Боюсь, что эти привидения скоро дадут себя знать здесь. Генрик Ибсен. Росмерсхольм
Перед отъездом из Чизуэлл-Хауса Робин попросила разрешения воспользоваться туалетом, и Физзи повела ее по коридору, все еще полыхая гневом на Кинвару.

– Как она смеет! – кипятилась Физзи. – Как она смеет! Дом завещан не ей, а Принглу. – И далее, без паузы: – Пожалуйста, не обращайте внимания на ее инсинуации в адрес Кристофера, она всего лишь провоцировала Торкса, это такая низость, он буквально вне себя.

– А кто такой Кристофер? – спросила Робин.

– Мм… я, право, не знаю, могу ли это обсуждать, – отвечала Физзи, – но ладно уж, если вы не… разумеется, вы с этим никак не связаны. Кинвара просто злобствует. Она имеет в виду сэра Кристофера Бэрроуклаф-Бернса, старинного друга родителей Торкса. Кристофер – чиновник очень высокого ранга. В Форин-Офисе он руководил стажировкой этого юноши, Маллика.

В запущенной умывальной было холодно. Заперев дверь на задвижку, Робин услышала, как Физзи заспешила обратно в гостиную – не иначе как успокаивать разъяренного мужа. Теперь Робин огляделась: голые каменные стены, покрытые облезлой краской, были испещрены мелкими, темными дырочками, из которых тут и там торчали редкие гвозди. Робин предположила, что это Кинвара отдала распоряжение снять многочисленные плексигласовые рамки, нынче сложенные у двери в туалетную комнату. В этом беспорядочном коллаже пестрели семейные фотографии.

Вытерев руки о пропахшее псиной влажное полотенце, Робин опустилась на корточки, чтобы перебрать фотоснимки. Иззи и Физзи в детстве были почти неразличимы, отчего она не могла бы поручиться, которая из сестер делает колесо на крокетной лужайке или гарцует верхом в каком-то загородном манеже, отплясывает в холле перед рождественской елкой или обнимает молодого Джаспера Чизуэлла на лесном пикнике, куда все мужчины съехались в твидовых брюках и дорогих охотничьих куртках.

Зато узнать Фредди по оттопыренной нижней губе, которую он, в отличие от сестер, унаследовал от отца, не составляло труда. В детстве такой же белобрысый, как его племянница и племянники, он мелькал на фото чаще других: малышом сиял в объектив, приготовишкой в новенькой школьной форме хранил каменное выражение лица, подростком ликовал в заляпанной грязью экипировке регбиста.

Робин помедлила, дойдя до группового снимка юных фехтовальщиков в белой форме, с лампасами из миниатюрных британских флагов. В центре группы, поднимая над головой массивный серебряный кубок, улыбался Фредди. С самого края этой радостно-горделивой шеренги жалась понурая, какая-то запуганная девочка, в которой Робин безошибочно узнала Рианнон Уинн, хотя та была старше и худощавее, чем на фотографии, виденной Робин в руках Герайнта Уинна.

Продолжив перебирать картонные подложки, Робин дошла до последней, на которой держался выцветший кадр многолюдного домашнего праздника.

Снимок был сделан в шатре – по всей вероятности, со сцены. Над толпой колыхались надутые гелием синие воздушные шары, образующие число «18». Собравшихся, которых было не менее сотни, явно попросили смотреть в камеру. Робин вгляделась в это изображение и довольно быстро отыскала Фредди в окружении тесной компании обнявшихся парней и девушек, которые сверкали улыбками или хохотали, раскрыв рты. Прошло не менее минуты, пока Робин нашла ту, которую инстинктивно искала: Рианнон Уинн. Худая, бледная, она стояла без улыбки возле стола с напитками. В тени за ее спиной топтались двое парней, но не в выходных костюмах, а в джинсах и футболках. У одного, эффектного длинноволосого брюнета, на футболке было изображение группы Clash.

Достав мобильный, Робин пересняла и фехтовальную сборную, и эпизоды восемнадцатилетия, аккуратно сложила плексигласовые рамки в прежнем порядке и вышла.

Вначале ей показалось, что в бесшумном холле никого нет. Но потом она заметила Рафаэля, который, сложив руки на груди, прислонялся к небольшому консольному столику.

– Ну что ж, до свидания, – сказала она, идя к выходу.

– Задержись на минутку.

Робин помедлила; оттолкнувшись от столика, Рафаэль подошел к ней:

– Знаешь, я на тебя очень зол.

– Могу себе представить, – спокойно ответила Робин, – но я лишь выполняла работу, для которой меня, собственно, и нанял твой отец.

Он подступил еще ближе и остановился под свисающим с потолка стеклянным фонарем, в котором не хватало половины лампочек.

– Да ты, я вижу, на этом деле собаку съела? Запросто втираешься к людям в доверие?

– Такая работа, – бросила Робин.

– Ты замужем, – отметил он, взглянув на ее безымянный палец.

– Да.

– Мужа зовут Тим?

– Нет… никакого Тима не существует.

– Неужели ты замужем за этим? – быстро проговорил Рафаэль, указывая пальцем куда-то за дверь.

– Нет. Мы просто вместе работаем.

– А сейчас у тебя прорезался исконный говор, – заметил Рафаэль. – Йоркширский.

– Да. – Робин не стала спорить. – Все верно.

Она ждала, что он бросит ей какое-нибудь оскорбление. Черные глаза-маслины обшарили ее лицо; Рафаэль только покачал головой.

– Нравится мне твой голос, но имечко Венеция тебе больше подходит. Наводит на мысли о маскарадных оргиях.

Он отвернулся и зашагал по коридору, а Робин поспешила выскочить на солнечный свет и наткнулась на Страйка, который, как она предполагала, будет сидеть в «лендровере» и нетерпеливо дожидаться ее возвращения.

Но нет. Он все еще стоял у машины, а Иззи, чуть ли не прижимаясь к нему вплотную, что-то быстро говорила приглушенным голосом. Заслышав сзади шорох гравия, Иззи отпрянула – как показалось Робин, с немного виноватым, смущенным видом.

– Как чудесно, что мы снова встретились, – зачастила Иззи, расцеловав Робин в обе щеки, как будто та просто заезжала в гости. – Ну, ты мне позвонишь, да? – обратилась она к Страйку.

– Да, буду держать тебя в курсе, – сказал он, направляясь к пассажирскому месту.

Пока Робин разворачивалась, они молчали. Иззи махала им вслед. На повороте Страйк в знак прощания поднял из окна руку, и фигура Иззи, какая-то жалкая в широком платье-рубашке, исчезла из виду.

Чтобы не потревожить норовистых лошадей, Робин вела машину с черепашьей скоростью. По левую сторону дороги Страйк не смог найти глазами раненого жеребца, но, невзирая на все предосторожности Робин, от дребезжания старого автомобиля одинокий вороной конь снова поднялся на дыбы.

– Интересно, – заговорил Страйк, наблюдая, как брыкается и мечется растревоженное животное, – кто при виде такой сцены первым подумал: «Надо бы сесть верхом»?

– Есть старая поговорка… – сказала Робин, старательно огибая самые опасные выбоины. – «Лошадь – зеркало хозяина». Вообще-то, принято думать, что на своих владельцев похожи собаки, но, по-моему, к лошадям это относится даже в большей степени.

– В том смысле, что Кинвара постоянно напряжена и вскидывается от малейшей подначки? Да, очень похоже. Здесь направо. Хочу взглянуть на Стеда-коттедж.

Через пару минут Страйк скомандовал:

– Сюда. Вверх.

Подъездная дорожка, ведущая к Стеда-коттеджу, настолько заросла, что в первый раз Робин ее проскочила. Вела дорожка в лесную чащу, примыкающую к угодьям Чизуэлл-Хауса, но через считаные метры стала вовсе непроходимой. Заглушив движок, Робин про себя забеспокоилась, как Страйк преодолеет этот засыпанный прелыми листьями подъем, утопающий в крапиве и колючих кустах ежевики, но тот уже выбирался из автомобиля, и она, захлопнув за собой водительскую дверцу, последовала за ним.

Под ногами было скользко, а древесные кроны сплетались так плотно, что дорога оставалась в вечной полутьме и сырости. В ноздри бил острый запах перегноя, а воздух, как живой, шуршал от движения птиц и мелких лесных тварей, которых спугнуло грубое вторжение чужаков.

– Так, – выдохнул Страйк, продираясь сквозь бурьян и кустарник. – Кристофер Бэрроуклаф-Бернс. Новое имя.

– Отнюдь, – возразила Робин.

Усмехнувшись, Страйк покосился в ее сторону и тут же споткнулся о корягу и не потерял равновесие только ценой переноса всей своей массы на протезированную ногу.

– Черт… не думал, что ты вспомнишь.

– «Кристофер ничего не обещал по поводу фотографий», – бойко процитировала Робин. – Это чиновник, который был наставником Аамира Маллика в МИДе. Я только что узнала от Физзи.

– Возвращаемся к «человеку ваших привычек», да?

Некоторое время оба молчали: под ногами был предательский участок тропы, а ветки розгами впивались в одежду и плоть. Бледную кожу Робин испещрили зеленые солнечные пятна, отфильтрованные листвой.

– С Рафаэлем пообщалась после моего ухода?

– А… вообще-то, да. – Робин слегка засмущалась. – Он вышел из гостиной, когда я возвращалась из тубзика.

– Я так и думал, что он не упустит шанса с тобой полюбезничать, – сказал Страйк.

– Да нет, это не то, что ты думаешь, – покривила душой Робин, памятуя о реплике насчет маскарадных оргий. – А Иззи шепнула тебе что-нибудь интересное?

Страйка так позабавила эта пикировка, что он оторвал взгляд от тропы и не заметил осклизлого пня. Споткнувшись еще раз, он ухватился за древесный ствол, увитый плетью какого-то колючего растения.

– Зараза!..

– Тебе не надо?..

– Я в порядке, – отрезал он, злясь на себя и разглядывая свою ладонь, а потом принялся зубами вытаскивать из нее шипы.

У него за спиной раздался треск дерева: Робин разломала пополам упавший сук, чтобы получилось грубое подобие трости.

– Держи.

– Мне не… – начал он, но, заметив ее непреклонное выражение, сдался. – Спасибо.

Они двинулись дальше; идти, опираясь на палку, было куда легче, но Страйк не хотел в этом признаваться.

– Иззи всего-навсего пыталась меня убедить, что Кинвара, отправив Чизуэлла на тот свет между шестью и семью часами утра, вполне могла тайком вернуться в Оксфордшир. Не знаю, понимает ли она, что каждый этап передвижения Кинвары от Эбери-стрит и дальше может быть подтвержден многочисленными свидетелями. Вероятно, полиция еще плотно не работала с этой семейкой, но, мне кажется, если невиновность Кинвары будет доказана, то Иззи начнет говорить, что мачеха действовала руками наемного убийцы. А как ты расцениваешь сегодняшние выпады Рафаэля?

– Знаешь, – Робин обошла заросли крапивы, – я даже не могу его винить за нападки на Торквила.

– И правильно, – согласился Страйк. – Думаю, старина Торкс и меня бы достал.

– Рафаэль, похоже, очень зол на отца, ты заметил? Его никто не тянул за язык рассказывать, как Чизуэлл разделался с той кобылой. У меня было впечатление, что он из кожи вон лезет, лишь бы изобразить отца этаким…

– …подлюгой, – подхватил Страйк. – Вбил себе в голову, что Чизуэлл выкрал у Кинвары таблетки по злобе. Странный какой-то эпизод. А почему ты так заинтересовалась этими таблетками?

– По-моему, их очень сложно увязать с Чизуэллом.

– Верно подмечено. Похоже, никто другой не задавал вопросов на эту тему. Итак, что скажет наш психолог о стремлении Рафаэля очернить покойного отца?

Улыбнувшись такому обращению, Робин, как всегда, покачала головой. Она, как было хорошо известно Страйку, бросила университет, недоучившись на психологическом.

– Нет, кроме шуток. – Страйк поморщился, когда протез заскользил по опавшим листьям; хорошо, что в руке была палка. – Дьявольщина… продолжай, продолжай. С какой стати, по-твоему, он все время пинает Чизуэлла?

– Мне кажется, им движут обида и злость. – Робин тщательно взвешивала слова. – Когда я ходила в палату общин, он мне говорил, что у них с отцом впервые наметилось потепление, а теперь, со смертью Чизуэлла, у него больше нет возможности закрепить эти отношения. С чем он остался? Из завещания вычеркнут, настоящей отцовской заботы так и не узнал. Чизуэлл держался с ним непоследовательно. Когда запивал и впадал в депрессию, тянулся вроде бы к сыну, а в остальных случаях обращался с ним по-хамски. Впрочем, справедливости ради должна сказать, что при мне Чизуэлл ни с кем не обращался по-человечески, разве что…

Робин осеклась.

– Договаривай, – поторопил Страйк.

– Если честно, я собиралась сказать, что министр по-человечески обращался со мной, да и то лишь в тот день, когда я разузнала насчет проблем в «Равных правилах игры».

– Тогда он предложил тебе работу?

– Да, и добавил, что у меня появится новое задание, когда я разделаюсь с Уинном и Найтом.

– Прямо так и сказал? – с любопытством переспросил Страйк. – Впервые слышу.

– Неужели я не рассказывала? Наверное, забыла.

И одновременно со Страйком вспомнила, как он неделю отлеживался у Лорелеи, а потом часами напролет сидел у больничной койки Джека.

– Я зашла к нему в кабинет – об этом точно рассказывала – и услышала его телефонный разговор с какой-то гостиницей насчет потерянного зажима для денег. Ранее принадлежавшего Фредди. Когда Чизуэлл повесил трубку, я рассказывала ему про «Равные правила игры» – таким счастливым я его не видела ни до, ни после. «Раз за разом они себя выдают» – так он сказал.

– Интересно. – У Страйка перехватило горло – боль в ноге становилась невыносимой. – Значит, Рафаэль, по-твоему, бесится из-за потери наследства?

Робин, которой в голосе Страйка почудились саркастические нотки, ответила:

– Дело не только в деньгах…

– Многие так говорят, – хмыкнул он. – Дело не в деньгах, но и в деньгах тоже. Ведь что такое деньги? Свобода, безопасность, удовольствия, шанс начать сызнова… Сдается мне, из Рафаэля еще немало можно вытянуть, и, думаю, заняться этим нужно тебе.

– Что еще он способен нам рассказать?

– Хотелось бы понять, зачем ему звонил Чизуэлл, прежде чем у того на голове оказался полиэтиленовый пакет. – Страйк еле терпел боль. – Я здесь не вижу смысла: если даже Чизуэлл собирался наложить на себя руки, он не мог не понимать, что есть люди, куда более подходящие для того, чтобы составить компанию Кинваре, чем ее ненавистный пасынок, который к тому же находится за много миль от нее – в Лондоне. А если мы имеем дело с убийством, – продолжал Страйк, – то этот звонок становится еще более бессмысленным. Чего-то нам недоговаривают… ох… слава тебе господи.

В открывшейся впереди прогалине показался Стеда-коттедж. Сад, обнесенный сломанным забором, больше походил на чащобу. Приземистое строение из темного камня знало лучшие времена: в крыше зияла дыра, почти все оконные стекла потрескались.

– Присядь, – посоветовала Робин, указывая на толстый ствол поваленного дерева сразу за забором, и Страйк послушался, а она пробилась к входной двери и толкнула ее плечом, но дверь оказалась заперта.

Передвигаясь по колено в траве, она заглянула в грязные окна. В пустых комнатах лежал слой пыли. Единственное напоминание о предыдущем жильце нашлось в кухне, где на замызганной столешнице одиноко стояла кружка с портретом Джонни Кэша.

– Похоже, дом не один год пустует и никто его не облюбовал, – сообщила она Страйку, появляясь с другой стороны лачуги.

Страйк, только что затянувшийся сигаретой, не отвечал. Он смотрел на окаймленный деревьями котлован размером метров шесть на шесть, поросший крапивой, чертополохом и высоким бурьяном.

– Как по-твоему, это можно назвать ложбиной?

Робин заглянула в чашеобразное углубление.

– Я так скажу: это больше похоже на ложбину, чем все остальное, что попалось нам по дороге.

– «Но закопали его… ее… не там. А в ложбине, у папиного дома», – процитировал Страйк.

– Я слазаю, посмотрю, – сказала Робин. – Жди меня здесь.

– Нет. – Страйк поднял руку, чтобы ее остановить. – Там ты ничего не найдешь…

Но Робин уже съезжала по крутому склону «ложбины», разрывая джинсы колючками.

Передвигаться по дну было непросто. Крапива доходила почти до пояса, и Робин пришлось поднять руки, чтобы избежать царапин и волдырей. Болиголов и репейник испещрили зелень белыми и желтоватыми точками. При каждом шаге ноги натыкались на длинные колючие побеги шиповника.

– Осторожней там, – мучимый собственным бессилием, сказал ей Страйк, глядя, как она продирается сквозь колючки.

– Да все нормально, – ответила Робин, пытаясь разглядеть почву под буйной растительностью.

Если котлован и хранил какие-то тайны, то он давно порос бурьяном, и вести здесь раскопки было бы очень трудно. Так она и доложила Страйку, приподнимая спутанные ветви ежевики.

– Вряд ли Кинвара очень обрадуется, если мы начнем тут раскопки, – заметил Страйк, а сам вспомнил слова Билли: «Мне она не разрешила копать, а вам разрешит».

– Постой-ка. – В голосе Робин зазвучала тревога.

Прекрасно понимая, что она ничего не могла там найти, Страйк все же напрягся:

– Что такое?

– Пока не знаю, – ответила Робин, вертя головой так и этак, чтобы получше разглядеть то, что скрывала жирная плашка крапивы в самом центре ложбины. – Боже мой.

– Что такое? – повторил Страйк. Даже сверху он не мог ничего разглядеть в этих зарослях. – Что ты там увидела?

– Сама не знаю… Может, показалось… – заколебалась она. – У тебя, случайно, перчаток с собой нет?

– Нет. Робин, прекрати…

Но она уже, как могла, с поднятыми руками примяла подошвами крапиву, а потом на глазах у Страйка наклонилась и стала вытаскивать что-то из земли. Выпрямившись, она замерла, склонив рыжевато-золотистую голову над своей находкой, и Страйк нетерпеливо окликнул:

– Ну что там?

Робин подняла бледное на фоне темной зелени лицо и протянула в сторону Страйка небольшой деревянный крест.

– Нет-нет, стой там, – приказала она, когда Страйк машинально двинулся к обрывистому краю, чтобы помочь ей выбраться. – Я сама.

Несмотря на все предосторожности, она покрылась царапинами и волдырями, а потому решила, что теперь уже можно об этом не думать, и стала решительно карабкаться вверх, цепляясь за растительность на крутом склоне, пока не дотянулась до руки Страйка, который вытащил Робин на поверхность.

– Спасибо. – Она едва переводила дыхание. – Похоже, эту штуку много лет назад там воткнули, – сказала Робин, счищая землю с заостренной нижней части.

Отсыревшая древесина пошла пятнами.

– Тут какая-то надпись. – Страйк забрал у нее крест и, прищурившись, стал изучать склизкую поверхность.

– Где? – удивилась Робин.

Когда они стояли так близко, ее волосы щекотали ему лицо. Надпись, давно размытая дождями и росой, была, похоже, в свое время сделана фломастером.

– Почерк вроде бы детский, – тихо сказала Робин.

– Первая буква «с», – разглядел Страйк, а на конце… как ты считаешь?.. не то «н», не то «и».

– Не знаю, – прошептала Робин.

Они стояли, изучая этот крест, пока их не вывел из раздумий далекий гулкий лай норфолк-терьера Рэттенбери.

– Мы пока еще в усадьбе Кинвары, – нервно напомнила Робин.

– Угу. – Цепко держа крест, Страйк с зубовным скрежетом похромал под гору той же дорогой. – Заедем в какой-нибудь паб. Жрать охота – умираю.

44

…но на этом свете столько разных белых коней, мадам Хельсет… Генрик Ибсен. Росмерсхольм
– Надо полагать, – сказала Робин, когда они держали путь к деревне, – торчащий из земли крест совсем не обязательно указывает на место захоронения.

– Тоже верно, – отозвался Страйк, который при возвращении по предательской лесной подстилке собрал в кулак всю свою волю, чтобы не материться, – но наводит на размышления, правда?

Робин не ответила. Руки, держащие руль, саднило и жгло от крапивных волдырей.

Деревенский постоялый двор, который они увидели минут через пять, словно сошел со старой английской открытки: обшитые тесом белые стены, освинцованные рамы эркерных окон, островки мха на шиферной крыше, плетистые розы вокруг дверного наличника. Картину довершал вид пивного дворика со столами под тентами от солнца.

– Ну это уже глюки, – пробормотал Страйк, который положил крест на приборную доску и теперь выбирался из машины, не сводя глаз с постройки.

– Ты о чем? – Робин обошла машину сзади и остановилась рядом с ним.

– Название: «Белая лошадь».

– Вдобавок к той, что на холме, – заметила Робин, когда они переходили через дорогу. – Посмотри на указатель.

К деревянному столбику крепилась доска с изображением странной меловой фигуры, которую они уже видели.

– Паб, где я впервые встретился с Джимми Найтом, тоже назывался «Белая лошадь», – припомнил Страйк.

– «Белая лошадь», – сказала Робин, когда они поднимались по ступеням в пивной дворик и Страйк хромал сильнее обычного, – входит в десятку самых популярных названий питейных заведений Британии. В какой-то статье писали. Ой, смотри, вот там люди уходят, занимай столик, я все принесу.

В пабе с низкими потолками было оживленно. Первым делом Робин отыскала глазами указатель на женский туалет, где сбросила куртку, завязала рукава вокруг пояса и вымыла зудящие руки. Только сейчас она пожалела, что на обратном пути от Стеда-коттеджа не набрала листьев подорожника, но тогда ей было не до того: Страйк дважды чудом не упал, когда ковылял вниз по скользкой тропе, опираясь на палку, которую она выломала для него в лесу, злился на себя и яростно пресекал любую помощь.

Зеркало подсказало Робин, что она, взлохмаченная и заляпанная грязью, разительно отличается от благопристойных пожилых завсегдатаев, виденных ею в баре, но она слишком торопилась присоединиться к Страйку для обсуждения утренних событий, а потому лишь небрежно провела щеткой по волосам, стерла с шеи зеленое пятно и пошла занимать очередь за пивом.

– Твое здоровье, Робин, – с чувством произнес Страйк, когда она поставила перед ним пинту «Уилтшир голд» и придвинула к себе меню. – О-о-о, хорошо-то как, – выдохнул он после первого глотка. – А самое популярное какое?

– Что-что, прости?

– Самое популярное название питейного заведения. Ты сказала, что «Белая лошадь» входит в десятку.

– Ах да… Либо «Красный лев», либо «Корона» – не помню, какое-то из этих двух.

– Мое придворное называлось «Виктория», – мечтательно выговорил Страйк.

В Корнуолле он не был два года. Сейчас перед его мысленным взором возник местный паб – приземистое здание из побеленного корнуолльского камня, а рядом ступеньки, ведущие к бухте. В этом пабе он впервые исхитрился получить пиво без предъявления документа; в ту пору ему было шестнадцать, и мать в очередной бурный период своей жизни спихнула его на месяц дяде с тетушкой.

– А наше – «Гнедая лошадь», – сказала Робин.

Перед ней тоже мелькнуло внезапное видение паба, который она про себя именовала не иначе как домашним: такой же белый, он стоял на улочке, которая вела к рыночной площади Мэссема. Именно там они с друзьями отмечали ее блестящее окончание школы; именно в тот вечер у нее вышла глупая ссора с Мэтью, он ушел, а она, вместо того чтобы побежать за ним, осталась в компании друзей.

– Что еще за «гнедая»? – спросил Страйк, который наполовину осушил высокий стакан и теперь блаженствовал, грея на солнце больную ногу. – Почему не сказать попросту: «коричневая»?

– Ну, бывают, наверное, и коричневые лошади, – ответила Робин, – но гнедая – это не совсем то. У нее должна быть чернь: ноги, грива и хвост.

– А какой масти был твой пони – Ангус, что ли, его звали?

– Как ты только помнишь? – удивилась Робин.

– Сам не знаю, – ответил Страйк. – Ты ведь тоже помнишь названия пабов. Какие-то вещи застревают в памяти, вот и все.

– Он был серый.

– Читай «белый». Это все заумь – чтобы дурить безлошадный плебс, ты согласна?

– Нет, – посмеялась Робин. – У серой лошади под белым волосяным покровом черная кожа. А чисто белые…

– …долго не живут, – сказал Страйк в тот момент, когда к ним подошла официантка.

Заказав себе гамбургер, Страйк закурил следующую сигарету и, когда никотин добрался до мозга, испытал чувство, близкое к эйфории. Пинта пива, жаркий августовский день, достойно оплачиваемая работа, близкое утоление голода и сидящая напротив Робин, с которой наладилась дружба – пусть не до того уровня, который предшествовал ее медовому месяцу, но до вполне приемлемого, единственно возможного, коль скоро она теперь замужем. В данный момент, в этом солнечном пивном дворике, невзирая на боль в ноге и нерешенные проблемы в отношениях с Лорелеей, жизнь виделась ему простой и безоблачной.

– Групповой опрос – неблагодарное дело, – сказал он, выдыхая дым в сторону от Робин, – но сегодня среди Чизуэллов обнаружились любопытные разнонаправленные течения, согласна? Я собираюсь еще поработать над Иззи. Мне кажется, в отсутствие родни она станет более откровенной.

«Иззи только и ждет, чтобы ты над ней поработал», – сказала про себя Робин, доставая мобильный.

– Хочу тебе кое-что показать. Вот, полюбуйся.

Она открыла фотографии с дня рождения Фредди Чизуэлла.

– Вот это, – Робин указала на бледное, несчастное девичье лицо, – Рианнон Уинн. Она была в числе приглашенных на его восемнадцатилетие. Оказывается, – она перешла на одно изображение назад, к групповому снимку ребят в белой фехтовальной форме, – они одновременно выступали за молодежную сборную Британии.

– Господи, ну конечно… – Страйк забрал у нее телефон. – Шпага… шпага с Эбери-стрит. Она принадлежала Фредди!

– Ну конечно! – эхом отозвалась Робин, ругая себя, что не додумалась раньше.

– Фото, скорее всего, сделано незадолго до самоубийства Рианнон. – Страйк пристально вглядывался в жалкую фигурку среди общего веселья. – А тут… чтоб я сдох… у нее за спиной – это ведь Джимми Найт. Что его привело на праздник золотой молодежи?

– Бесплатная выпивка? – предположила Робин.

Страйк хмыкнул, возвращая ей телефон.

– Иногда самый очевидный ответ – самый правильный. Это мне почудилось, что Иззи как-то стушевалась, когда разговор зашел про юношеские сексапильные чары Джимми?

– Нет, не почудилось, – сказала Робин. – Я тоже заметила.

– Кстати, никто не просит, чтобы мы потолковали со старыми дружками Джимми – братьями Бутчер.

– Потому что им известно больше, чем тому семейству, на которое работает их сестра?

Потягивая пиво, Страйк мысленно вернулся к первому разговору с Чизуэллом.

– Если верить Чизуэллу, в том, за что его шантажировали, были замешаны и другие люди, которым выгодно помалкивать. У них слишком многое поставлено на карту.

Достав блокнот, он стал расшифровывать собственный угловатый, неразборчивый почерк, а Робин под приглушенный людской гомон наслаждалась уютом пивного дворика. Рядом лениво жужжала пчела, напоминая ей о той лавандовой дорожке близ «Le Manoir aux Quat’Saisons», где они с Мэтью останавливались в первую годовщину свадьбы. Но лучше было не сравнивать тот момент с нынешним.

– Что, если, – начал Страйк, постукивая ручкой по открытому блокноту, – братья Бутчер по просьбе Джимми согласились порезать лошадей, пока сам он был в Лондоне? Мне всегда казалось, что для таких дел у него были местные сообщники. Но пусть Иззи сперва вытянет из них координаты Тиган, а потом уж подключимся мы. Не люблю без особой необходимости волновать клиентов.

– Это правильно, – согласилась Робин, – а я вот подумала… не встречался ли с ними Джимми, когда приезжал сюда на розыски Билли?

– Вполне возможно, – сказал Страйк, покивав своим заметкам. – Любопытная мысль, да. Если судить по разговору Джимми и Флик на том марше протеста, они оба знали, где находится Билли. И собирались его проведать, но тут у меня лопнуло сухожилие. А теперь они его опять упустили… Знаешь, я бы много дал, чтобы найти Билли. С него все началось, а мы до сих пор…

Он прервался, когда им подали обед: для него – бургер и сверху сыр с синей плесенью, для Робин – суп чили.

– «Мы до сих пор…» – что? – напомнила Робин, когда барменша отошла.

– …ни на шаг не приблизились, – продолжил Страйк, – к ответу на вопрос о детоубийстве. Мне не хотелось расспрашивать Чизуэллов о Сьюки Льюис, по крайней мере сейчас. Пока лучше делать вид, что меня интересует исключительно смерть Чизуэлла.

Он откусил огромный кусок бургера и перевел блуждающий взгляд на дорогу. Умяв половину своего обеда, Страйк вновь обратился к записям.

– Планы на ближайшее время, – объявил он, опять взявшись за ручку. – Надо найти приходящую домработницу, которую уволил Джаспер Чизуэлл. Какое-то время в ее распоряжении был ключ, и она, вероятно, сможет рассказать, как и когда в дом попал гелий. Надеюсь, Иззи по нашей просьбе разыщет Тиган Бутчер, а та опишет утренний приезд Рафаэля, потому что его рассказ мне все еще подозрителен. Братьев Тиган пока тревожить не будем, потому что Чизуэлл явно не хотел, чтобы мы их трясли, но я, возможно, постараюсь переговорить с Генри Драммондом, галеристом.

– О чем конкретно? – спросила Робин.

– Он был старинным другом Чизуэлла, да еще оказал ему большую услугу, взяв на работу Рафаэля. Должно быть, отношения у них были довольно тесными. Как знать, может, Чизуэлл и рассказал ему, за что подвергался шантажу. Кроме того, он дозванивался Чизуэллу рано утром в день его смерти. Хотелось бы узнать, с какой целью. Далее: ты прощупаешь Флик в этой сувенирной лавке, Барклай продолжит пасти Джимми и Флик, а мне остаются Герайнт Уинн и Аамир Маллик.

– На контакт с тобой они не пойдут, – быстро сказала Робин. – Никогда.

– На что спорим?

– Ставлю десятку, что не пойдут.

– Ну, знаешь, я тебе столько не плачу, чтобы десятками разбрасываться, – сказал Страйк. – Поставишь мне пинту пива.

Страйк оплатил счет, и они направились к машине; Робин втайне жалела, что им больше никуда не нужно ехать, – ее угнетала перспектива возвращения на Олбери-стрит.

– Давай, может, обратно поедем по трассе Эм-сорок, – предложил Страйк. – На Эм-четыре какая-то авария.

– Давай, – согласилась Робин.

Этот маршрут вел мимо «Le Manoir aux Quat’Saisons». Сдавая задним ходом с парковки, Робин вспомнила о полученных от Мэтью сообщениях. Он заявил, что это рабочая переписка, но Робин не припоминала, чтобы он когда-нибудь связывался со своей конторой в выходные. Наоборот, он вечно брюзжал, что у Робин ненормированный рабочий день, который перетекает в субботу и в воскресенье, тогда как у него все четко.

– Что? – переспросила она, сообразив, что к ней обращается Страйк.

– Говорю: есть поверье, что они приносят беду, это так? – повторил Страйк.

– Кто?

– Белые лошади. Есть даже какая-то пьеса, где белые кони выступают предвестниками смерти[38].

– Насчет пьесы не знаю, – ответила Робин, переключая передачу. – Но в Откровении Иоанна Богослова смерть является на белом коне.

– На бледном коне[39], – поправил Страйк и опустил оконное стекло, чтобы покурить.

– Педант.

– Сказала женщина, которая отказывается называть бурую лошадь «бурой».

Он взял в руки грязный деревянный крест, который скользил туда-сюда по приборной доске. Робин смотрела перед собой, намеренно фокусируя взгляд на любых приметах местности, которые могли бы заслонить зримый образ, посетивший ее при виде этой находки, прятавшейся в толстых корнях крапивы: образ младенца, гниющего в земле на дне лесной ложбины и забытого всеми, кроме одного человека, прослывшего безумцем.

45

Мне необходимо выйти из фальшивого, двусмысленного положения. Генрик Ибсен. Росмерсхольм
На следующее утро Страйк болью расплачивался за поход через лес в имении Чизуэлл-Хаус. Ему до того не хотелось вылезать из постели, топать вниз по лестнице и в воскресный день приниматься за работу, что пришлось напомнить себе, по примеру героя Хаймана Рота в одном из его любимых фильмов: никто не навязывал ему эту профессию. Частный сыск, подобно мафии, подчас требовал от человека невозможного. В ожидании побед приходилось мириться со всяческими привходящими обстоятельствами.

Ведь у него в свое время был выбор. Никто его не гнал из армии, даже когда он лишился половины ноги. Знакомые знакомых предлагали самые разные варианты, от управленческих должностей в охранных предприятиях до делового партнерства, но в нем сидела неистребимая жажда расследовать, разгадывать, восстанавливать порядок в нравственной вселенной. И если бумажная волокита, наем и увольнение подчиненных, привередливые клиенты не доставляли ему особой радости, то долгие рабочие часы, физические неудобства и элементы риска, связанные с этой работой, он принимал стоически, а иногда и не без удовольствия. Так что сейчас оставалось принять душ, надеть протез и сонно, через боль спуститься по лестнице, вспоминая слова зятя, Грега, о том, что конечной целью сыскной деятельности должно быть кресло начальника и руководство теми, кого, в буквальном смысле слова, кормят ноги.

Когда Страйк сел за компьютер Робин, мысли его переметнулись к ней. Он ни разу не задал ей вопроса о ее собственных амбициях в отношении агентства, так как полагал – вероятно, с долей самонадеянности, – что они совпадают с его помыслами: сколотить солидный банковский счет, чтобы обеспечить им обоим приличный доход, и браться только за самые интересные дела, без страха потерять все, если отвалится один клиент. А ведь, может статься, Робин ожидала разговора именно в таком ключе, который задал Грег? Страйк попытался представить, какой будет ее реакция, если предложить ей сесть на издающий непристойные звуки диван и посмотреть компьютерную презентацию насчет долгосрочных целей и вариантов брендинга.

Но мысли о Робин с началом работы каким-то образом трансформировались в думы о Шарлотте. Он вспомнил, как проходили дни, когда ему требовалось без помех несколько часов кряду посидеть за компьютером. Шарлотта либо уходила в неизвестном направлении, да еще напускала туману, либо под надуманным предлогом стремилась прервать его поиск, либо затевала ссору, которая напрочь выбивала его из колеи, отнимая драгоценное время. Но сейчас он отдавал себе отчет в том, что эти запутанные, изматывающие отношения не дают ему покоя по той причине, что Шарлотта с момента их случайной встречи в Ланкастер-Хаусе то исчезает для него, то появляется вновь, как кошка, которая гуляет сама по себе.

По итогам без малого восьми часов рабочего времени, семи чашек кофе, трех походов в сортир, четырех сэндвичей с сыром, трех пакетов чипсов, одного яблока и двадцати двух выкуренных сигарет Страйк дистанционно оплатил своим подчиненным накладные расходы, проверил, что все счета поступили в бухгалтерскую фирму, проштудировал отчеты Хатчинса по Врачу-Ловкачу и перебрал на просторах киберпространства нескольких субъектов с именем Аамир Маллик в поисках единственного, кто сейчас требовался ему для беседы. К семнадцати часам тот вроде бы обнаружился, но прикрепленная аватарка была очень далека от описаний «красавчика», найденных в скрытом электронном сообщении, а потому Страйк решил отправить на адрес Робин скопированные изображения из Google Images, чтобы она подтвердила, действительно ли это тот Маллик, который ему нужен. Потягиваясь и зевая, он прослушал соло на барабане вместе с покупателем, зашедшим в музыкальный магазин на Денмарк-стрит. Теперь можно было вернуться в мансарду и посмотреть ежедневный выпуск наиболее ярких событий олимпийской программы, включая рекорд Усейна Болта[40] на стометровке. Он уже собирался закрыть компьютер, когда короткое «динь» сигнализировало о поступлении нового сообщения от Lorelei@VintageVamps.com с незатейливой темой: «Ты и я».

Страйк потер глаза, как будто вид нового письма вызвал у него временную потерю зрения. Но нет: оно по-прежнему чернело на верхней строке ящика «Входящие».

– Чтоб тебе… – пробормотал он, но решил не откладывать худшее и кликнул, чтобы просмотреть текст.

Сообщение, растянувшееся почти на тысячу слов, было, по всей видимости, тщательно отредактировано. В нем последовательно препарировался характер Страйка, и эта часть смахивала на выписку из истории болезни пациента психиатрической лечебницы, не безнадежного, но нуждающегося в срочной медицинской помощи. Согласно данным Лорелеи, Корморан Страйк, страдающий глубоким расстройством психики и поведенческими отклонениями, преграждал путь собственному счастью. Он причинял мучения другим вследствие своей двуличной эмоциональной стратегии. Не познавший за всю свою жизнь здоровых человеческих отношений, он уклонился от таковых, когда они стали возможны. Заботу со стороны других лиц он всегда принимал как данность, но, вероятно, еще способен оценить в критической ситуации, когда, упав ниже плинтуса, будет прозябать в одиночестве, никем не любимый и раздираемый сожалениями о прошлом.

За этим пророчеством следовало описание душевных исканий и сомнений Лорелеи, которые предшествовали отправке этого письма, а ведь можно было попросту сообщить, что их отношения, не скрепленные никакими обязательствами, подошли к концу. В заключение Лорелея указала, что только честность по отношению к нему заставила ее в письменном виде объяснить, почему она – а следовательно, и любая другая женщина – не согласится иметь с ним ничего общего, пока он не пересмотрит своего поведения. Она просила его внимательно прочесть и как следует обдумать все вышесказанное, «поскольку содержание этого письма продиктовано не гневом, но печалью», а затем назначить время и место следующей встречи, дабы сообща решить, достаточно ли он ценит эти отношения, «чтобы сделать попытку направить их в иное русло».

Страйк еще долго сидел перед монитором, но не потому, что продумывал ответ, а потому, что собирался с силами, дабы, превозмогая боль, встать со стула. Наконец ему удалось принять вертикальное положение; наступая на протезированную ногу, он поморщился, затем выключил компьютер и запер входную дверь.

Почему было не сказать о разрыве отношений одной фразой, по телефону? – недоумевал он, когда, держась за перила, поднимался в мансарду. Ясно же, что их роман приказал долго жить, разве нет? Кому нужно это вскрытие?

У себя в квартире Страйк закурил очередную сигарету, опустился на кухонный стул и позвонил Робин, которая ответила почти мгновенно.

– Привет, – ровным тоном сказал он. – Есть минута?

Он услышал стук закрываемой двери, шаги, потом стук еще одной закрываемой двери.

– Почту смотрела? Я там тебе послал пару фоток.

– Нет еще, – ответила Робин. – Что за фотки?

– Кажется, я нашел Маллика: живет в Бэттерси. Толстячок с монобровью.

– Это не он. Наш – высокий, худой, в очках.

– Значит, я зря убил целый час, – огорчился Страйк. – А из его разговоров не следовало, где он проживает? Чем занимается по выходным? Какой у него номер страхового полиса?

– Да что ты, – сказала Робин, – мы с ним практически не общались. Я же говорила.

– Как продвигается твоя маскировка?

Робин успела сообщить ему эсэмэской, что в четверг идет на собеседование «с чокнутой викканкой», владелицей магазинчика побрякушек в Кэмдене.

– Неплохо, – ответила она в трубку. – Я тут экспериментировала с…

На заднем плане послышался приглушенный крик.

– Прости, мне надо идти, – торопливо проговорила Робин.

– Все нормально?

– Да, все хорошо, завтра поговорим.

Робин отсоединилась. Страйк еще постоял, прижимая к уху мобильный. Напрашивался вывод, что время для звонка было выбрано неудачно: вроде как у нее с мужем бушевал какой-то скандал. Страйк был несколько обескуражен, что не удалось потрепаться еще. Он задумчиво взвесил на ладони телефон: Лорелея ожидала его звонка сразу после ознакомления с ее посланием. Страйк решил, что мог ведь еще и не открыть почту, положил телефон на стол, а вместо него взял телевизионный пульт.

46

…я бы осторожнее отнесся к вашему проступку. Генрик Ибсен. Росмерсхольм
Прошло четыре дня; где-то в полдень Страйк стоял, облокотившись на прилавок, в крохотной пиццерии, работающей преимущественно навынос и будто созданной для наблюдения за домом напротив. Точнее, за одной половиной кирпичного двухквартирного особняка с надписью «Дикий виноград», вырезанной по камню над входными дверями, – такое название, подумалось Страйку, более подошло бы какому-нибудь скромному коттеджу, а не этой резиденции с изящными арочными окнами и выступающими замковыми камнями.

Когда Страйк жевал пиццу, в кармане у него завибрировал телефон. На этот раз он сообразил проверить, кто звонит, – ему вполне хватило того неприятного разговора с Лорелеей. Вызов поступил от Робин, и Страйк нажал «ответить».

– Меня приняли! – взволнованно сообщила Робин. – Только что прошла собеседование. Хозяйка – жуткая мегера: неудивительно, что никто не хочет к ней идти. Оплата почасовая. По сути, она ищет людей, которые готовы ее подменить, когда ей самой лень работать.

– А Флик еще там?

– Да, стояла за прилавком во время моего собеседования. Завтра у меня вроде как испытательный срок.

– «Хвоста» за собой не заметила?

– Нет. Думаю, тот журналист все-таки слился. Вчера его тоже не было. В любом случае он бы вряд ли меня узнал. Я же изменила прическу!

– Так, и каким же образом?

– Мелками.

– Чем-чем?!

– Мелками! – повторила Робин. – Специальными мелками для волос. Теперь голова у меня наполовину черная, наполовину голубая. А еще я размалевала глаза и наклеила татушки.

– Зашли-ка сюда селфи – я тут умираю со скуки.

– Нет уж, перебьешься. А у тебя какие новости?

– Да все фигня какая-то! Утром Маллик и Делия вышли из дома…

– Они что, живут вместе?!

– Понятия не имею. В общем, поехали куда-то на такси, взяв собаку-поводыря. Час назад вернулись; продолжаю наблюдение. И вот что любопытно: я ведь уже встречал Маллика. Сегодня утром с первого взгляда узнал.

– Да ладно?

– Ага, он был на той сходке ОТПОРа, которую устраивал Джимми. Куда я ходил в поисках Билли.

– Странно… А не может ли быть, что его туда направил Герайнт?

– Все может быть, – сказал Страйк. – Но если Уинну и отпоровцам необходимо держать связь, не проще ли пользоваться телефоном? Вообще-то, сомнительный он тип, этот Маллик.

– Да нормальный он, – быстро возразила Робин. – Правда, меня недолюбливает, но это потому, что он мне не доверяет. Зато соображает лучше многих.

– А он способен убить?

– Это ты из-за показаний Кинвары?

– «Мой муж огорчил того, кого огорчать нельзя», – процитировал Страйк.

– И с чего кому-то бояться Аамира? Из-за того, что он смуглый? Мне, если честно, даже жаль, что ему приходится работать с такими…

– Погоди, – оборвал ее Страйк, бросая на тарелку недоеденный кусок пиццы.

Входная дверь дома, где жила Делия, снова распахнулась.

– Началось.

Из дома вышел Маллик, захлопнул дверь и бодро зашагал по дорожке от дома к улице. Страйк, покинув свое укрытие, отправился следом.

– Канает пружинистой походочкой. Рад, наверно, что отделался.

– Как твоя нога?

– Бывало и похуже. Стой, он поворачивает налево… Робин, мне надо ускориться, до связи.

– Удачи!

– Ага.

Сражаясь с неудобным протезом, Страйк торопливо перешел Саутварк-Парк-роуд, а потом свернул на Альма-Гроув – длинную жилую улицу, окаймленную рядами платанов и невысоких строений в викторианском стиле. К удивлению Страйка, Маллик остановился у здания на правой стороне, с бирюзовой дверью, и вошел в дом – буквально в пяти минутах ходьбы от резиденции Уиннов.