– Если я покажу, где пистолет, вы меня отпустите? – с порога спросил он.

Я внутренне возликовал, но виду не подал. Наоборот, я нахмурился, помрачнел.

– Ты сюда торговаться пришел? Иван, отведи его назад, в камеру. Я вижу, мальчик перепутал милицию с колхозным рынком.

– Нет, нет, не надо в камеру! – паренек крепко вцепился в косяк. – Я так покажу, куда мы его спрятали. Я сам его закапывал, я помню, где он лежит.

– Вот это другой разговор! – одобрил я. – Поедешь сейчас с Айдаром Кайратовичем и отдашь ему пистолет. Как только ствол будет у меня на столе, я отпущу тебя.

Айдар стал собираться на выезд. Он долго копался в ящиках стола, ожидая, пока я не подам условный знак. Я покурил, перебросился парой слов с Иваном и, как бы между делом, спросил у Мехмона:

– Кто сегодня будет старшим в вашей семье? Ты вернешься домой, Алижон будет сидеть у нас… Сегодня в таборе ты будешь главным?

– Нет, – мрачно ответил парень. – Алижон. Я теперь буду в семье дяди Салеха. Мне даже собственный дом охранять не дадут.

– Странно, – задумчиво сказал я. – Я думал, кто на свободе – тот и главный.

– Если бы Алижона посадили года на три, тогда бы дом отошел ко мне, а он бы, когда вернулся, заводил новую семью.

– Сколько вам за Айгюль калыма уплатят? – задал я главный вопрос.

– Я не знаю. Деньгами в семье отец распоряжался.

«Теперь Алижон будет всем имуществом семьи распоряжаться, а замуж выдавать Айгюль он не спешит. Такой верный куш на кону, а он от живых денег отказывается».

После их отъезда спортсмен спросил:

– Андрей Николаевич, у меня волосы дыбом встают от того, что я здесь слышал. Эти самые, как их, маагуты, они что, действительно женщин продают? Это же дикость, варварство! Как можно насильно выдать девушку замуж, да еще деньги за нее получить?

– Параллельный мир, в нем царят свои законы. Кстати, не только у маагутов за женщину положено калым уплатить. Вся Средняя Азия так живет: в городах цивилизация, в кишлаках – средневековье.

Не прошло и часа, как вернулся Айдар. Он с довольной улыбкой подошел к столу и выложил передо мной грязный, уже успевший заржаветь пистолет Макарова. Я отщелкнул обойму, посчитал патроны. Двух штук не хватало.

– Как раскрутка? – спросил я.

– Я подловил его! – торжественно воскликнул Далайханов.

Дверь в наш кабинет с грохотом распахнулась. Влетел возбужденный до предела Васильев.

– Где ствол?! – закричал он.

– На месте! – гордо ответил я.

– Мать его! – Васильев тяжело опустился на стул, взялся рукой за сердце. – Я думал, до завтрашнего утра не доживу. Теперь все, мужики, теперь – полный порядок!

На лестничной клетке и в коридоре раздался топот ног. К нам, посмотреть на пистолет, прибежали Малышев, замполит, Лиходеевский и еще кто-то. Всем хотелось лично потрогать ствол, но начальник милиции забрал его себе и пошел докладывать Комарову, что никакой утраты оружия не было: дежурный по райотделу при приеме оружейной комнаты обсчитался на один пистолет и теперь будет наказан за невнимательность.

Все-таки это принципиально разные вещи: когда пистолет не покидал райотдела и когда он болтался двое суток черт знает где! Если две пули из пистолета Меркушина получил барон, то ствол можно считать чистым – больше из него никого не ранили и не убили.

Как только толпа схлынула, я продолжил расспрашивать Айдара:

– На поляне были?

– Все как договаривались, – ответил сияющий коллега. – Мы уже откопали пистолет, идем назад. Я спрашиваю: «Брат, поди, силу не рассчитал, когда мента по голове ударил?» Пацан на автомате отвечает: «За Айгюль на него злой был». Потом заткнулся, и все, как язык проглотил.

– Иван, Родион, Айдар! До восьми вечера все свободны. Водку не пить, победу не праздновать. Половину дела мы сделали, осталось самое трудное – помериться силами с Айгюль.

Глава 25. Айгюль

На переносице у Айгюль были едва заметные веснушки – признак элитарности у маагутов. У европейцев таким аналогом считаются платиновые блондинки скандинавской внешности, но у нас нет единого подхода к критериям оценки женской красоты, а у маагутов есть. По меркам всех племен люли Айгюль была красива только из-за наличия веснушек.

Айгюль было пятнадцать лет. В этом году ее должны были выдать замуж, но убийство барона и арест всех членов семьи ставили крест на свадьбе весной. Если ничего не изменится, то осенью она отпочкуется от родного племени и перейдет жить в семью мужа.

Айгюль была симпатичной девушкой с приятными чертами лица, темноглазая, худенькая. Одета она была в синюю блузку, длинную цветастую юбку, на голове – кокетливо повязанный платочек.

«Если ее отмыть, привести волосы в порядок, одеть как современную городскую девушку, то получится вполне заурядная девчушка. Симпатичная, но не более того».

Мы посадили Айгюль спиной к окну, так, чтобы она могла видеть нас всех четверых. Допрос начал я. С первой же минуты мне стало понятно, что он ни к чему не приведет.

– Расскажи, какие отношения у тебя были с нашим сотрудником Леонидом Меркушиным?

– Я никогда не знала такого человека. У меня нет ни одного знакомого милиционера.

– Айгюль, посмотри на его фотографию. Разве ты видишь его в первый раз?

– Я видела его из окна поезда, больше мы не встречались.

– Ровно неделю назад ты гуляла с Меркушиным по поляне около недостроенного здания. Навстречу вам попался Янис – белокурый мужчина из Прибалтики, он ехал с вами в одном вагоне. Янис что-то рассказывал вам. Что он говорил?

– Я не гуляла по поляне и не видела Яниса.

– Ты передала ему для Меркушина тряпичную куколку. Ты сама эту куколку сделала?

– Я никому никаких кукол не передавала. Дайте закурить, у меня во рту пересохло.

– Я не обязан угощать тебя сигаретами.

Айгюль жалостно посмотрела на спортсмена.

– Мужики, что вам, жалко? Дайте девчонке сигарету, я вам потом целую пачку куплю.

– Я не ела весь день, – захныкала Айгюль. – У меня в боку колет от голода. Дайте кусок хлеба!

– Здесь не столовая. Тебя в тюрьме покормят, – жестко отрезал я.

– А до тюрьмы меня что, голодом надо морить? Водички хоть попить дайте.

– Давайте я сгоняю в магазин, куплю ей покушать, – предложил спортсмен.

– Какой магазин? – возразил Айдар. – На часы посмотри! Девять вечера, все магазины уже закрыты.

– У меня знакомые рядом живут. Я могу сходить к ним, попросить пару бутербродов.

– Сходи, – разрешил я.

Айгюль повеселела. Она села поудобнее, закинула ногу на ногу, сдвинула платочек с головы на шею.

– Айдар, Иван, работайте, а я пойду позвоню.

Я спустился на второй этаж и стал дожидаться спортсмена. Как только он вприпрыжку поскакал по лестнице, я остановил его.

– Стоп! Пошли в сторонку, поговорим.

Он нехотя подчинился.

На втором этаже в райотделе уже никого не было, все сотрудники разошлись по домам. Мы могли бы разговаривать у лестничной клетки, но я решил перестраховаться и отвел спортсмена в конец коридора.

– Что ты чувствовал, когда девчонка смотрела на тебя? – требовательно спросил я.

– Ничего не чувствовал, – с нарастающим раздражением ответил он. – Я вот что хочу сказать, когда вы с парнями-маагутами себя так ведете, это можно понять, но над девушкой-то зачем издеваться? По ней же видно, что она со вчерашнего дня ничего не ела. Она сидит перед вами, беззащитная, хрупкая, а вы со всех сторон наседаете на нее, как стая волков.

– Родион, – повысил я голос, – если ты сейчас же не ответишь, что ты почувствовал, когда Айгюль улыбалась тебе, я прикажу закрыть тебя в клетку.

– Она, она… – растерянно пробормотал спортсмен.

– Она уже одному моему сотруднику поулыбалась, теперь он с пробитой головой в больнице лежит. У этой девчонки бабка колдунья, сама она обладает повышенной биоэнергетикой. Так что ты чувствовал?

Спортсмен встрепенулся.

– Я напишу на вас официальный рапорт, – неожиданно заявил он. – Вы применяете незаконные методы дознания к несовершеннолетним.

– Понятно. На мой вопрос ты отвечать не будешь?

– Что я тебе должен ответить? – закричал спортсмен. – Она еще ребенок, а вы ведете себя с ней как фашисты! Что вам, трудно ей сигарету дать? Сами дымите, как три паровоза, а ей даже разок затянуться не дали.

– Родион, иди домой и больше сегодня в отдел не приходи.

– Я пошел на тебя рапорт писать.

– Пиши и запомни: если ты до утра переступишь порог моего кабинета, то остаток ночи проведешь в клетке вместе с бродягами и алкашами. Я не посмотрю, что ты офицер милиции, хотя какой ты, к черту, офицер! Ты – биатлонист, у которого мозгов не хватает понять, что девчонка подавила твою энергетику и заставляет тебя плясать под свою дудку. Пошел вон отсюда!

Спортсмен отошел к лестнице, обернулся и зло сказал:

– Завтра же рапорт будет на столе у начальника областного УВД!

– Прокурору не забудь копию направить, в парт-ком, в обком партии. Всем пиши, Родион, всем!

Вслед за спортсменом я спустился на первый этаж, постучался в окошечко к дежурному.

– Передай всей смене: до прихода Малышева моего нового сотрудника, того, который спортсмен, в здание райотдела не впускать. Попробует войти – задержать и посадить в отдельную клетку.

Дежурный, заранее проинструктированный начальником милиции, согласно кивнул. Я поднялся к себе.

– Айгюль, поехали прокатимся по вечернему городу. Иван, Айдар, вы свободны.

У дверей райотдела нас ждал дежурный «уазик». Мы посадили Айгюль в клетку для задержанных в корме автомобиля и поехали в СМЭ. Там нас уже ждали.

– Кого привез? – спросила меня заведующая отделом экспертиз живых лиц.

– Девушку пятнадцати лет от роду.

– Вот эту? – заведующая неприязненно посмотрела на Айгюль. – Ну, пошли, красотка.

Она завела ее в смотровой кабинет, а я остался в просторном пустом холле.

Заведующую звали Маргарита Иосифовна, я был с ней в хороших отношениях. Она была той редкой женщиной, которой однажды удалось вогнать меня в краску. Дело было так: сидели мы теплой компанией – несколько оперов и медики из СМЭ. Медики и менты – родственные души, одинаково циничные и прямолинейные. Сидели мы, выпивали, болтали о всякой всячине. Рассказывая какой-то забавный случай, Маргарита Иосифовна говорит: «Пошли мы с Надькой на гулянку, а я-то знаю, что она женщина на передок слабая…» Эта Надька сидела рядом со мной, закусывала как ни в чем не бывало. Она нисколько не смутилась, а мне почему-то стало так стыдно, что я покраснел…

Маргарита Иосифовна вышла из смотровой через пару минут.

– Андрей, она не хочет раздеваться. Сам понимаешь, силой мы ее осматривать не будем.

Я попросил вывести Айгюль в холл.

– Слушай меня внимательно, девочка, – спокойным уверенным тоном сказал я. – Если ты сейчас не пройдешь в эту комнату и не разденешься перед врачами, то мы с тобой вернемся в райотдел. Там я вызову своих людей и фотографа. Мы силой разденем тебя догола и сделаем несколько фотоснимков. К утру фотограф их распечатает, и я лично отвезу фотографии в твой табор и раздам всем мужчинам. Про соседнее племя я тоже не забуду. Пусть женихи видят, какая ты есть на самом деле. Я считаю до трех. После слова «три» мы едем в отдел. Раз!

Девушка плюнула на мраморный пол и пошла в смотровую. Минут через двадцать вышла заведующая, попросила у меня сигарету, закурила.

– Андрей, – выпустив тонкую струйку дыма, сказала она, – нет ничего более мерзкого на свете, чем женщина, не соблюдающая правила личной гигиены. Твоя девушка что изнутри, что снаружи – одна сплошная помойка. Ты где ее нашел?

– На городской свалке. Она живет там.

– Тогда понятно. Что ты хочешь про нее узнать?

– Она девственница или нет?

– Нет, конечно. Посмотри на ее бедра, сразу же все видно.

– Давно она живет половой жизнью?

Маргарита Иосифовна засмеялась:

– Тебя что, точная дата интересует? С год живет, не меньше. Что ты еще про нее хочешь узнать? Педикулез, рахитические изменения грудной клетки в детстве, увеличенная печень тебя не интересуют?

– Нет. Ее печень к моему расследованию отношения не имеет.

– Ты в глаза девочке смотрел? Ничего странного в ней не находишь?

– Зрачки узкие?

Василий Шукшин

– Она наркоманка со стажем. Я не специалист в наркологии, но навскидку могу предположить, что девчонка принимает сильные психотропные вещества.

– Грибы нюхает, – усмехнулся я.

Пост скриптум

– Грибы? – удивилась заведующая. – Какие грибы? Ты шутишь?

Чужое письмо

– У этой девчонки бабка – колдунья. Она ей порошок из грибов готовит. Какие грибы – понятия не имею. У нее ломки в ближайшее время не наступит?



– Давай я вколю ей психостимулятор, до утра точно продержится.

Это письмо я нашел в номере гостиницы, в ящике длинного узкого стола, к которому можно подсесть только боком. Можно сесть и прямо, но тогда надо ноги, положив их одну на другую, просунуть между тем самым ящиком, где лежало письмо, и доской, которая прикрывает батарею парового отопления.

Всю обратную дорогу Айгюль жалобно плакала. Я на ее рыдания не обращал ни малейшего внимания, а вот водитель дежурного автомобиля занервничал:

Я решил, что письмо это можно опубликовать, если изменить имена. Оно показалось мне интересным.

– Андрей Николаевич, что она так жалостливо скулит?

Вот оно:

– Смотри за дорогой! – отрезал я. – Девчонка не твоего ума дело.



\"Здравствуй, Катя! Здравствуйте, детки: Коля и Любочка! Вот мы и приехали, так сказать, к месту следования. Город просто поразительный по красоте, хотя, как нам тут объяснили, почти целиком на сваях. Да, Петр Первый знал, конечно, свое дело туго. Мы его, между прочим, видели – по известной тебе открытке: на коне, задавивши змею.

На въезде во двор райотдела я заметил спортсмена. Он прятался у гаражей, дожидаясь, когда мы вернемся назад.

Сначала нас хотели поместить в одну гостиницу, но туда как раз приехали иностранцы, и нас повезли в другую. Гостиница просто шикарная! Я живу в люксе на одного под номером 4009 (4 – это значит четвертый этаж, 9 – это порядковый номер, а два нуля – я так и не выяснил). Меня поразило здесь окно. Прямо как входишь – окно во всю стену. Слева свисает железный стерженек, к стерженьку прикреплен тросик, тросик этот уходит куда-то в глубину… И вот ты подходишь, поворачиваешь за шишечку влево, и в комнате такой полумрак. Поворачиваешь вправо – опять светло. А все дело в жалюзях, которые в окне. Есть, правда, и занавеси, но они висят сбоку без толку. Если бы такие продавали, я бы сделал у себя дома. Я похожу поспрашиваю по магазинам, может, где-нибудь продают. А если нет, то я попробую сделать из длинных лучинок. Принцип работы этого окна я вроде понял, веревочки найдем – они на трех веревочках. Есть еще одна особенность у этого окна: оно открывается снизу, а посредине поворачивается на стержнях. Дежурная по коридору долго тут пыталась мне объяснить, как открывать и закрывать окно, пока я не остановил и не намекнул ей, что не все такие дураки, как она думала. Кровать я такую обязательно сделаю, как здесь. Поразительная кровать. Мы с Иваном Девятовым набросали с нее чертеж. Ее – пара пустяков сделать.

По пустынному зданию мы поднялись ко мне на этаж. Айгюль, как только вошла в кабинет, плакать перестала, повернулась ко мне и стала расстегивать пуговки на блузке.

Я сел на краешек стола, достал сигарету.

На шестом этаже находится буфет, но все дорого, поэтому мы с Иваном перешли, как говорится, на подножный корм: берем в магазине колбасы и завтракаем, и ужинаем у меня в люксе. Дежурная по коридору говорит, что это не запрещается, но только чтоб за собой ничего не оставляли. А сперва было заартачилась: надо, дескать, в буфет ходить. Мы с Иваном объяснили ей, что за эти деньги, которые мы проедим в буфете, мы лучше подарки домой привезем. Она говорит, я все понимаю, поэтому кожуру от колбасы свертывайте в газетку и бросайте в проволочную корзиночку, которая стоит в туалете. Опишу также туалет. Туалет просто поразительный. Иван говорит: содрали у иностранцев. Да, действительно, у иностранцев содрали много кое-чего. Например, жалюзи. У нас тут одна из Красногорского района сперва жалела лить много воды, когда мылась в ванной, но ей потом объяснили, что это входит в стоимость номера, так же, как легкий обед в самолете. Я лично моюсь теперь каждый день. Меня вообще-то ванной не удивишь, но поразительно другое: блеск и чистота. Вымоешься, спустишь жалюзи, ляжешь на кровать и думаешь: вот так бы все время жить, можно бы сто лет прожить, и ни одна хворь тебя бы не коснулась, потому что все продумано. Вот сейчас, когда я пишу это письмо, за окном прошли морячки строем. Вообще, движение колоссальное.

– Айгюль, зачем ты раздеваешься? – насмешливо спросил я. – Врач сказала мне, что у тебя красивые бедра, а про грудь ничего не говорила. Ты юбку будешь снимать?

Девушка откинула в сторону блузку. Бюстгальтера на ней не было. Маагуты, и мужчины, и женщины, не носят нижнее белье.

Но что здесь поражает, так это вестибюль. У меня тут был один неприятный случай. Подошел я к сувенирам – лежит громадная зажигалка. Цена – 14 рублей. Ну, думаю, разорюсь – куплю. Как память о нашем пребывании. Дайте, говорю, посмотреть. А стоит девчушка молодая… И вот она увивается перед иностранцами – и так и этак. Уж она и улыбается-то, она и показывает-то им все, и в глаза-то им заглядывает. Просто глядеть стыдно. Я говорю: дайте зажигалку посмотреть. Она на меня: вы же видите, я занята! Да с такой злостью, куда и улыбка девалась. Ну, я стою. А она опять к иностранцам, и опять на глазах меняется человек. Я и говорю ей: что ж ты уж так угодничаешь-то? Прямо на колени готова стать. Ну, меня отвели в сторонку, посмотрели документы… Нельзя, мол, так говорить. Мы, мол, все понимаем, но, тем не менее, должны проявлять вежливость. Да уж какая тут, говорю, вежливость: готова на четвереньки стать перед ними. Я их тоже уважаю, но у меня есть своя гордость, и мне за нее неловко. Ограничились одним разговором, никаких оргвыводов не стали делать. Я здесь не выпиваю, иногда только пива с Иваном выпьем, и все. Мы же понимаем, что на нас тоже смотрят. Дураков же не повезут за пять тысяч километров знакомить с памятниками архитектуры и вообще отдохнуть.

– Ты же этого хочешь? – сквозь зубы процедила она. – Или я тебе не нравлюсь?

– Мне – нет. Меркушин по тебе вздыхал, да плохо кончил. Ты ему слово «карабут» не говорила?

Смотрели мы тут одну крепость. Там раньше сидели зеки. Нас всех очень удивило, как у них там чистенько было, опрятно. А сроки были большие. Мы обратились к экскурсоводу: как же так, мол? Он объяснил, что, во-первых, это сейчас так чистенько, потому что стал музей, во-вторых, гораздо больше издевательства, когда чистенько и опрятно: сидели здесь в основном по политическим статьям, поэтому чистота как раз угнетала, а не радовала. Чистота и тишина. Между прочим, знаешь, как раньше пытали? Привяжут человека к столбу, выбреют макушку и капают на эту плешину по капле холодной воды – никто почесть не выдерживал. Вот додумались! Мы тоже удивлялись, а некоторые совсем не верили. Иван Девятов наотрез отказался верить. Мне, говорит, хоть ее ведрами лей… Экскурсовод только посмеялся. Вообще, время проводим очень хорошо. Погода, правда, неважная, но тепло. Обращают на себя внимание многочисленные столовые и кафе, я уж и не заикаюсь про рестораны. Этот вопрос здесь продуман. Были также с Иваном на базаре – ничего особенного: картошка, капуста и вся прочая дребедень. Но в магазинах – чего только нет! Жалюзей, правда, нет. Но вообще город куда ближе к коммунизму, чем деревня-матушка. Были бы только деньги. В следующем письме опишу наше посещение драмтеатра. Колоссально! Показывали москвичи одну пьесу… Ох, одна артистка выдавала! Голосок у ней все как вроде ломается, вроде она плачет, а – смех. Со мной сидел один какой-то шкелет – морщился: пошлятина, говорит, и манерность. А мы с Иваном до слез хохотали, хотя история сама по себе грустная. Я потом расскажу при встрече. Ты не подумай там чего-нибудь такого – это же искусство. Но мне лично эта пошлятина, как выразился шкелет, очень понравилась. Я к тому, что необязательно – женщина. Мне также очень понравился один артист, который, говорят, живет в этом городе. Ты его, может, тоже видала в кино: говорит быстро-быстро, легко, как семечки пускает. Маленько смахивает на бабу – голоском и манерами. Наверно, пляшет здорово, собака! Ну, до свиданья! Остаюсь жив-здоров.

– Я тебе слово «карабут» скажу, чтобы ты сдох!

В ее глазах полыхнула такая ненависть, что неподготовленный человек просто испугался бы: как бы она не вцепилась ему в горло.

Михаил Демин.

– Я позову людей на помощь, – заявила она. – Ты хотел меня изнасиловать, а я сопротивлялась. Смотри, смотри, что ты со мной сделал!



Айгюль ногтями расцарапала себе лицо, грудь, плечи. По животу она так сильно чиркнула ногтем, что мгновенно образовался кровоточащий рубец.

Пост скриптум:вышли немного денег, рублей сорок: мы с Иваном малость проелись. Иван тоже попросил у своей шестьдесят рублей. Потом наверстаем. Все\".



– А-а-а! – завизжала она во весь голос. – Насилуют, помогите!

Вот такое письмо. Повторяю, имена я переменил.

Я остался сидеть, где сидел. Дверь в кабинет распахнулась, влетел Игорь Левчук, наш опер. Из одежды на нем были только милицейские брюки и домашняя майка, на ногах – тапочки.

А шишечка эта на окне – правда, занятная: повернешь влево – этакий зеленоватый полумрак в комнате, повернешь вправо – светло. Я бы сам дома сделал такую штуку. Надо тоже походить по магазинам поспрашивать: нет ли в продаже.

Ни слова не говоря, он подскочил к Айгюль и схватил ее за волосы.



– Что ты орешь, падла! – закричал на девушку Игорь. – Что ты здесь за концерты ночью устраиваешь, людям спать не даешь? Я тебя сейчас так по щекам отхлещу, что завтра челюсти вместе свести не сможешь!

Copyright (c) 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Как-то к нам в отдел зашел режиссер областного театра. Увидев Левчука, он сказал:

– У этого товарища специфическое «зверское» лицо. Ему можно злодеев без грима играть. Если бы такой тип в темной подворотне спросил у меня закурить, я бы без лишних напоминаний сам карманы вывернул.

Помочь мне ночью поработать с Айгюль Левчуку приказал Васильев.

– Андрюха, это та паскудина, из-за которой Меркушину голову пробили? – хриплым голосом спросил сослуживец. – Давай ее в окно выкинем, а потом скажем, что сама выбросилась. Пошли, сучка, сейчас ты у меня полетаешь!

Левчук подтащил отчаянно сопротивляющуюся Айгюль к окну, заставил взглянуть вниз. Для живущей на земле девушки третий этаж был вершиной небоскреба. Она, превозмогая боль, согнула колени, опустилась на пол.

– Оставь ее, – велел я. – Дальше мы сами разберемся.

Рыча проклятия, Левчук ушел.

– Айгюль, – спокойно и насмешливо сказал я, – ты зря себя исцарапала. Посмотри на мои руки – у меня ногти коротко подстрижены, мне царапаться нечем.

Девушка осталась сидеть на полу. Она всхлипнула пару раз, утерла слюни в уголках рта, расправила юбку.

– Блузку надевать будешь? – участливо спросил я.

– Давай, – ответила она безразличным тоном.

– Теперь поговорим? Или как?