– В связи с отсутствием состава преступления! – смеется Павлов.
– А может, даже в связи с отсутствием события преступления! – веселится Петров. – Разницу знаешь, Казимирыч? Нет? Можем тебе краткий курс совправа преподать. Пять лекций – пять бутылок. Вместе и выпьем. А?
– Идите на хер.
– Хер не Колыма! – не унимается Павлов. – Всех не пошлешь!
Шумно открывается входная дверь.
Управдом заходит в коридор, срывает с одной из дверей бумажную ленточку с печатью. Отпирает ее. Оборачивается и кричит:
– Товарищи! Милости просим! – и машет ключом на колечке, как погремушкой.
Появляется рослый плечистый мужчина, желтые кудри с незаметной проседью. Под клетчатой ковбойкой перекатываются мускулы лесоруба. В руке он держит небольшой деревянный чемодан. Вслед за ним входит высокая жилистая женщина, тоже с чемоданом.
– Ваш новый сосед! – объясняет управдом Иванову и Павлову. – Товарищ Балаганов с супругой. Новый сотрудник домоуправления по части текущего ремонта.
Из кухни выходит Козлевич.
Полминуты они смотрят друг на друга:
– Адам Казимирович!
– Шура!
Бросаются друг к другу. Немножко плачут. Обнимаясь, сшибают самодельный столик. Домино сыплется на пол.
– Эй, эй… Вы это, полегче! – подает голос то ли Иванов, то ли Павлов.
– А это кто? – богатырски разворачивается Балаганов.
– А это, Шура, те два гада, которые меня допрашивали. Вот, зубы выбили.
– А вот мы им сейчас поправим улыбочку! – хватает их за шкирки.
– Это нечестно! – верещат Иванов и Павлов. – Мы его выручили! Мы его спасли! Мы ему ниже нижнего обеспечили! Он на допросе был искренен и честен! Дал правдивые показания! Мы так и записали! Его мало что не шлепнули, ему всего восемь лет дали!
– Отпусти их, Шура, – говорит Козлевич.
ЭПИЗОД 200. САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ
2024 год.
Заседание диссертационного совета Философского факультета одного из столичных вузов.
Секретарь совета:
– Приступаем к утверждению темы диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук. Диссертант – преподавательница кафедры истории русской философии XX века Анпилогова Диана Глебовна. Тема: «Васисуалий Андреевич Лоханкин: опыт молчаливого сопротивления и русская неподцензурная философия 1930-х гг.».
Соискательница рассказывает о себе: училась, окончила, интересовалась, опубликовала. Актуальность, методология и всё, что положено.
Вопрос к соискательнице:
– На основании каких источников вы будете исследовать философию Лоханкина?
– Прежде всего это мемуары его вдовы, Варвары Тихоновны Лоханкиной, «Дневник жены русского интеллигента», издано в Брянске в 1960 году, на пике так называемой оттепели. Этот бесценный документальный памятник вводится в научный оборот впервые в истории изучения русской философской мысли второй четверти XX века.
– В чем главная новизна вашей работы? – еще один вопрос.
– В своей работе я собираюсь показать, что так называемое молчание Лоханкина – это существенная альтернатива двум базовым трендам российской философии второй четверти XX века. Обращаю ваше внимание, что «философия в эмиграции» мною не рассматривается. Итак, первый тренд – марксизм Деборина, Луппола и прочих чисто советских философов, чья мысль исчерпывалась политической конъюнктурой. Второй тренд – воинствующий идеализм Лосева, который был фактически в одиночестве. Обоим этим трендам противостоит «молчаливое сопротивление», этот своего рода исихазм Лоханкина, – говорит Диана Глебовна Анпилогова. – Фактически философию Лоханкина подхватили сотни и тысячи русских гуманитариев, вынужденных молчать и в молчании обдумывать роль философа в революции и трагическую участь русской интеллигенции в 1930-е годы.
– Прекрасно. Спасибо.
– Еще есть вопросы? – спрашивает секретарь.
– Совсем маленький вопрос, как нынче говорят, оффтоп. Просто любопытно. В прошлом году в Париже издали «Заметки на память» камергера Александра Дмитриевича Суховейко, который до середины 1933 года жил в Советской России, но сумел эмигрировать. Он, в частности, пишет о Лоханкине, они были соседями по коммунальной квартире. Не видели?
– Нет, не видела. Буду очень признательна…
– Пожалуйста. Я вам пришлю выходные данные. Там масса занятных черточек эпохи. Кстати, камергер Суховейко пишет, что в 1932 году у Лоханкина снимал комнату некий писатель и журналист Бендер. Слышали о таком?
– Бендер? Нет, не слышала.
И никто не слышал.
Статистическая правда и личная ложь
заметки по логике
Обычно мы считаем, что статистика врет, а личный опыт говорит правду. Но увы, не всегда.
Представим себе вагон метро. В нем почти свободно: 44 человека сидят и еще стоят человек 10. Входят хулиганы и начинают бить одного из пассажиров. Банальная ситуация: свидетелей нет. Почему? «А мы ничего не видели». Пятеро устали, семеро дремали, кто-то читал, кто-то чатился в айфоне (смотрел кино, играл в тетрис, редактировал отчет по продажам), кто-то увлеченно беседовал с соседом, кто-то глубоко задумался, кто-то просто смотрел в другую сторону – в общем, никто ничего не видел. Юридически доказать, что они лгут, наверное, невозможно. Но они тем не менее лгут – и полицейским, и, главное, самим себе.
Примерно то же можно сказать по поводу сталинских репрессий.
Часто говорят: «Люди просто не знали!»
* * *
Как же это они могли не знать? «Большие процессы» широко освещались в прессе. Плакаты с призывами «расстрелять, как бешеных собак» люди поднимали на митингах. Давали интервью: мол, рады тому, что врагов народа расстреляли.
Но речь не о «троцкистско-бухаринских бандитах» – это крохотная группа. Речь о сотнях тысяч расстрелянных и миллионах арестованных или сосланных.
Цифры сильно разнятся, разумеется. Официальные источники говорят о примерно 800 000 расстрелянных и более 3 000 000 отправленных в лагеря. Неофициальные (демограф Вишневский) – о примерно 20 000 000 лагерников и высланных за весь период 1921–1953 гг. Но даже самые низкие оценки – это огромные цифры. Официальный, подтвержденный КГБ расстрельный список 1937–1938 гг. – около 700 000 казненных – число беспрецедентное для XX в., да, наверное, и для всего Нового Времени (чтобы государство казнило смертью столько своих граждан – уму непостижимо). По высоким оценкам – так или иначе репрессирован был каждый десятый. По низким – каждый пятидесятый. Расстрелян по приговору – примерно каждый 120-й. Это вполне достаточный процент для того, чтобы сограждане знали, что происходит. Это как избиение в вагоне метро, где 50 человек усиленно отворачиваются или притворяются, что спят.
* * *
Уводили из деревенских домов и городских квартир. Часто – из нескольких квартир в одном и том же доме. Уводили из коммуналок. У арестованных оставались на свободе члены семьи. Малые дети не всякий раз отправлялись в лагеря для «детей врагов народа» – часто их забирали родственники. Как могла «ничего не знать» соседка женщины, у которой появлялся еще один «лишний» ребенок? Как могла «ничего не знать» соседская семья о том, что ночью из квартиры напротив всех увели, а квартиру опечатали? Одна семья – могла не знать. Две, три, десять – могли не знать. Но речь-то о тысячах, о десятках и сотнях тысяч. Кстати говоря, в мемуарах часто встречается такой момент: «Когда отца (брата, мужа и т. п.) арестовали, вокруг меня образовалась мертвая зона. Перестали заходить в гости друзья, сослуживцы свели общение к минимуму; на улице многие прежние приятели, завидев меня издали, переходили на другую сторону».
Как-то это слабо сочетается с верой в то, что «люди просто ничего не знали».
* * *
Уж не будем говорить о «людях по другую сторону решетки», так сказать. Начиная от лиц, принимающих решения (пусть и на невысоком уровне), кончая тюремной и лагерной обслугой. Уж они-то всё прекрасно знали. Прежде всего, знали – пусть на своем уровне – о масштабе репрессий. А также знали, что слесарь Сидоров, счетовод Мартынов и писатель Корнилов – никакие не «шпионы», не «диверсанты» и не «готовили покушение на товарища Сталина». Что две сотни неграмотных карельских крестьян из глухой деревни не могут быть все как один агентами финского генштаба.
Кроме того, у «людей по другую сторону решетки» были семьи, которые более или менее соображали, чем занимается их муж/отец/брат – ловит, допрашивает, судит, транспортирует, охраняет, гоняет на работу и наказывает карцером «врагов народа».
* * *
У этого длинного рассуждения одна довольно скромная цель. Показать, что слова «люди просто ничего не знали о расстрелах и лагерях» – как минимум заблуждение. Неумолимая статистика говорит – нет, друзья. Чудес не бывает. Знали. Но помалкивали. А вот почему помалкивали – это уже совсем другой разговор.
Но для начала надо признать: знали.
Поступок
версии и комментарии
– А я вчера совершил поступок! – сказал мне один старый мой знакомец, старый в обоих смыслах – давний приятель и немолодой человек по имени Николай Сергеевич. – То есть не совершил. Но на самом-то деле совершил!
– Как это? – я не понял.
– А вот так. Вчера днем, то есть во второй половине дня, примерно в четыре часа пополудни, то есть в безусловно послеобеденное время, ко мне домой вдруг пришла очаровательная и, представь себе, очень молодая женщина. Девушка, как сейчас принято говорить.
– Ого!
– Просто даже ой-ой-ой! Стройная, высокая, светлоглазая, с короткой стрижкой темно-русых волос, и красивая лицом, что немаловажно. Почти совсем без косметики. Было в ее лице что-то натуральное, свежее, даже я бы сказал, не убоясь лирического пафоса, – что-то истинно задушевное, обаятельное. А как она улыбалась! Боже, как давно я не видел такую улыбку – вроде бы просто вежливую, любезную, но! Но, дорогой мой!
– Но что?
– Но вместе с тем эта улыбка была полна искренней, радостной симпатии! Чудо-девушка, если коротко.
– Ого! – повторил я. – А откуда она вдруг взялась?
– Всего лишь курьер! А скорее всего, даже не курьер. Просто ее кто-то попросил приехать. Может быть, она младший научный или, скорее всего, аспирантка. Первый раз ее увидел. Мне иногда приносят бумаги на подпись, но не из моего института, а из другого места, где у меня четверть ставки, но зато я числюсь членом ученого совета и диссовета. Отзывы на авторефераты, заключения, заявки на гранты, отчеты по грантам, экспертизы…
– Ну и?
– Вот она пришла, в прихожей отдала мне бумаги, я их подписываю на высоком комоде, отодвинув в сторону перчатки, берет и кашне. Спрашиваю, как на улице погода. Говорит, что холодно. Даже плечами так мило передернула – брр, дескать, ветер. Отдаю ей бумаги, смотрю на нее. Несколько капель дождя на плечах ее плаща. Красивые руки застегивают портфель. И смотрит на меня вот так чуточку исподлобья. И улыбается своей чудесной улыбкой. Ну тут я…
Но тут он замолчал.
– Ты просто мастер саспенса! – я засмеялся.
– Погоди. Но в этом ее взгляде не было никакой даже тени заигрывания, ничего похожего! И вот тут я, еще раз поглядев на нее и улыбнувшись ей в ответ, решил предложить ей выпить кофе…
Он снова замолчал.
– Естественная мысль! – сказал я.
– Естественное желание! – поправил он.
– Допустим, так.
– Вот именно. Но буквально за полсекунды до того, как сказать: «позволю себе предложить вам чашечку кофе» – я еще раз поглядел на нее, и… Ты ни за что не догадаешься.
– И гадать не стану!
– Не злись, – сказал он и вздохнул. – Я взглянул на эту чудо-девушку, на это воплощение свежести и обаяния, и вдруг вспомнил прежних курьеров. Особенно ту пожилую женщину, которая приходила чаще всех. Кстати, она тоже была не курьером, а библиотекарем, кажется. Ее тоже просто просили подвезти бумаги. Я вспомнил ее грузную фигуру, ее полные, отекшие ноги – особенно это было видно летом, когда она приходила в каких-то уродских босоножках, и поношенные черные ремешки врезались в ее пухлые, как будто из бледного теста, лодыжки… Она присаживалась на табурет, покуда я подписывал бумаги. Тяжелые морщинистые руки, ногти без лака. Видно было, как она стара, нездорова, устала… Хотя, скорее всего, она была ненамного меня старше. А может быть, и вообще моложе на пару лет, страшное дело! – он махнул рукой. – Но я ни разу не предложил ей кофе или чаю. Мне это даже в голову не приходило! Ни разу! Ты понимаешь?
– Понимаю. Чего тут не понимать. Ну и?..
– Ну и я вдруг понял, что предлагать этой молодой красивой девушке кофе, слегка даже уговаривать, потому что она непременно начнет отказываться… Потом провожать в комнату, ставить на стол чашечки, доставать конфеты, расспрашивать о делах – это будет просто подло!
– Вот так?
– Да. Именно так.
– Позволь, но подлость – она же всегда по отношению к кому-то. Предательство, бегство, обман, клевета. А здесь? Какой, так сказать, адрес?
– А здесь, – сказал Николай Сергеевич, – получалась подлость без адреса. То есть чистейшая, абсолютная подлость. И поэтому я сказал ей: «Спасибо! Всего вам доброго!» И всё. Поступок? Нет, ты скажи!
– Поступок, поступок! – сказал я.
* * *
Несколько раз я читал этот рассказ вслух. Конечно, большинство слушателей поняли этот рассказ в общем и целом правильно. Но некоторые вопросы меня удивили. «Неужели он думал, что она ему отдастся?» «Наверное, он просто забоялся, что не сможет?» «Потом он сильно сокрушался, что вот-де, старость пришла?»
Нет, друзья. Это рассказ не о том, как пожилой мужчина по какой-то причине отказался от секса (точнее сказать, от попытки секса, а еще точнее – от легчайшего флирта) с молодой красивой женщиной.
Рассказ о том, как человек заглянул в себя. И изумился: он, такой умный, такой старый, такой образованный и гуманный – на самом деле примитивный козел. Что главным мотивом симпатий для него остается не человечность, не мудрость, не сочувствие – а молодость и свежесть. И ему стало стыдно.
Кстати говоря, этот рассказ можно было бы написать вроде бы совсем про другое, но про то же самое.
Как? Вот как. Излагаю вкратце.
У Николая Сергеевича был старый университетский приятель. Если сам Николай Сергеевич стал профессором, завотделом в НИИ, автором монографий, и так далее и тому подобное, то приятель его – с которым они очень дружили, пели под гитару у костра, ездили автостопом по стране, и всё такое прочее – в итоге ничего не добился, был рядовым инженером, и жил нищим пенсионером на дальней окраине. Он время от времени звонил Николаю Сергеевичу, справлялся о его жизни, рассказывал о своей, и мечтал встретиться – то звал к себе, то напрашивался в гости, то предлагал погулять в парке. Но Николай Сергеевич всё время был то занят, то в командировке, то слегка прихворнул, то надо срочно вычитать верстку – в общем, уже лет двадцать отказывался встретиться, потому что ему на самом деле не хотелось. Просто с души воротило общаться со старым неудачником. Он и на его звонки-то отвечал через три раза на четвертый.
У них было в группе много ребят, а среди них один, который очень высоко взлетел. Банкир. Акционер всяких нефтегазов. Честно говоря, Николай Сергеевич с ним особо не дружил и в студенчестве, а уж потом и подавно.
Но вдруг – звонок с незнакомого номера.
– Николай Сергеевич?
– Да, слушаю вас.
– Колька? Ты? Не узнаешь? Ну, очнись! Это же я, Славка Томин! Сколько лет, сколько зим! Считай, почти полвека не виделись, страшное дело… Слушай. Я вчера прилетел из Швейцарии, буквально на три дня… Надо посидеть, поболтать, взойти по вискарику… Чего тянуть? Да прямо сегодня! В семь тридцать. Записывай. Барвиха-пятнадцать, это на десятом километре Рублёвки налево указатель… Да что я, в самом деле! Давай адрес, я пришлю машину.
Николай Сергеевич с готовностью продиктовал адрес и стал думать, что надеть покрасивее…
И вдруг его точно ледяными помоями облило: какое же он говно. Со старым другом встретиться не хочет, брезгует – тот беден, болен, неудачлив, живет в Сукино-Выкино… А вот этот полуолигарх первый раз в жизни позвонил. Видать, ему что-то нужно от Николая Сергеевича – наверное, по части диссертации для племянницы – эх, знаем мы этих племянниц! – и он, Николай Сергеевич, тут же готов мчаться к нему на Рублёвку, и уже решил срезать бирку с модного английского пуловера, который купил внуку в подарок…
Нет.
– Прости, Славик! – сказал Николай Сергеевич. – У меня сегодня в шесть защита моего аспиранта. И завтра. И послезавтра тоже. Спасибо, что звонишь, не забываешь!
Нажал отбой.
Вот такой поступок.
Потому что «чистая безадресная подлость» – это жить вот так, обожая богатство и власть, облизываясь на разного рода лакомства и забывая ради этого о своем, извините, «образе и подобии».
И еще о «бескорыстной чистой подлости»:
«Миллионщик имеет ту выгоду, что может видеть подлость совершенно бескорыстную, чистую подлость, не основанную ни на каких расчетах: многие очень хорошо знают, что ничего не получат от него и не имеют никакого права получить, но непременно хоть забегут ему вперед, хоть засмеются, хоть снимут шляпу, хоть напросятся насильно на тот обед, куда узнают, что приглашен миллионщик» (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Гл. VIII).
Вдруг показалось, что примерно ту же выгоду, что и миллионщик, имеет молодая, красивая, модно и дорого одетая женщина: она может видеть любовные устремления совершенно бескорыстные, не основанные ни на каких расчетах. Многие – да почти все! – очень хорошо понимают, что никогда не получат ее благосклонности, да и не имеют никакого права, никакой надежды получить, – но непременно хоть забегут вперед распахнуть двери, хоть заулыбаются, хоть раскланяются, хоть постараются попасться на глаза или хотя бы оказаться рядом с высоким столиком на фуршете, где стоит молодая, красивая, да еще вдобавок модно и дорого одетая женщина.
Примерно раз в три месяца
продолжение темы
Мой приятель рассказал грустную историю.
Был у него одноклассник. Просто обыватель, человек безвкусный, малообразованный, скучный беспредельно – и не очень умный. Бывают такие бестолковые друзья детства. Они в школе вовсе не дружили, но потом, уже в сорокалетнем возрасте, случайно встретились на улице. Обменялись телефонами. И вот этот человек звонил моему другу примерно раз в три месяца и долго расспрашивал о жизни, о делах, как жена, как здоровье, как работа… Каждый разговор по часу. Надоедал ему страшно. Но вдруг перестал звонить. Мой приятель прямо выдохнул. Но потом, через год, сам ему позвонил, узнал, что тот умер, – и погрузился в печаль. Сказал мне: «Умер единственный человек, который двадцать лет подряд искренне и бескорыстно интересовался мною во всех подробностях моей жизни, а теперь всё, нет у меня такого человека».
Почти такую же историю рассказал мне лет сорок назад один весьма известный советский книжный художник.
– Я сделал иллюстрации к «Анне Карениной». Вышла книга, и вдруг я получаю письмо, из Ленинграда. Пишет какой-то пенсионер. Вот, дескать, на такой-то странице лампа, лампы такого фасона появились только в девяностых годах XIX века, а роман-то про семидесятые. Анахронизм! Я его в ответном письме поблагодарил, написал, что при переиздании исправлю. Он поблагодарил за то, что я принял во внимание его скромный вклад, еще какими-то соображениями поделился со мной. Я ему опять ответил, и он мне… Вышло переиздание, с исправленным рисунком, я ему послал книгу… Он в ответ – длиннейшее благодарственное письмо. И вот так мы с ним несколько лет переписывались. Я, честно говоря, устал от необходимости примерно раз в три месяца читать длинное письмо мелким почерком и отвечать – не слишком коротко; соразмерно полученному письму; вежливость требует. Вдруг – нет письма. Я прямо разволновался. Хотя мне было смешно: я его никогда в глаза не видел и даже толком не знал, что он за человек: ну, инженер на пенсии, вдовец, взрослый сын живет отдельно, внуков нет. Но всё равно я к нему уже как-то привязался. Через полгода все-таки написал письмо: «Что с вами, здоровы ли?» Веришь ли, боялся, что письмо придет назад, то есть всё, умер старичок. И вдруг получаю ответ: «Глубокоуважаемый НН, был рад нашей переписке, но здравый смысл требует ее прекращения: я не хочу надоедать вам, знаменитому художнику, занятому человеку, своими письмами. Прощайте». Честное слово, я полгода был в ужасном настроении. Мне было и грустно, и отчасти даже обидно. Но потом как-то привык…
После венчания
Николай Сергеевич в ранешние времена
После венчания гости сразу отправились в ресторан, а молодожены – то есть Николай Сергеевич и Наденька – решили на минутку заехать на новую квартиру, где Наденька еще ни разу не была. В квартиру, которую Николай Сергеевич приобрел и оборудовал специально для новой семейной жизни. Двоюродные сестры Николая Сергеевича тайком говорили Наденьке, что эту роскошную квартиру он то ли уже записал на нее, то ли запишет в ближайшие дни, так что это на самом деле как будто свадебный подарок.
Приехали. Квартира была во втором этаже, слева.
Наденька боялась, что Николай Сергеевич начнет делать широкие жесты. Простирать руку и говорить: «Это теперь твой дом», вручать ключи, или что-то еще в столь же пошлом роде, – но напрасно она так о нем подумала.
Они быстро прошлись по комнатам – передняя, главная гостиная, столовая, кабинет, гостиная жены – в старое время это называлось «будуар», дальше спальня, комната служанки и еще одна непонятного назначения, большая и совсем пустая – только гардины и яркий ковер на полу, и по веселому узору ковра Наденька догадалась, что это, скорее всего, будущая детская. Еще, разумеется, кухня, туалетная и ванная. Всё сверкало чистотой, лаком, шелком, гобеленом, полировкой и до писка отмытым стеклом окон. Видно было, что здесь еще никто не жил, да и вообще не был долее пяти минут – если не считать обойщиков и полотеров, конечно.
Вернулись в просторную гостиную, обставленную приятно, но вполне безлико – кресла, диваны, горка с фарфором, – Наденька посмотрела на люстру, потом в окно – оно выходило на тихую, обсаженную липами Малую Московскую, потом взглянула на своего молодого, так сказать, мужа и только сейчас поняла, что это – ее муж, а эти комнаты – ее дом. И вообще всё это – теперь ее жизнь.
У нее задрожали губы.
– Тебе нравится наша квартира? – спросил Николай Сергеевич.
Василий Шукшин
– Боже! – выдохнула Наденька. – Я даже предположить такое не могла… Я счастлива, Николай! Боже, как я счастлива.
Он подошел к ней, она обняла его и заплакала.
Самые первые воспоминания
Она плакала от радости. До сего момента она не верила, что это правда. Даже в церкви во время венчания, и даже после него, когда все подходили поздравлять, она всё еще боялась, что это чья-то тяжелая дурная злая шутка.
Я начинаю помнить себя с такого случая.
Но вот сейчас – поверила.
Знойный полдень. Сенокос. В селе, на улицах – ни души. Только иногда по улице проскочит верховой или протарахтят дрожки, и опять надолго установится сухая, горячая тишина.
Поверила, что окончилась ее ужасная жизнь. Окончилась жизнь бедная и бездомная, с перетаскиванием чемодана от тетушки к подруге и от подруги к другой тетушке, со съемом комнаток у злых хозяек, с домашними уроками, со штопаньем чулок, с экономией на обедах и ужинах, с несварением желудка от залежалого хлеба и позавчерашнего супа, жизнь одинокая и несчастливая, словно осенняя ночка тоскливая, как сказал поэт Никитин, – эта жизнь скрылась за холмом, будто нищая деревня, а она поехала дальше по упругому шоссе меж веселых рощиц.
Я сижу на дороге в мягкой шелковистой пыли, стряпаю пирожки. Это делается просто: надо принести из дома ковш воды и эту воду понемножку плескать в пыль. Образуются вязкие комочки грязи. Из них-то и лепятся пирожки. Но пирожки – пирожками… Делаются они для того, чтобы разложить их потом рядком поперек дороги и ждать, когда поедет какой-нибудь мужик. Ждать приходится подолгу. Наконец в конце улицы показался мужик на телеге. Я залезаю в крапиву у прясла (крапива у нас растет высокая, в рост человеческий, и жалит только ее верхняя часть. Внизу же можно спокойно спрятаться) и оттуда смотрю, как приближается телега. Она все ближе, ближе… У меня замирает сердце: сейчас проедет по моим пирожкам. Мужик увидел пирожки, оглянулся по сторонам, лениво подстегнул коня… Я с каким-то непостижимым трепетным волнением вижу, как сперва лошадиные ноги расшвыривают мои пирожки, потом по ним проехали четыре колеса. Выскакиваю из крапивы и стою над пирожками. Почти все погибли. Те, что с краю, уцелели, а средние все погибли. Снова принимаюсь стряпать и выстраивать рядок поперек дороги. Есть в этой работе какой-то смысл. Наверно. Вот что: мужик до последнего момента не видит мои пирожки на дороге, а я знаю, что они лежат там, и я знаю также, что, увидев их, мужик оглянется. Я это знаю и заранее жду; когда он оглянется. И меня охватывает сладостный восторг и волнение, когда он оглядывается. И еще – очень приятно сидеть в пыли. У меня, конечно, на ногах «цыпки», но это уже больше беспокоит маму. Вечером она будет отмывать меня у колодца.
Но, прижавшись к груди Николая Сергеевича, она плакала еще и потому, что знала: вот эта благополучная, обеспеченная и счастливая жизнь – навсегда. У нее всегда будет вот этот прекрасный, добрый, любящий, положительный и солидный муж. Скорее всего, у нее родятся дети. Наверное, она будет еще счастливее. Но у нее никогда не будет той любви, о которой она мечтала подростком и в юности. У нее никогда не будет мужчины, чтоб от его взгляда у нее всё занялось внутри и ноги бы задрожали, и рот бы пересох, и глаза бы сами собой закрылись, и руки бы раскинулись, чтоб через секунду сомкнуться за его спиной… Потому что она никогда не изменит своему мужу. Потому что она полна признательности и благодарности, и, скорее всего, через несколько лет она назовет эти чувства любовью…
Вот за таким-то занятием, когда я мирно сидел и стряпал пирожки, меня захватил соседский бычок. Он был бодливый, как черт, я его ужасно боялся. Мы, ребятишки, все его боялись. Мы его дразнили издалека, а когда он, нагнув голову, кидался на нас, мы разбегались, кто куда. А тут я, занятый за пирожками, проглядел его. Увидел, когда он был в шагах пяти. Он стоял и смотрел на меня. Я вскочил было, чтобы бежать, и тут же сел – ноги отказали. А телок взбрыкнул задними ногами, зловеще мэкнул и помчался ко мне. Я, кажется, заранее упал на спину. Он принялся катать меня по дороге. Я молчал. Потом ко мне вернулся голос, и я заорал. Заорал так, что телок отскочил, расставил передние ноги и долго и глупо смотрел на меня. Кто-то выскочил из избы и выручил меня.
Вечером в нашей избе появилась грязная сухая цыганка с большими вороватыми глазами. Я лежал на печке, а цыганка шуршала в кути, у печки, юбками и торопливо шептала. Мама с надеждой и подозрительно смотрела на нее. Цыганка растопила в ложке воск, вылила тот воск в стакан с водой – там образовался какой-то желтый бесформенный комочек. Цыганка торопливо закивала маленькой галочьей головой. Я не помню, что она говорила, что-то говорила. Помню как мама сказала: «Телок напугал-то, а не собака». Потом они говорили про нашего петуха. Цыганка почему-то кричала, мама тоже сердилась и говорила: «Ишь ты какая! Ишь ты!». Потом я выпил теплую воду из стакана, над которым колдовала цыганка и уснул. Потом помню себя за таким занятием.
От этого она в голос зарыдала, и Николай Сергеевич обнял ее еще крепче – и заплакал вместе с нею.
Жилось нам тогда, видно, туго. Недоедали. Мама уходила на работу, а нас с сестрой оставляла у деда с бабкой. Там мы и ели. И вот… Дед строгает в завозне, бабка полет в огороде грядки.
Почему он плакал? Конечно, он сочувствовал ее чувствам – но не только поэтому. Он плакал, роняя слезы на ее красивую прическу, нежную шею около затылка и чуть оголенные плечи – потому что со всей жестокой силой чувствовал, как правы цинические философы-марксиды: купить можно абсолютно всё, а если кто-то оказался неподкупным, то, значит, тебе просто не хватило денег. Но ему денег хватило, и от этого он плакал.
Я сижу у верстака и сцепляю золотисто-солнечные кольца стружек. И вдруг вспоминаю, что у бабки в шкафу лежат шанежки. Выхожу из завозки и направляюсь к дому. На дверь накинут замок – просто так, без ключа (сестра в огороде с бабкой). Если замок вынуть из пробоя и открыть дверь, бабка услышит и спросит: «Ты чего там, Васька?». А мама наказывала – я это хорошо помню – не надоедать деду и бабке, особенно деду, не просить есть: сколько дадут, столько и ладно.
Окно в избу открыто. Оттуда пахнет свежеиспеченным хлебом и побеленным шестком. В углу стоит, тускло поблескивая стеклами, пузатый шкаф – там шанежки.
А еще он плакал оттого, что так и не смог уговорить Марию Викентьевну развестись с генералом Борисоглебским. Она долго колебалась, размышляла, то уезжала от мужа, и Николай Сергеевич был счастлив, то возвращалась к мужу и дочерям, и Николай Сергеевич от тоски уезжал в Пятигорск и пил там местное вино в компании каких-то курортных башибузуков, и писал ей письма, и даже иногда получал ответы, но увы, увы, увы… То ли Мария Викентьевна его не очень-то любила, хотя иногда намекала, что Зиночка – это его дочь; то ли у него не хватало решимости взять ее за руку, посадить в поезд и увезти на край света, или сделать крупный светский скандал, тем самым отдав следующий ход ее мужу. Но – всё никак, ни шатко ни валко, ни два ни полтора, Мария Викентьевна в очередной раз вернулась в семью, а у него кончились силы ее любить.
Я влезаю в окно и осторожно, на цыпочках, иду по крашеному полу… Открываю шкаф, беру самую маленькую шаньгу и тем же путем убираюсь из избы. Воровал я до того что-нибудь или нет, не помню. Но я помню, как я крался по избе на цыпочках. Откуда-то я знал, что так надо.
Вечером бабка, посмеиваясь, рассказывала маме, как я лазил в окно (она из огорода все видела). Мама не смеялась. У нее было недовольное лицо.
Обнявшись, Николай Сергеевич и Наденька поплакали еще полминуты, потом нежно расцеловались, губами осушая собственные слезы на чужих щеках, а потом поехали в ресторан.
– Вы сами-то уж сроду не догадаетесь… Скупые вы шибко, мам, уж до чего скупые.
Как только они вошли, из угла зала выскочил бледный бородатый субъект, крикнул: «Она никогда не будет твоей!», схватил Наденьку на руки и, шагая по столам, сбивая бутылки шампанского, приминая каблуками закуски – бросился к окну и исчез со своей драгоценной ношей в охапке.
Бабка обиделась.
– Кормим ведь… Чего же скупые? Да он и есть-то не хотел. Так – пакостник.
Все гости замолчали, окаменев, и только из другого угла поднялась статная, хоть и дородная, дама лет сорока пяти и саркастически захохотала гулким меццо: «О молодость, свежесть и чистота! Ха-ха-ха! Теперь-то ты мой!»
Еще помню такое.
Но это было секундное наваждение, разумеется.
Стоит у нас посреди избы страшный маленький человек с рыжей бородой – Яша Горячий, грозит пальцем и говорит: «Ты меня не пужай, не пужай – отпужались». А мама стоит перед ним и говорит негромко: «Ну, смотри, Яша, смотри… Я тебя не пужаю… Недоактивничать бы тебе».
Оркестр заиграл туш, гости закричали «ура!», а Николай Сергеевич и Наденька уселись во главе стола, и посаженный отец со стороны Николая Сергеевича, известный профессор Лукоянцев, поднял бокал шампанского.
Потом Яша полез на полати и стал оттуда сбрасывать березовые чурбаки (березник около села запрещалось рубить, но его рубили и прятали, где могли. Яша Горячий, сельский активист, искал его по домам).
Мечты
И еще одно такое помню.
бойтесь своих желаний
Пропал у нас телок. Телка самого не помню, а помню, как мы его искали. Мы пошли с мамой за село, к озерам. Уж вечерело. Звали мы его, звали: «Тпруся! Тпруся!» – нет телка, как провалился. Вдруг мама села на землю и сказала: «Ой, сынок, мне что-то плохо… Господи, господи… Дорогу домой найдешь? Беги скорей к бабке…».
Я сказал, что найду. Помню: бежал. Я воображал, что я на коне. Кричал сам себе: «Но!», взбрыкивая ногами, ржал…
Он был очень красивый – метр восемьдесят, худощавый, темно-русый, чуточку смуглый, с зелеными глазами, нос немножко с горбинкой, ноги длинные – в общем, похож на этого артиста, который играл, ну, ну, ну! – помните, там, где он потом в окно поезда выпрыгивает и долго-долго бежит по полю, на все титры. Потом садится на поваленное дерево, вытирает пот со лба – и вот за секундочку до слов The End поднимает голову и видит, что она бежит за ним. Такая улыбка… Помните, да? Ну и еще спортсмен, отличник и сын какого-то большого генерала. Это уже, вы понимаете, не артист, а вот этот мальчик.
Бабка перепугалась. Я предложил ей тоже сесть на коня и гнать вмах. Но та только махнула рукой и семенила рысью.
Мама повстречалась нам недалеко за селом. Она тихонечко шла по дороге и держалась за грудь.
Она была еще красивее – если, конечно, тут уместно сравнивать. Страшно красивая. Тоже высокая, стройная, глазастая, губы прямо черт знает что, и безо всякой подкачки. Фигурка ой-ой-ой. Не девочка, а кино! Училась, кстати, тоже неплохо. Звезд с неба – нет, но и не троечница. Друзей много. Веселая, не злая ни капельки. Мама у нее была, кстати говоря, очень известной артисткой. В сериалах снималась в основном, но и в полном метре тоже, иногда. Орден, кстати, получила, типа «за заслуги в искусстве», к сорокалетию со дня рождения. Пару раз даже в школу приходила, типа творческий вечер. Отрывки из фильмов, ответы на вопросы.
Они о чем-то стали говорить с бабкой, а я шел сзади «пешком».
Школа была такая, очень крутая. В кого ни ткни – сынок или доченька. Мажоры, в общем. Дружные ребята, между прочим, – делить-то им, честно говоря, нечего. Считаться предками – глупо, на их-то уровне. В общем, всё окей.
Потом я начинаю помнить свою сестру.
Но вот эти двое как увидели друг друга в девятом классе (оба из других школ перешли), так и прямо как будто друг от друга шарахнулись. Даже странно. Но факт: никакого общения, даже случайно, чтоб что-то попросить там или передать. Ну, типа ручку или тетрадку. Нет! Не говоря уже чтоб потусить в одной компании.
Я как-то до этого не знал ее существования, а тут, помню, был я в яслях, и мне там что-то не понравилось. Я нашел Наташку, сестру, и мы с ней убежали из яслей. Мы шли через всю деревню, взрослые останавливались и спрашивали меня: «Ты куда ее ведешь-то, Васька?». Я отвечал: «Домой. Мне мама так велела». Врал. Вообще, я очень рано научился врать.
Хотя на самом деле, конечно, они жутко понравились друг другу.
Мамы, конечно, не было дома. Мы с Наташкой сели на крыльцо и уснули.
Но как-то по-странному. Каждому хотелось, чтоб другой к нему приполз, как щенок, виляя хвостиком и умильно глядя. А уж он – или она – потом даст ему кусочек сахару. Или почешет за ухом. Или не даст и не почешет.
Еще случай в яслях.
Она, например, мечтала, что он из этакого мажора превратился в заурядного и бедноватого дяденьку с неудачной жизнью. Одинокого и безработного. А она будет знаменитая на весь мир кинозвезда. А он придет к ней наниматься шофером. И она его наймет: рослый, спортивный, почти красивый. Но самое интересное – она его не узнает! Он-то будет смотреть на нее во все глаза, с обожанием, желанием, покорностью, а она, мельком ловя его взгляд, тоже мельком подумает: «Что это он на меня шары выкатил? Уволить его, что ли? Ну ладно, пускай. Кошке позволено смотреть на короля, а коту – на королеву». Однажды он ей все-таки признается: «Помните, девятый класс сто девятой школы в Малом Никоновском переулке? То есть – помнишь? Нет, ты помнишь?!» – и назовет ее по имени, без отчества, уменьшительно. И она вспомнит! Улыбнется! Может быть, промокнет платком уголки глаз. Наверное, тоже назовет его школьным именем. И даже слегка потреплет по плечу.
Ясли были двухэтажные. Окна открыты. Я влез на подоконник на втором этаже, сел и свесил ноги. И тут увидел маму. Она мне снизу негромко говорит: «Васе-е, слазь, сынок, с окна. Слазь, я посмотрю, как ты слезешь. Только туда, в избу слазь… Ну-ка…». Я слез с подоконника.
Но и всё! Но больше – ни-ни!
Потом мама вбежала, взяла меня на руки и понесла. А на лестнице встретилась нам наша няня, толстая, молодая тетка. Мама опустила меня с рук, а няня побежала от нас. Вниз. Мне стало смешно.
– Корова семинтальская! – мама ничего не боялась.
А он мечтал примерно о том же. Он мечтал, что она будет долго и безуспешно поступать во ВГИК или в какой-нибудь театральный институт, а седые мэтры в приемной комиссии будут перешептываться: «Да-с… Мама у нее ого, а она – увы. Ничего не попишешь, на детях природа отдыхает…» Потом она будет много раз неудачно пробоваться в кино, сикось-накось выходить замуж, уезжать за границу и возвращаться, и в конце концов станет работать уборщицей. И наймется к нему на виллу. А он-то сначала немного послужит по государственной части, наберет нужных связей, потом уйдет в бизнес – и конечно, он не узнает эту тетеньку, время от времени встречая ее в прихожей своего роскошного дома на Рублёвке. А она будет смотреть на него из-под выцветшей челки, смотреть преданно и пристально, и он однажды спросит, этак с насмешкой: «У меня, наверное, что-то на носу выскочило? Что вы на меня смотрите как врач-косметолог на прыщ?» А она назовет его школьным уменьшительным именем, и он вспомнит, и улыбнется, и даже закашляется как бы смущенно, и тоже назовет ее школьным именем, и даже, возможно, погладит ее по руке.
Потом, когда я уж стал взрослее, я слышал рассказ о том, как нас хотели выселить из избы. Отца арестовали и угнали в район, в «каталажку». А к нам на другой день пришли двое: «Вытряхивайтесь».
Так стали мы жить. Голоду натерпелись и холоду. На всю жизнь я сохранил к матери любовь. Всегда ужасно боялся, что она умрет – она хворала часто.
Но и всё! Но больше – ни-ни!
Потом в нашей избе появился другой отец. Жить стало легче.
Мечты, однако, опасная штука.
А потом грянула война, и другого нашего отца не стало – убили на Курской дуге.
Если сильно мечтаешь, оно сбывается. Порой – взаимно.
Опять настали тяжелые времена. Вот отсюда, пожалуй, я и начну рассказ.
Вот и здесь.
Начну рассказ с того времени, с какого помню почти каждый свой день – с двенадцати лет. Для начала только расскажу о своем селе.
Она, конечно, поступила в театральное училище, и даже что-то сыграла на сцене, и несколько раз неплохо снялась в сериалах. Но что значит – неплохо? Как все. То есть как вторая половина этих «всех». Точнее, как последняя четверть. То есть никак. Потом у нее был тяжелый, выматывающий душу и деньги роман с режиссером, с одним из тех то ли циничных, то ли искренних притворяшек, у которых вот-вот всё будет, а пока нужно срочно собрать энную сумму на проект. Она поверила. Потеряла квартиру, которую ей купила мать. Насмерть поссорилась с матерью. Слава богу, детей не было. Начала попивать. Слава богу, без травки и всяких там веществ. Но третий муж на этом и сгорел. Не сел, а помер. Попросту так, от передоза. Она сумела завязать. Но четвертый муж всё равно ушел, точнее – прогнал, а жить было негде.
Село наше небольшое…
Я родился в 1929 году (в «Мордве»). Уже колхозы были. Отец с матерью были колхозниками.
А что он? Он-то поначалу ходко двинулся вперед и вверх, уже и дослужился до госсоветника второго класса, типа гражданский подполковник, уже и бизнес свой сделал, и папа здорово помог и прикрывал, и вот он совсем уже собрался уходить в отставку, чтоб плотно заняться своей фирмой, – и вдруг на самом верху затеяли зверскую чистку, прям как в книжках писали при Сталине было. В общем, папу арестовали, а всех папиных людей, включая родного сына, отовсюду с корнями стали выдирать, выпалывать. Спасибо, не посадили. Но квартиру отняли: служебная площадь незаконно приватизирована, иди куда хочешь. Он с тех пор стал как бы тайный либерал, всё время бурчал про себя: «Помнишь, папочка, ты всё ныл, что Сталина не хватает? Вот тебе Сталин. Нравится?» Но передачи собирал и раз в полгода ездил на свидание. Отец же! Тем более мама умерла. Больше некому.
В 1933 году отца «взяли». Сказали: «Хотел, сволочь такая, восстание подымать». Еще многих «взяли» из деревни. Больше мы их никогда не видели. Все они в 1957 году полностью реабилитированы «за отсутствием состава преступления».
Остались мы с мамой: мне три с лишним года, Наташке, сестре, – семь месяцев. Маме – двадцать два.
В общем, нанялся шофером, в детский хоспис на Белозерской.
Нас хотели выгнать из избы. Пришли двое: «Вытряхивайтесь».
А она там уже нянечкой работала. В том числе и полы мыла.
Мы были молоды и не поняли серьезность момента. Кроме того, нам некуда было идти. Мама наотрез отказалась «вытряхиваться». Мы с Наташкой промолчали. Один вынул из кармана наган и опять сказал, чтоб мы вытряхивались. Тогда мама взяла в руки безмен и стала на пороге. И сказала: «Иди, иди. Как дам безменом по башке, куда твой наган девается». И не пустила – ушли. А мама потом говорила: «Я знала, что он не станет стрелять. Что он, дурак, что ли?».
Они, конечно, сразу друг друга узнали.
Улыбнулись. Пожали руки. Вспомнили свои школьные прозвища. Даже обнялись чуточку. Но и всё! Но больше – ни-ни! Хотя им было всего по сорок. Ну, может, с маленьким хвостиком. Оба пока еще вполне.
Прожито тридцать лет – точно песню пропел. И пропел, кажется, неважно. Жалко. Песня была хорошая.
Почему так? Да потому что у нее уже был завхоз, а у него – повариха, она его сюда и устроила.
Село родное.
Диалоги, диалоги
ремесло сценариста
Село наше большое, Сростки называется. Стоит оно на берегу красавицы Катуни. Катунь в этом месте вырвалась на волю из каменистых теснин Алтая, разбежалась на десятки проток, прыгает, мечется в камнях, ревет… Потом, ниже, она несколько успокаивается, круто заворачивает на запад и несется дальше – через сорок километров она встретит свою величавую сестрицу Бию и умрет, породив Обь. В месте слиянья рек далеко еще виден светлый след своенравной Катуни – вода в ней белая.
– Александр Сергеевич, а кто этот молодой человек? Вот, вот…
Образовалось село в 60-е годы прошлого века, когда началось печальное переселение людей российских в Сибирь, на вольные земли.
– Это Онегин, мой добрый приятель.
Приходили рязанские, самарские, тверские, вятские, котельнические и оседали здесь. Строились пришлые ближе к своим… Наверно, поначалу было несколько небольших деревень, а потом, со временем, все срослось – в Сростки. Но зато в одном селе образовалось несколько краев с разными обычаями и говором. Было пять краев: Баклань, Низовка, Мордва, Дикари и Голожопка. Так было еще при мне.
Баклань – это коренные сибиряки, чалдоны. Угрюмоватые, скуластые, здоровые… Мужики ходили – руки в брюки, не торопились, смотрели снисходительно, даже презрительно. Если бывали не среди своих, – помалкивали. Работяги. Лишнюю копейку не пропьют. Все – рыбаки, охотники. У всех лодки. Катунь знали верст на пятьдесят вверх и вниз по течению. Драться не любили, но умели.
– Познакомьте нас. Но вперед скажите, откуда он взялся, пардон?
Бабы бакланские – чистюли, рожать много не любили, тоже очень работящие, но не искусницы. Так все больше – Кочугановы, Борзенковы, Кукусины. Говорили так: «Дак это, ты че этот день делашь-то?» – «Ниче». – «Сплавам в островишко, посмотрим?» – «Дак это, у меня припасишки вышли». – «Я посмотрю, у меня, однако, есть маленько – дам» – «Но дак, а че – дай. Я, этто, на днях в городишко сбегаю, привезу». Договорились плыть на охоту; один другому пообещал дать ружейных припасов.
Низовка – это что-то среднее между чалдонами и «расейскими». Мужики красивые, драчуны, вечно на ножах с Бакланью. Дома строили крестовые, селились кучно. Там – Байкаловы, Любавины, Пономаревы, Морчуговы, Быстровы… Говорили правильно, немного нажимали на \"р\".
– Оттуда же, откуда и все мы! Простите мне сию грубоватую шутку. Он родился на берегах Невы, там же, где, наверное, и вы родились.
– Здоррово.
– Слава богу, – и все.
– Я родился в Москве.
Говорить тоже не любили много. Уважали в человеке силу. По праздникам бились на кулаках. Гуляли «справно», хвастались друг перед другом столами – тем, что выставлялось на стол для гостей. Считалось, что мужик живет хорошо, если частенько гуляет. Вообще, в селе гуляли много. Но алкоголиков как-то не было.
– Quel différence? Значит, вы блистали в петербургских салонах. И я там когда-то гулял… Но сейчас стараюсь пореже бывать в Петербурге.
Мордва, Дикари и Голожопка – это «расея»: Поповы, Бедаревы, Дегтяревы, Докучаевы, Бровкины, Колокольниковы. Это края большие, крикливые, песенные. Там «чавокали», «надыськали», «явокали»… Там хлеборобы, лошадники, плотники. Там, если гуляли, – с треском, с поножовщиной, с песнями, от которых грустно становилось. Там умели поговорить, умели словчить в деле… Мужики не такие крупные, как в Баклани или Низовке, но верткие и дружные: где один не справится – приведет орду. Там любили землю, редко кто охотился или рыбачил. Там знали толк в пашне, в лошадях… Уважали справных хозяев. Там семьи огромные, и там все – родня.
– Что ж вам мешает?
Бабы там бойкие, несколько заполошные. По пустяку поднимет такой крик, хоть беги. Поймала соседского парнишку в своем огороде, отодрала крапивой, потом пошла по улице: «Это что же делается-то на белом свете, тошно мнеченьки! Это как же жить-то дальше?.. Выпростал весь горох, окаянный варнак! Весь огород потоптал. Да вить, от так доберется – дом подожгет!»
Мужики баб не слушали. Случалось – поколачивали под пьяную руку, и крепко.
– Моему здоровью вреден северный климат.
Большое село. Вообще, в Сибири села большие. Любят рассказывать такую присказку: «Еду, значит, гляжу – деревня. „Какая деревня?“ – „Ярки“. Ладно. Лег, поспал маленько, просыпаюсь – опять деревня. Опять: „Какая деревня?“ – „Ярки“»… и так далее, пока не надоест рассказывать.
– Как он, однако, модно одет, этот ваш Онегин.
А за селом нашим – благодать и раздолье. Уже начинаются горы, но это еще не горы, это – «кучугуры», как их у нас называют – предгорье. Холмы, луга, долины, опять холмы – все в зелени, бесконечные «околки», согры, услоны, солонцы, гривы… Травы – по грудь, в траве ягоды всякой, змей полно. Едет человек по траве на коне, конь то и дело шарахается в сторону – змей. Змеи одолевают особенно на покосе. Бывает так, что проспит человек в шалаше всю ночь, утром просыпается – рядом, свернувшись кольцом, лежит змея. Или: только ляжет, укроется одежонкой, слышит – по ногам, по одежонке, ползет… Человек вскакивает, запаляет смоленую веревку и носится по шалашу с палкой, заранее приготовленной с вечера, лупит змею, материт ее, на чем свет стоит. И знали, впрочем, что через веревку, свитую из конского хвоста, змея не может переползти, и даже, может быть, лежит у него такая веревка в телеге – вожжи волосяные, – но воспользоваться этим как-то лень. Безалаберность какая-то русская: «А-а, один черт». И все. Сказал так и лег спать. Впрочем, сонных змеи кусали редко.
– Да уж. В одежде он педант.
А в сограх и в лесах подальше – волки. Волков били с удовольствием. Искали пиры, душили выводки. Еще – барсучили. Это дело тоже азартное.
По сограм – воронье, сорочья, галки… Тучи!
А над всем этим – синее-синее алтайское небо. Рдеет, дрожит вдалеке горячий воздух, день-деньской висит над косогорами сухой стрекотный звон кузнечиков. А вечерами пахнет полынью, дымком, волглой пылью… Кричат перепела, крякают на озерах утки… И далеко, далеко слышно, как кипит в камнях бешеная Катунь. А на западе в полнеба пластает соломенный пожар зари; задумчиво на земле, хорошо…
– Я бы скорее сказал – франт.
– О, да. Просто второй Чаадаев…
Copyright (c) 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского
– Боже! Неужто?
– Ну что вы! Я отнюдь не в смысле антиправительственных словесных эскапад! Петр Яковлевич всегда тщательно следил за модой. Онегин, как и он, по меньшей мере три часа проводит перед зеркалом в своей гардеробной.
– Значит, он богат, ваш Онегин?
– Представьте себе. Весьма богат. Помещик, землевладелец.
– Как это странно, однако!
– Что вас так удивляет?
– Я вспомнил эту фамилию. Онегин, да-с… Некий Онегин так и не дослужился до статского, давал по три бала ежегодно и промотался наконец. Умер полностью разорившимся. Это, случаем, не отец ли вашего приятеля?
– Угадали.
– Откуда же тогда богатство?
– Повезло. Наследник всех своих тетушек и дядюшек. Как сказано у Гомера, «Диос этелесато буле».
– Пардон?
– Всевышней волею Зевеса, иными словами.
– Он женат, этот ваш Онегин?
– Пока нет. Ему еще нет двадцати. Пока он еще франт и хват, умеет тревожить сердца кокеток, любит посещать кокоток, сочинять эпиграммы, так что ему улыбаются дамы, но в тридцать, готов держать пари, выгодно женится.
– Погодите! Пока мы с вами беседуем, он куда-то исчез.
– Полагаю, помчался в какой-нибудь модный ресторан. Скорее всего, в “Talon”. Там сейчас пирует его друг Каверин. Впрочем, я в этом не уверен…
Терпение и выдержка
сценарий мультфильма
Рассвет. Человек лежит в постели. Последние полчаса перед звоном будильника.
Звонит, однако, мобильник.
– Здравствуйте! Вы можете говорить?
– Могу. Слушаю вас…