку фотографий.
Она с сомнением посмотрела на него.
— Мне нужно знать, — объяснил Томми официанту, — завтракала ли здесь в прошлый вторник какая-либо из этих леди?
— А вы меня не дурачите?
И как в лучших детективных рассказах, палец официанта безошибочно остановился на снимке мисс Дрейк.
По выражению лица мистера Паркера Пайна ничего нельзя было понять.
— Да, сэр, вот эту леди я помню. Помню также, что это действительно было во вторник, потому что леди сама привлекла мое внимание к этому факту, подчеркнув, что вторник для нее — самый удачный день недели.
Беседуя с миссис Честер, он успокаивал ее, но не говорил ничего определенного. Помолвка — еще не женитьба. Он отправляется на неделю в Сольер и советует ей избрать уклончивую линию поведения. Пусть молодые люди видят, что она в нерешительности.
— Что ж, пока все идет неплохо, — заявила Таппенс, когда они вернулись в купе. — Думаю, в отеле нам тоже подтвердят, что она действительно снимала там номер. Конечно, доказать, что потом она вернулась в Лондон, будет трудновато, но, может, на станции кто-нибудь ее и вспомнит.
Время в Сольере он провел очень весело, а вернувшись, застал совершенно неожиданную картину. Едва войдя в «Пино д\'Оро», он сразу же увидел миссис Честер и Бетти Грегг. Они вместе пили чай, но Бэзила с ними не было. Миссис Честер осунулась, Бетти выглядела болезненной. Она была почти не накрашена, веки распухли и покраснели, как будто она плакала.
Здесь, однако, им повезло меньше. Расспросив кучу кассиров и всевозможных служащих и раздав с полкроны на предмет завязывания разговора, Томми добился только того, что пара носильщиков вяло ткнули в фотографию, обнаружив в себе смутное воспоминание о том, что некто подобный действительно отправлялся в тот день поездом в шестнадцать сорок до города. К сожалению, тыкали они вовсе не в фотографию Уны Дрейк.
Они дружески приветствовали мистера Паркера Пайна, но ни та, ни другая ни слова не сказали о Бэзиле.
— Что, однако, еще ничего не доказывает, — уверяла Таппенс мужа по дороге к гостинице. — Может, она все-таки ехала этим поездом. Просто ее никто не запомнил.
Вдруг девушка резко вздохнула, как будто ей сделали больно. Мистер Пайн повернул голову. Бэзил Честер поднимался по лестнице, ведущей с моря. С ним была девушка такой экзотической красоты, что захватывало дух: смуглая, с чудесной фигуркой (этого нельзя было не заметить, поскольку весь ее наряд состоял только из бледно-голубой креповой накидки). На лице лежал густой слой пудры цвета охры, губы были накрашены багрово-оранжевой помадой, но грим лишь оттенял ее замечательную красоту. Бэзил, похоже, не в силах был оторвать взгляд от ее личика.
— Она вполне могла уехать и с другой станции, например, из Торрэ, заметил Томми.
— Как ты поздно, Бэзил, — сказал его мать. — Сегодня ты должен был повести Бетти к «Маку».
— Очень может быть, — согласилась Таппенс. — Проверим это после того, как побываем в отеле.
— Это моя вина, — произнесла прекрасная незнакомка, лениво растягивая слова. — Загулялись. Ангелочек, плесни-ка мне чего-нибудь с градусами!