Эх, дружище, сказал он, отрываясь от папиросы и покачав головой.

Мне было неловко признаться, что да, очень часто.

А потом наш разговор перекинулся на другие темы, и через некоторое время мои рассказы вновь стали его рассказами, мы опять достигли согласия по всем вопросам, а когда уходили из бара, между нами все уже было как всегда – душевно, по-братски.

«Особые обстоятельства, – ответила я вместо этого. – Ты не лучше».

Это правда. Его тревожность была не слабее моей. Другая – скорее ровное подводное течение, чем неровные волны, – но ничуть не менее мощная.

3

Если так оглушило всего лишь навсего в этой темной коробке, каково же будет в настоящем сражении? Меня мутило от одной мысли. И еще во мне эхом отдавалась тревога Райна.

Ладно, придется научиться с этим работать. Сегодня погибнет половина участников. Надо отсюда выбираться.

Когда мы были молоды, я время от времени совершал поездки к отдаленному побережью Тасмании, где Рэй работал сварщиком на строительстве плотины – последнего крупного гидроэлектротехнического сооружения на реке Паймен[3], названной, как считалось, по имени тасманского беглого каторжника, пирожника по профессии, который убил и съел тех, кто бежал вместе с ним. Пять часов вверх по пустой и тоскливой гористой местности, а затем резко вниз, к диким лесистым ущельям на западе и дальше – через умирающие шахтерские городки, призрачные развалины в заброшенном лунном пейзаже, среди израненных синих и зеленых пятен, ярко-бронзовых утесов, сверкающих под вечным дождем в желтых лучах одиноких фар дальнего света, до поворота на север, мимо последних, шуршащих ржавыми листами железа хижин, мимо семи, если не больше, дорожных вех, а там – круто вверх зеленеющими горными перевалами, которые в конце концов приводили меня к деревне Тулла – последней великой стройке. Теперь, слушая Рэя в баре на пляже Сент-Килда в Мельбурне, я заметил, что он разрывается между жаждой свободы и рабской зависимостью от монстра, к которому, собственно, и привела его жажда свободы. Рэй вдруг уподобился беззащитному ребенку; он, пресловутый бузотер в том горном поселении, выдававший себя за аристократа-француза, который никому не спускал насмешек, а при входе в распивочную Туллы требовал, как считали местные выпивохи, по-французски, налить ему пива.

Я провела руками по стене и почувствовала, что Райн, где бы он ни находился, сделал то же самое. Гладкий камень здесь, гладкий камень там.

Камеры. Это тюремные камеры.

Je suis more drinko[4].

Тогда понятно. Боги Белого пантеона заключили Ниаксию и Аларуса в тюрьму в качестве наказания за неподобающие отношения. Тогда Ниаксия, наверное, еще была мелкой богиней, а Аларус ослабел так, что у него осталась лишь малая толика былой силы, но все равно решение было опрометчивым. Эти двое с боем вырвались из плена, перебив половину охранников Экстрина, легендарной тюрьмы Пантеона.

Кто-нибудь непременно смеялся, потому что звучало это забавно, да к тому же и сам он, и весь мирок тасманских горных поселений напоминали абсурдистский анекдот: местные жители тщились показать, что их не так-то просто сломить и превратить в инвалидов, которые пробавляются пенсионными купонами и простаивают в очередях за лекарствами от эмфиземы, диабета, сердечной недостаточности, надсаженного позвоночника и прогрессирующего слабоумия; они делали вид, что бессмертны, свирепы, несгибаемы – эти самые хрупкие и уязвимые особи рода человеческого: пьющие работяги.

Же сюи больше хренова питья? – повторял за ним второй повар в рабочей столовой, по слухам, – самый опасный человек в Тулле, хотя и не великий знаток французского.

Значит, это наш Экстрин.

Второй повар телосложением напоминал грузовик, увенчанный злобным красным шаром головы, набитой гравием. В ярости он переходил на фразы из одного слова или соединял множество слов в одну фразу и выплевывал их, как выбитые зубы.

«Когда выберемся, нам, наверное, придется вдвоем пробиваться через то, что там снаружи, – сказала я Райну, когда мы оба ощупали стены наших узилищ. – Давай попробуем открыть».

Ты! Йоптамать! Наглец! Сосунок-лягушатник!

Как только мы обнаружим друг друга, мы будем практически непобедимы. Я была в этом уверена.

«Тронут, что ты так думаешь», – ответил Райн, почувствовав последнюю мысль.

Преследуемые всеми завсегдатаями, они выходили на улицу и оставляли за собой трехметровый костер для обжига бревен толщиной с телеграфные столбы. А потом на мокрой гравийной парковке устраивали побоище не на жизнь, а на смерть. Длилось оно с четверть часа. Повар умел сносить наказание. Но и сам умел беспощадно карать: бил по коленям, валил на землю подсечками, избивал ногами. В некоторых драчунах чувствуется какая-то грация, эстетика, даже обаяние. Второй повар был не из таких. Это был зверь – носорог, аллигатор, доисторический ящер, похожий на тех, что сохраняются в смоляных ямах. Под ударами повара голова Рэя болталась из стороны в сторону. Рэй, даром что мелкий, двигался стремительно. Серии внезапных быстрых ударов слева в большинстве случаев позволяли ему держать второго повара на расстоянии, и этот громила, отдуваясь, начинал замедлять атаки. Ударом справа в середину грудной клетки Рэй, как ни странно, мог остановить противника: тот хрипел и лаял, а Рэй не упускал шанса и добирался до незащищенной физиономии: от удара в челюсть поварская голова запрокидывалась назад. Когда повар падал на землю, Рэй что есть мочи бил его ногами по голове, чтобы не дать подняться. Толпа замирала. Повар не мог продолжать драку, его разбитая, окровавленная голова с копной рыжих волос будто бы сама по себе плавала в глубокой луже, напоминая иконописный лик в золоченом ореоле натриевого фонарного света. Тело содрогалось в невообразимых конвульсиях.

Я не знала, как отнестись к тому, что он действительно был тронут, – я это ощутила.

Он изворачивается! – заорал мне Рэй, когда я попытался его оттащить. Сука, гад! – Он с размаху врезал и мне, чтобы я отстал и не мешал ему избивать повара. Хочет меня достать, СУКА!

«Вот. Смотри».

Я еще раз сгреб Рэя в охапку, завел ему руку за спину, но он вырвался и отбросил меня на чью-то припаркованную машину.

А сам остался стоять над поваром номер два, выставив вперед кулаки, но не нанося ударов ногами.

Я нащупала кончиком пальца металлическую пластинку в углу моей камеры высоко под потолком. Нажала на нее, и камень шевельнулся. Щелк.

Говори! – прокричал он то ли первобытному лесу и горному кряжу, то ли повару номер два. Признавайся сейчас же, гад! – ревел он. Что это такое: Что это? Что за хрень?

Дверь распахнулась, впустив поток холодного света – от звезд, луны и от сотен факелов, парящих над амфитеатром. Стояла ночь, но после тьмы кельи она меня ослепила.

Но ответа не получил – ни от повара номер два, ни от кого-то другого, и толпа, вдруг вспомнив, что на улице дождь и холод, а в баре тепло и сухо, растворилась во тьме, а тот давний вечер перетек в нынешний – и в городской бар, где мы сейчас стояли за столиком. Неужели Рэй впервые в жизни уперся в какую-то преграду – непредвиденную, непреодолимую, неотвратимую, в преграду, которой был Хайдль? Такую преграду не втопчешь в гравий и слякоть, не превратишь в рыжего скулящего зверя, поверженного в грязный чан желтоватой жижи у подножья горы средь тропического леса. Нас сейчас придавливала какая-то тяжесть жизни, втягивая в зловещую бездну, от которой, как нам прежде казалось в силу нашего самомнения, мы ушли и отгородились: он – своими мускулами и приключениями, а я – своими книгами и творчеством. И его физическая сила, и сила моих слов были двумя сторонами одного обреченного бунта.

Глаза привыкали полсекунды. А когда приспособились, я чуть не рассмеялась – а что еще оставалось делать?

И я, кажется, впервые ощутил его страх, рожденный тем, что всех наших деяний, как прошлых, так и нынешних, не хватит, чтобы побороть нечто, таившееся внутри нас, нечто нерушимое, вроде бюргеров и политиканов, провинциальных дельцов и всяческих рыбин, которые нас извергли – и его семью, и мою, потомков каторжников, в которых все еще пульсировала медлительная, измученная кровь рабства, узников и тюремщиков и их нечистых игр, того способа, которым сама суть угнетения сотни лет проклинала горький, безумный, прекрасный остров.

Я вспоминал об этом с яростью: желание ненавидеть других и вызывать ненависть к себе, плевать на все и всех, бить это ногами, пока не перестанет двигаться, – безумное насилие и одновременно акт освобождения. Это было неправильно. В этом и заключалась его притягательность. Это было неправильно, потому что прав всегда только мир, и мы можем об него разбиться, а он по нам проедется.

Но это произойдет не раньше, чем мы с Рэем в последний раз зайдем в тот бар в Тулле, и он дурашливым голосом потребует у бармена:

Je suis больше питья!

И вот, пробегая глазами по барной стойке, он принялся разглядывать в упор каждого посетителя, пока те не опускали взгляд или не отворачивались, и подначивать всех переметнуться на сторону травившего его мира.

Лишь тогда, облокотившись на липкую барную стойку в Сент-Килде, я понял, что мой старинный приятель Рэй просто перестал существовать. Рэй, всегда уверенный, ничего не боявшийся, вдруг растерялся и впустил в себя страх. А если уж он испугался, подумалось мне, то я и вовсе должен обмирать от ужаса. Взглянув на него еще раз, я попытался разглядеть того парня, который мчался на угнанном «Валианте», наплевав на красные сигналы множества светофоров, азартно лавировал среди транспортных потоков, потому что мы в конце концов начали жить.

Но добром это не кончилось. Он растворился.

Глава 9

1

Выходные в компании Сьюзи и Бо пролетели быстро. Я вернулся к работе; в ответ на мои вопросы сидевший за директорским столом Хайдль более обычного демонстрировал уклончивость и показное раздражение. У кого повернулся бы язык его осуждать? Мне и самому надоели вопросы, равно как и фальшивый образ, который я должен был создавать по его настоянию: умеренный технократ, образцовый семьянин, а в силу стечения обстоятельств еще и лидер, настолько скромный, что небывалый успех АОЧС будто был достигнут без его участия. Теперь Хайдль через каждые несколько минут выдвигал целый букет новых требований: улучшить завтраки, назначить ему внеочередную авансовую выплату, повысить или понизить температуру воздуха, распахнуть опломбированные окна или держать закрытой дверь соседнего кабинета.

Но отъемы – колоритное местное словцо, обозначающее неприкрытые грабежи, которые вследствие наглости граничат с добродетелями, – в его мемуарах отъемы претендовали на особый статус, вплотную приближаясь к так называемой честности. Раскрывался Хайдль крайне редко, причем далеко не полностью, и вел рассказ, как мастеровой, описывающий свое ремесло – простое и бесхитростное, даже обыденное. Но в понедельник утром, именно в такой момент, когда, по моим ощущениям, должно было последовать какое-нибудь откровение, когда я почти проникся надеждой на завершение книги, Хайдль вдруг поднялся из-за стола и, надев пиджак, преспокойно объявил, что уходит на совещание с адвокатами и вернется уже к вечеру.

Заглянувшая в наш кабинет Пия Карневейл, увидев, что я, совершенно убитый, сижу в одиночестве, решила хоть немного меня приободрить и позвала пообедать с ней. Мы отправились в заведение, которое мне показалось экзотическим и даже чуждым: богемный ресторан в центре города. Там все оказалось для меня в диковинку – нас приветливо встретил сам хозяин, официантка держалась запросто. Пия продемонстрировала знакомство с разнообразными деликатесами, о которых я даже не слышал. Ни словом, ни жестом Пия не намекнула, что я здесь чужой: неотесанный провинциал в рваных кроссовках. Наоборот, она обращалась со мной как с равным. Сама Пия, по обыкновению, выглядела сногсшибательно, но как именно она была одета, я, конечно, не припоминаю. Помню только ее колючее очарование и ту непринужденность, которая рождается из уверенности в себе и комфортного ощущения себя в мире – нехватку того и другого я чувствовал очень остро.

Для начала Пия с непроницаемым лицом рассказала несколько пикантных историй о знаменитостях, причем с неизменным сальным хохотком в финале. Про писателя-мультимиллионера из Скандинавии, создателя остросюжетных романов, который в семьдесят восемь лет женился на двадцатисемилетней и регулярно требовал секса, выполнив свою дневную норму в пятьсот слов, но во время австралийского турне угодил в реанимацию, когда однажды утром так вдохновился, что выдал шестнадцать тысяч слов за раз; про некоего лауреата Букеровской премии, который после каждого мероприятия заказывал себе сразу двух жриц любви; про именитую американскую поэтессу, которая позвонила своему пресс-секретарю, занимавшему соседний номер, и настаивала, чтобы пресс-секретарь позвонил в службу доставки еды в номера и заказал для нее яйцо в мешочек; про литераторов, которые перед ответственным телеинтервью убивали себя алкоголем и наркотиками, и про другие случаи неуемного распутства, про демонов безумия, как скрытого от посторонних глаз, так и явного.

А по завершении очередной истории Пия слегка запрокидывала голову и пару раз моргала, изображая не то нервный тик, не то щелчок затвора объектива фотокамеры тех лет, словно фиксируя твою реакцию; так она, похоже, показывала, что полностью тебя раскусила, но не собирается судить.

Ее байки перемежались отступлениями. Насчет матери, умиравшей от деменции. Насчет честолюбивых помыслов. На темы мечтаний о работе с великими писателями и реалий работы над всяким мусором, который бойко продается. О страхе старости и старческого слабоумия. О том, как она сделала себе имя, создавая бестселлеры из горячечного бреда знаменитостей. О том, каких трудов ей стоило ежегодно переписывать опусы Джеза Демпстера, придумывая диалоги вместо убогих реплик. В какой-то момент она задала вопрос о моей личной жизни, чтобы, насколько я понял, тут же заговорить о своей. Пия была не замужем, но, видимо, пользовалась большим успехом и призналась в порочной страсти к внебрачным отношениям.

Как по-твоему, спросила она, можно ли влюбиться во влюбленность?

Под маской ее самоуверенности и непринужденности мне открылась какая-то застенчивость, нервозность, боязнь. Подробности жизни Пии Карневейл сходились в странной точке, оказавшейся точкой нашего обеда.

Киф… Киф… скажи: Зигфрид хоть когда-нибудь звонил тебе домой?

Я ответил, что у него даже нет номера моего телефона, а в справочник я не включен.

Меня тоже нет, сказала Пия. Но мой номер он как-то узнал. Мне пора бить тревогу?

Однако, как и все любители риторических вопросов, она не ждала ответа, и я не стал его навязывать. Пия с самого начала курировала мемуары Хайдля, успев поработать со всеми предыдущими редакторами и «неграми», которые были полностью и в очень короткие сроки деморализованы Хайдлем. Когда я в офисе Джина Пейли впервые увидел Хайдля вместе с Пией, эти двое показались мне старинными приятелями. Но потом стало ясно, что дело обстоит совсем иначе. Пия макнула кусочек сахара в свой эспрессо.

Зигфрид названивает мне домой. Заявляет, что хочет обсудить книгу, но по существу ничего не говорит.

Передо мной шла бойня. Откровенная бойня. Большинство участников еще даже не выбрались из камер, а песок был уже пропитан кровью. На арене рвали друг друга на части чудовища – звери всех видов, которые только можно себе вообразить. Демоны, подобные тем, что были в первом испытании, на этот раз с шишковатыми молочно-белыми крыльями. Громадные коты, черные, с серыми пятнами и яркими красными глазами, – таких созданий я видела только в книгах сказок из Дома Теней. Адские псы – огромные горбатые волки с чистой белой шерстью, от которых исходила тьма. Они стаями рыскали по дюнам Дома Ночи; поговаривали, что они убивают целыми поселениями.

За всем этим – по другую сторону этой верной смерти – возвышалась стена, наваленная из белых камней. Она делила амфитеатр надвое. На верх стены вела каменистая тропка. Там высились два золотых дверных проема, высоких и узких, и толчками выпускали серебряный дым. Трибуны были забиты зрителями, и арену окружало море вопящих лиц, возбужденных самым драматичным из испытаний Кеджари.

Черная жидкость впитывалась в сахарный кубик.

С этой картинкой столкнулась еще одна, в которой дверь Райна распахнулась и он увидел зеркальное отображение этого зрелища – как я поняла, с другой стороны стены.

А ты как поступил бы? – спросила Пия.

«Вот дерьмо», – пробормотал он.

Верное замечание.

Я и сам этого не знал. От смущения даже не упомянул, что меня предостерег Рэй и что с Хайдлем я держу язык за зубами, хотя это не в моем характере. Я поинтересовался, что все-таки говорил Хайдль, тут же добавив, что это, скорее всего, не имеет значения.

По краям песчаной арены выстроились железные коробки, подобные той, из которой я выкарабкалась. Та, что была рядом со мной, еще оставалась закрытой, и изнутри доносились приглушенные бессловесные вскрики. Другая дверь только что открылась, и из нее, держась за голову, выбрался один из участников тенерожденных, но сразу угодил в челюсти адского пса.

«Ох, это что с ним случилось?!»

Пия держала перед глазами пропитавшийся кофе кубик сахара.

«Многие не выдерживают груз множественных сознаний, – ответил Райн. – Вот так, например».

Действительно, произнесла она, какая разница?

Глазами Райна я увидела, как другой мужчина упал на колени и попытался подняться. Может, нам еще и повезло, что с нами не было Мише. Не могу представить, как бы я выдержала их обоих.

Некоторое время Пия смотрела в сторону, но вскоре нависла над столиком, глядя на меня исподлобья и окутывая запахом своих духов.

Я снова посмотрела на стену с дверями наверху. Ясно, что это была наша цель. Или… одна из них была нашей целью. Экстрин – место жестокого выбора. Одна дверь наверняка вела к свободе, а вторая – к погибели.

Но по дороге от нас до этой опасности лежало еще много других. Глядя на раскинувшееся передо мной море зубов, когтей и крови, я собрала всю свою волю. Райн по ту сторону амфитеатра сделал то же самое.

«Готов?» – спросила я.

Вся штука в том… он слишком много знает, Киф. Даже странно.

Он уже поднимал свой меч.

Я попросил объяснить.

«Как всегда».

Он знает то, чего знать не должен, сказала Пия. Была у меня кошка. Очень старая. И у нее, так сказать, началось недержание. Писала где придется. Бедняжка. Я, конечно, выходила из себя, но что оставалось делать? С месяц назад я поделилась этим с Зигфридом. И на другой день моя кошка пропала.

Мы бросились в атаку.

Сначала было трудно. Бремя разума Райна тяжело легло на мой собственный разум. Отделяя его чувства от своих, я теряла драгоценные секунды. Пока я пробивалась через первый участок арены, остаться в живых мне удалось – с трудом. Действовала я неуклюже и допустила много опасных просчетов.

«Перестань сопротивляться, – рявкнул мне Райн. – Погрузись в это. Только так пройдем».

Мокрый кусочек сахара начал таять. Она бросила его в чашку.

Это же против всех моих рефлексов. Но он был прав: я не смогла бы бороться с ним у себя в голове и одновременно стараться остаться в живых.

Иногда с кошками такое случается, разве нет?

Мы это и тренировали, напомнила я себе. Научились подстраиваться друг под друга, предугадывать и понимать невысказанные намеки. Наше партнерство не было основано на грубой силе. Оно всегда было искусством компромисса.

Ответа у меня не было.

А сейчас? Сейчас как раз и было важно целиком положиться на взаимопонимание.

И как только мы это сделали, каждый из нас стал для другого источником поддержки и кладезем силы. Пусть мы были разделены, но мы словно опять оказались в трущобах, где сражались спина к спине. Я чувствовала каждый удар, который наносил Райн, а он – каждый мой удар.

Наверное, промямлил я, они уходят.

Мы вошли в ритм, но шаги были непредсказуемые. Голодные звери по мере нашего приближения к границе становились многочисленнее и злее. К тому же остальные участники турнира тоже выбрались из камер. Все мы остро понимали, что наше главное препятствие сейчас не адские псы и не демоны – а мы сами.

Выживет только часть из нас. С этой мыслью мы и сражались.

Они убегают, продолжала Пия. Это так. Вот только на следующий же вечер мне позвонил Хайдль и…

Нас всех загнали на песок. В начале испытания какой-то участник-хиаж попытался взлететь над схваткой, но сразу упал с разорванными крыльями. Барьер. С крыльями или без крыльев, смертельной схватки было не избежать.

Сам позвонил?

Я преодолела половину пути через арену, но уже на каждом шагу приходилось кого-то разить ударом. И хотя присутствие Райна у меня в уме придавало мне сил, но насколько было бы полезнее, если бы он сам находился рядом.

…и поинтересовался, легче ли мне стало без кошки.

«Ничего не понимаю, – в досаде думала я. – Какой во всем этом смысл? Как можно так сражаться?»

Пия водила по столешнице кофейной ложечкой, словно что-то искала.

Не успел он ответить, как мою руку пронзила боль. Я споткнулась, отдав драгоценные сантиметры ночерожденной женщине, которая шла за мной следом. Опустив взгляд на руку, я увидела гладкую нетронутую кожу доспеха, но Райн заметил на своей руке кровавый след.

Дело в том, что ни одна живая душа об этом не знала. А следующим вечером он позвонил мне сразу после ухода подруги. Ну как, спрашивает с этим своим проклятым акцентом: ну что, мол, хорошо провели время с гостьей? Хорошо ли прошел вечер? Меня так и подмывало сказать: хорошо, если бы не твой звонок.

Я что-то ответил, но Пия не слушала. Ее глаза блуждали по сторонам. Наконец, опустив кофейную ложечку, она посмотрела на меня и оттолкнула чашку.

Он дорого заплатил за секундную невнимательность: его противник бросился на него, ударяя раз, другой, третий. Я стиснула зубы, пытаясь отразить нападение женщины, и наконец отбросила ее в лапы подвернувшегося демона. Но я чувствовала, что на той стороне арены схватка Райна продолжается. У него дела шли не так успешно. Я вздрагивала от каждого удара.

Что ты об этом думаешь? – И быстро добавила: Я лично вообще об этом думать не хочу.

Внезапно нахлынуло воспоминание о демонах из первого испытания, и я вдруг кое-что поняла.

Только что Райн был ранен… а споткнулась я.

«Кто это?» – спросила я.

Я спросил, поставила ли она в известность Джина Пейли.

Картинка у него перед глазами доходила до меня разрозненными вспышками. Я не могла разглядеть лица.

У меня язык не повернулся, Киф. Хайдль – это прибыли нашей фирмы. Сейчас вся надежда на его книгу.

«Что?»

Я попытался ей внушить, что это само по себе еще ничего не доказывает – мало ли откуда Хайдль мог узнать об исчезновении кошки.

«С кем ты сейчас дерешься? Посмотри ему в лицо!»

И впрямь бросает в дрожь, согласился я. Но это ведь не значит, что он живодер.

Я почувствовала, как Райн опешил, но повиновался. Отражая очередной удар, он показал мне нападавшего – хиажа ночерожденного со светлыми волосами.

Конечно, нет, ответила Пия. Я ничего такого и не говорю.

Я его знала. Николай. Я порылась в памяти. С кем он был в паре?

Пауза затягивалась. В конце концов я признался, что в отношении Хайдля и сам теряюсь. Рассудив, что Пие можно доверять, я рассказал, что взялся за эту работу, на первый взгляд, несложную, только ради денег, чтобы обеспечить возможность завершить начатый роман. Однако на тот момент у меня не только срывалось создание настоящего романа, но и теневое авторство мемуаров третьеразрядной знаменитости оказалось под угрозой.

Равинт. «У него правое колено никуда не годится», – сказал мне на пиру Винсент.

Пия Карневейл засмеялась и заверила, что у меня все срастется и что подобные сомнения – обычное дело. Ты, главное, с ним не ссорься, посоветовала она, делай, как он говорит. А затем вернулась к разговору о своей кошке – странно все же, куда она могла деться?

Я прочесала глазами толпу. Нам везло. Равинт был недалеко от меня, всего в нескольких шагах. Я рванулась к нему и не дала времени отреагировать – мое оружие нацелилось на его правое колено. Прямое попадание. Нога под ним сложилась, брызнула кровь. Я вонзила клинок в грудь, пока Равинт не успел подняться.

И мне не хватило духу признать, что уверенность моя пошатнулась.

И, как я и подозревала, на том конце арены упал противник Райна.

Я сказал, что кошка наверняка вернется, что ничего с ней не случилось. У меня с языка слетали пустые слова, и Пия, запрокинув голову, пару раз моргнула.

«Проклятье, – прошептал Райн, и искорка удовлетворения проскочила по нам обоим, когда он не упустил возможность прикончить Николая. – Ну ты даешь».

2

Мы были разделены, но это не значило, что мы не могли друг другу помогать. Вооруженные этим знанием, мы прорубались через поле битвы. Да, нам надо было добраться до этих ворот как можно быстрее, но каждый из нас жертвовал малой толикой преимущества в скорости, чтобы помочь другому, и эта взаимовыручка означала, что как единая команда мы двигались стремительно.

После обеденного перерыва я воспользовался отсутствием Хайдля, чтобы на основе разрозненных заметок, полуоформленных обрывков прозы и объективных данных набросать заказанный Джином Пейли синопсис. Но как я ни пытался докопаться до сути личности Хайдля, у меня ничего не получалось. Во мне зрели опасения, что ему просто-напросто нечего предъявить. Как у жертвы деменции, как на бодряческом калифорнийском плакате, каждый наступивший день был днем заново начавшейся жизни Зигги Хайдля, а дня вчерашнего вообще не существовало.

Но другие участники тоже были сильны. Кроверожденные особенно хорошо понимали, как сражаться вместе. Одна из них первой пробилась к каменной стене, с боем вступив на извилистую тропинку к вершине. Когда я добралась до стены, кроверожденная была уже почти у цели. Вблизи стена больше походила на гору – уходящее вверх нагромождение камней. Тропа была крутой и ненадежной. Впереди меня уже шли двое, прорубаясь через случайных адских псов и демонов, которые забрели туда.

И вот что характерно: Зигги Хайдль вновь не сдержал слово и прибыл почти сразу после моего возвращения.

«С этой стороны поднимаются трое», – сообщила я Райну.

Джин Пейли, начал я, требует составить этот синопсис…

«С этой двое».

Знаю я его идиотские требования! – рявкнул Хайдль, подходя к окну. Оглядел улицу, покачал головой. Ты хуже моих адвокатов, не оборачиваясь, заявил он, будто обвинял весь белый свет.

«Давай туда быстрее».

Некоторое время он смотрел в никуда.

Успеха добьется только половина из нас. Одиннадцать.

Мои адвокаты долдонили, что мы сможем вытребовать отсрочку по меньшей мере на полгода, негромко продолжил он. В худшем – в худшем! – случае – на три месяца. А теперь судья нам и недели не дает.

«Уже почти там».

Это как? – не понял я.

Это как? – повторил Хайдль.

Я видела впереди тропу его глазами. Мы оба были совсем близко.

Но он отвлекся. Впечатление было такое, будто он взирает на происходящее откуда-то издалека, уже покинув этот кабинет и больше не собираясь возвращаться, поскольку принял какое-то окончательное, судьбоносное решение.

Но я успела пройти вверх лишь несколько шагов, как меня разорвала мучительная боль в спине, а потом в плече. Колени стукнулись оземь, из легких вырвался крик.

Да вот так, проговорил он. Отсрочки не будет. А значит, мне надо готовиться к судебному заседанию, до которого остается две недели.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это не мое тело располосовали, а Райна. У него перед глазами было только размазанное пятно из бряцающего оружия… облачко красного дыма… вспышка белых волос…

Разве не три?

Анджелика.

Нет, не три. И не двадцать четыре. А ровно две. Может, чуть меньше. Так что всю неделю перед судом мне придется плотно работать с адвокатами. Ты уж извини, закончил он и взялся за телефонную трубку, чтобы позвонить не куда-нибудь, а в журнал «Вог». По завершении телефонного разговора он объявил, что назначил деловую встречу в ресторане, и ушел.

Я попыталась встать, придерживаясь за камни.

«Иди, – сказал мне Райн. – Не останавливайся. Я с ней справлюсь».

Как только за ним закрылась дверь, я позвонил секретарше Джина Пейли и продиктовал срочное сообщение для ее босса: Хайдль ошибся со сроками, и на завершение книги остается всего две недели.

Нет. Он не умел лгать, особенно когда наши сознания были соединены. Я чувствовала каждую рану, которую Анджелика наносила его телу, и то, как он изо всех сил старается не упасть.

Немногим более часа я поработал в одиночестве, потом вышел в ближайшую кофейню и на обратном пути засек Хайдля: тот стоял в переулке, где велись ремонтные работы. Прислонившись к ожидавшим укладки бетонным трубам, он погрузился в задумчивость и меня не заметил. Позднее, когда он вернулся в издательство, я спросил, как прошел деловой обед.

В нормальном состоянии Анджелика и Райн были равны. Но он только что выдержал несколько часов пытки.

Все было бы чудесно, если бы не телевизионщики! От них отбоя нет! Пришлось растолковать, что права на экранизацию моей книги будут выставлены на аукцион.

Сегодня они равны не были.

Я позволил себе сказать, что у него вся спина серая от цементной пыли. Он завел руку за спину, а потом рассмеялся при виде пыльной ладони.

Я даже не размышляла над решением. Просто повернула назад.

Веришь, нет? Перед нашим приходом в ресторане шлифовали цементные полы, и меня усадили в непротертое кресло.

Меня охватила внезапная злость: и на него – за эту ложь, за ту легкость, с какой давалось ему любое вранье, и на самого себя – за мою глупость, заставившую ввязаться в эту авантюру – создание несоздаваемой книги.

«Орайя, иди, я все сделаю!»

А больше всего на свете мне хотелось послать Зигги Хайдля куда подальше.

Я пропустила его слова мимо ушей.

От Рэя мне стало известно, что контейнеры пустовали, вырвалось у меня.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы в нарастающем хаосе найти Айвена, партнера Анджелики. Возвращаться пришлось далеко – до низа стены. Айвена я нашла в гуще сражения на песке, он из последних сил наносил ягуару окончательный удар. Айвен был ранен и двигался медленно, хромал на каждом шаге.

Грузовые контейнеры? – уточнил Хайдль.

Будет нетрудно вырубить его, а с ним и Анджелику.

Они самые.

Хайдль грустно покачал головой, словно перед ним стоял непроходимый дурак.

Айвен заметил мое приближение и немедленно среагировал. Волна едкой боли шарахнула в меня, нас окружила красная дымка его магии. Раненые руки Айвена дрожали от нагрузки – от крови, которую он брал для подпитки магии. Я не дала ему даже замедлить меня. Ударила по руке, и яд мгновенно стал разъедать его кожу.

Естественно, пустовали, подтвердил он.

3

В схватке с Райном Анджелика дрогнула. Он воспользовался благоприятным моментом, нанес удар…

…как раз когда Айвен отступил, усиливая магию. Она чуть не парализовала меня, в сочетании с ранами Райна став непереносимой. Но я пробилась сквозь нее, перекатилась, атаковала. Мой клинок разрезал здоровую ногу Айвена до кости.

В АОЧС грузовые контейнеры носили официальное название «Комплекты оборудования для межведомственных действий по устранению аварийных ситуаций», в обиходе – «КОМДУАСы». Широко разрекламированные прессой, они составляли ядро функциональных возможностей АОЧС. В толстой папке с газетными вырезками имелись материалы о техническом оснащении, разработанном для экстренной ликвидации самых разных катастроф. «КОМДУАСы» неизменно назывались не стальными ящиками, а системой – их можно было заказать, сколько необходимо: хоть один, хоть два, хоть десять, чтобы использовать вместе или по отдельности в случае чрезвычайных ситуаций, будь то обвал шахты или крушение авиалайнера. Размещение оборудования в стальных контейнерах обеспечивало легкость его переброски в любой регион страны наземным, морским, а в случае безотлагательных операций – и воздушным транспортом. Доставка грузовыми самолетами «Геркулес», имевшимися в распоряжении АОЧС, к местам природных катастроф – наводнений, лесных пожаров, цунами – обеспечивала развертывание оборудования и его подготовку к эксплуатации в течение тридцати минут после приземления. По крайней мере, так трубила пресса. Для эксплуатации спасательного обрудования был подготовлен целый отряд парашютистов в соответствии с нашумевшим лозунгом АОЧС: После катастрофы мы с вами быстрее всех.

Нога подкосилась.

От признания Хайдля я впал в ступор.

Если контейнеры стояли пустыми, значит, они были попросту бесполезны? – спросил я наконец.

Мы сцепились и вдвоем упали на землю. Моя схватка с Айвеном и схватка Райна с Анджеликой слились воедино, каждая в отдельности свелась к бешеным вспышкам из перенапряженных мышц, крови, стали и магии.

Именно так.

Я навалилась на Айвена сверху, обездвижив его.

Выходит, АОЧС не могла на них зарабатывать, правильно я понимаю?

По ребрам полоснула боль.

Естественно, кивнул Хайдль. Мы не располагали никакими ресурсами для проведения даже половины работ, которые, как все думали, мы выполняли.

Не моя – Райна. Времени оставалось мало.

Но вы утверждали, что выполняете их, напомнил я.

Хайдль рассмеялся:

Я подняла меч, глядя Айвену в глаза и продолжая коленями прижимать его к земле.

Даже сотая часть таких работ обошлась бы нам в миллионы долларов.

Смотрела я на него так пристально, что чуть не пропустила движение, которое заметила боковым зрением.

Я заметил, что миллионы у них как раз были. Для других целей.

Но вы-то утверждали, что как раз для этих.

Райн взглянул поверх плеча Анджелики на ворота, ведущие к победе. Какая-то кроверожденная женщина уже добралась до вершины и остановилась между дверями в растерянности. Ненамного отстал от нее тенерожденный мужчина. Добравшись до вершины, он побежал дальше не раздумывая.

Говорю же тебе: от нас многого ожидали. Людям хотелось верить в наши возможности.

И не раздумывая же швырнул женщину в одну из арок, чтобы проверить правильность выбора.

Мне было непонятно, как он вытянул из банков такую уйму денег, если мы со Сьюзи не сумели получить даже жалкий ипотечный кредит и пошли на поклон к скользкому типу – адвокату, который потребовал два процента сверх установленной таксы.

Жалкий ипотечный кредит получить нелегко, изрек Хайдль. А кредит в тридцать миллионов долларов – проще простого. Когда у меня кончаются наличные, я иду в банк и говорю, что собираюсь расширяться.

Земля подо мной пошатнулась. Я замерла.

И успела поднять глаза: вспышка света от ворот поглотила все.

Я не мог поверить, что он провернул такую аферу с пустыми ящиками. Хайдль уже представлялся мне колдуном, чародеем.

Я успела услышать нашим общим разумом, как Райн выкрикивает мое имя.

Простите, забормотал я, но мне все равно неясно, каким образом это сработало.

И успела почувствовать волну боли, когда Айвен вонзил кинжал мне в бок.

На доверии, сказал Хадль.

И не успела ничего сделать, потому что его магия сковала мне кровь и мышцы. Заставила их двигаться помимо моей воли.

Я не забыл, как шарил между пыльными сиденьями фургона в надежде найти застрявшую там мелочь, как таскался пешком через весь город, экономя бензин, как унижался в склизкой от жадности адвокатской конторе. И теперь, слушая Хайдля и вспоминая, куда меня самого привели честность и доверие, я не мог взять в толк, о чем он говорит.

И закинула меня в самую гущу изголодавшихся зверей.

Это ничего не объясняет, возразил я, когда перед моим мысленным взором всплыла унылая обувная коробка с разделителями отчаяния и надежды, откуда помощница адвоката вытащила нашу учетную карточку, а потом взялась скрупулезно пересчитывать выложенные мной на стойку купюры и мелочь, чтобы я ни на один цент не обжулил ее босса.

Не сомневайся, Киф: доверием объясняется очень многое, сказал Хайдль. Доверие – смазка для шарниров мира. Причем ненависть не исключает доверия. Так уж повелось. И, как ни удивительно, это работает. Банкиры уверовали в реальность АОЧС, в реальность «КОМДУАСов», и в конце концов они стали реальностью. Ты же веришь автомеханику, который говорит, что привел в порядок твой автомобиль; ты веришь в надежность банка; ты веришь, что сильные мира сего знают свое дело. А вдруг тебе откроется, что ни черта они не знают? А их действо – просто фарс, еще похлеще моих пустых контейнеров? Что, если они и есть… – Тут Хайдль, посмотрев на потолок и в стороны, расхохотался так, что щека задергалась, и он заговорщическим тоном договорил:…настоящие мошенники?

Глава тридцатая

С этими словами он откинулся на спинку кресла. Спектакль закончился, и ручейки аргументов утекли в море бессмыслицы. Невероятно, как он сумел плавно перейти от собственных преступлений к мысли о том, что истинные преступники – это обманутые им люди. Теперь я уже ни в чем не уверен; как сказано у Тэббе, любая уверенность готова сколь угодно долго ждать своего опровержения.

Винсент всегда предупреждал меня, каково это будет – попасть в беснующуюся толпу.

Печатаю этот текст и время от времени сверяюсь со своими заметками. Для книги они не пригодились. Уже в ту пору я понимал, что подобным откровениям в мемуарах не место. Наверное, в них таилось слишком много правды – мир принимает ее только в ограниченных количествах, а мемуары, если они на что-то претендуют, не принимают вовсе. Мне же требовалось только откровение, а это совсем другое дело, и сводилось оно к пустым контейнерам. Этого было достаточно.

4

«Они не станут ждать, пока ты умрешь, – говорил он. – Там нет рассудка. Нет мысли. Есть только голод».

Я вернулся к механике обмана, повторив свой вопрос: как удалось такое провернуть?

Говорю же тебе, ответил Хайдль. Допустим, я недоплатил банку «А» проценты на семь миллионов, а банку «Б» – на три миллиона. Тогда я прошу у банка «А» кредит, скажем, на двадцать миллионов. И получаю двадцать миллионов.

Я много думала об этих словах в первые дни после смерти Иланы. Судя по тому, что я слышала, та первая ночь в Лунном дворце была в точности такая, как описал Винсент. Илану сожрали заживо, и она была бессильна что-либо сделать. Картины ее последних мгновений преследовали меня.

Но при этом еще глубже увязаете в долгах?

И сейчас, когда мое тело оказалось в массе голодных животных и мои мышцы были мне неподвластны на несколько жизненно важных секунд, единственной мыслью, засевшей у меня в мозгу, было: «Это ли она чувствовала перед смертью?»

Слушай меня внимательно, Киф! Далее я выписываю инвойсы: фирме «Бритиш петролеум» – за ликвидацию возгорания на нефтевышке в Мексиканском заливе. Министерству обороны – за обучение личного состава Специальной авиационной службы по проведению глубоководных спасательных операций. И, допустим, Квинслендскому управлению национальных парков – за тушение лесных пожаров. И так далее, пока общая сумма не достигнет двадцати миллионов.

Магия Айвена парализовала меня. Я не могла двигаться, но была в сознании, когда звери набросились на меня.

Неужели все платят по счетам?

Насилием и голодом этих животных довели до исступления. Они сбились в плотные группы: подергивались мышцы, дымились пеной челюсти. Наверное, они понимали, что это их единственный шанс выжить.

Да с какой стати они будут платить? Счета до них не доходят. Потому что…

На долю секунды мне подумалось, насколько это удручающе. Они же, в конце концов, просто животные. Хищники, на потеху публике низведенные до роли добычи. В общем-то, как и все мы.

Потому что?..

Я почувствовала это, когда первый из них, демон, крепко схватил меня за ногу. Тотчас же меня окружили остальные, в таком количестве, что скрыли от меня небо. Все, что я видела, были зубы и когти.

Потому что эти работы нами не выполнялись.

Я не могла даже закричать.

То есть вы не тушили пожары?

«Орайя!»

Ну парочку небольших, чтобы только попасть в газеты.

Паника Райна охватила меня целиком. Она была такой же острой, как моя.

И не спасали затерявшихся в океане мореплавателей?

Я не знала, что мне с ней делать.

Ну почему же, одного яхтсмена спасли. Одного! И получили широчайший отклик в СМИ.

Хайдль со вздохом очертил пальцем круг на своем письменном столе.

Но что-то связанное с этой паникой встряхнуло меня. Ее взрыв был так силен, что пробил остатки магии Айвена. Руки взлетели, яростно разя во все стороны.

Я просто по капле вставляю последний заем в наш основной счет с некоего скрытого счета, как будто это оплата по тем инвойсам.

То есть не как долги, а как поступления?

Этого было недостаточно.

Он ткнул пальцем в мою сторону.

Наконец-то стал соображать. И когда этот двадцатимиллионный доход становится нашим, у нас появляется возможность оплатить проценты, а то и часть основного долга. Мы были добросовестны.

Их было слишком много. Я сильно истекала кровью. Кровь – это плохо. Кровь – это опасно. Я бросалась в атаку своими мечами, но это было тщетное трепыхание в бескрайнем море плоти, шкур, шерсти и перьев.

Я справился, не было ли у банков нареканий.

Я должна была умереть. Матерь, я должна была умереть. Сердце бешено билось. Каждый толчок крови заставлял их приближаться.

«Орайя, иду к тебе!»

Нет-нет. Они дают, но они и получают. Банки для того и существуют. Юридически мы позиционировали себя как благотворительную организацию. Чтобы смягчить требования аудита. Наша финансовая отчетность была в ажуре, если проявить доверие. Банки были готовы верить, а для доверия имелся необъятный простор. Они, как Господь Бог, любят, чтобы им молились. Я, знаешь ли, прислуживал у них в алтаре. Не гнушался преклонять колени, когда представлял им чудо заколдованного круга: выписать инвойс, сохранить копию, уничтожить оригинал, получить прибыль, направить прибыль на выплату десятимиллионных процентов, плюс четыре миллиона, списанные со счетов по ценным бумагам. Итого у АОЧС остается шесть миллионов на текущие потребности: начисление заработной платы, накладные расходы, обучение персонала. Формирование еще пары-другой контейнеров. Кстати, с нашей подготовкой, гордо заявил он, не могла сравниться никакая другая.

Мне это не понравилось. То, каким испуганным звучал голос Райна. Он вырвался от Анджелики и бежал, бежал, бежал, проталкиваясь сквозь толпу со своей стороны стены.

Не успеет.

В этом и заключался ваш план?

«Используй магию», – посоветовал он.

Я видела обрывочные вспышки того, что он видит на бегу, стремительно взбираясь на ненадежную каменную тропинку с той стороны.

«Ты недалеко от выхода. Примени ее прямо сейчас».

План? – рассмеялся Хайдль. – Никакого плана не было.

Я не могла. Мне было не ухватить свою собственную силу – даже когда получалось, я выдавала не более чем лучики света. Я сражалась, отбивалась, изо всех сил пыталась успокоиться, и…

Но это же не могло продолжаться долго, сказал я.

Я сказала себе: «Страх – это набор…»

Ну почему же? На наш век хватает.

«Орайя, страх – это ключ ко всему этому! – наполнил оба наших сознания голос Райна, сам отдающий страхом. – ВОСПОЛЬЗУЙСЯ ИМ. Представь, что вышвыриваешь меня из того долбаного окна. Представь, что вытаскиваешь Мише из тех горящих апартаментов».

Ваш план заключался в том, чтобы наращивать долги ради выплаты долгов?

Именно так.

Глаза жгли слезы стыда.

Но это же все равно что расплачиваться за кредит собственной кредиткой.

Я не знала, как это сделать. Как убрать эту стену внутри себя. Я так долго ее возводила, цементировала каждую трещинку. И теперь не могла от нее оторваться. Страшилась того, что произойдет, если я упаду.

Если не считать того, что я, исчерпав возможности последней кредитки, тут же получал от банка новую.

«Орайя, я с тобой. Прямо сейчас. У тебя нет времени. Мы пойдем вместе. Хорошо? Я с тобой».

Это чистой воды алчность.

Это должно было меня испугать.

А разве бывает по-другому?