– Успеем, – успокоили его.

Куликов пришел последним. Он, видно, хорошо опохмелился на дорожку, настроение приподнятое.

– Здорово, орлы! – приветствовал он всех. И отдельно Щиблетову: – Но не те, которые летают, а которые…

– Залезайте, – несколько брезгливо оборвал Щиблетов.

– Зале-езем, куда мы денемся, – гудел Куликов, не замечая брезгливости Щиблетова. – Залезем… за милую душу.

– Ко всем обращаюсь! – возвысил голос Щиблетов, глядя в кузов через задний борт. – Чтобы вот такого больше не повторялось!

У «апостолов» вытянулись лица – чего не повторялось?

– Я предупредил вчера: отъезд в семь ноль-ноль. Сейчас… без четверти восемь. Каждое опоздание буду фиксировать. Ясно?

«Апостолы» молчали… Смотрели на Щиблетова. Щиблетов не стал дожидаться, пока они своими чалдонскими мозгами сообразят, что ответить, скрипуче повернулся, кашлянул в кулак и пошел в кабину.

– Поехали.

Поехали.

– Куликов частенько закладывает? – поинтересовался Щиблетов, как интересуются властью наделенные люди: никак не угрожая пока, но и не убирая в голосе обещанную интонацию – заняться в дальнейшем этим Куликовым.

– А ты спроси у него, – невежливо ответил шофер. – Он ответит… Что за манера – справки наводить! Рядом же человек, живой – спрашивай.

Щиблетов промолчал. Смотрел вперед на дорогу серьезный и озабоченный.



На выезде из села, у чайной, в кабину застучали.

Холм, под которым спит князь[9], был совсем рядом с их домом. Когда поднялись туда впервые, дед начал было рассказывать: «Говорят, что под этим холмом похоронен князь Гедиминас…» – и тут же осекся, потому что Люси скривилась, изготовившись зарыдать. В детстве она слышать ничего не желала ни про какие похороны. Что такое смерть, не понимала и страха перед ней не испытывала, но идея зарывать человека в землю казалась ей совершенно ужасной. Даже если человек не возражает, и вообще лежит тихо, не прыгает и не разговаривает, как показывают мертвых в кино.

– Чего они? – встревожился Щиблетов.

– Все это, конечно, глупости, – решительно сказал дед. – Ничего не знают, а туда же – болтать. Никто тут не похоронен.

– Погреться хотят,– шофер подрулил к чайной. – Это здесь тепло, а в кузове продерет – дорога длинная.

Люси мгновенно успокоилась и уставилась на него требовательно и выжидательно – дескать, а как взаправду?

– Не останавливайся! – строго сказал Щиблетов.

– Это большой секрет, – дед перешел на шепот. – С меня в свое время взяли слово, что я никому ничего не скажу. С другой стороны, тогда никто не догадывался, какая замечательная внучка у меня однажды родится. Даже не знаю, как быть.

Шофер посмотрел на него, засмеялся, ничего не сказал, вылез из кабины, крепко хлопнув дверцей. Из кузова выпрыгивали, весело галдели, направляясь к дверям чайной.

– А если я тоже дам честное слово, что никому ничего не скажу? – с замирающим сердцем спросила Люси.

Щиблетов вдруг тоже выскочил из кабины и скорым шагом, обогнав «апостолов», зашел в чайную. Чайная только открылась, в ней еще прохладно, но в углу с гулом и треском топилась печь, пахло дымком и отогретыми сосновыми поленьями, которые большой кучей лежали перед печкой и парили, и парок тот, плавно загибаясь, уплывал в приоткрытую дверцу.

– Ну, пожалуй, – поразмыслив, согласился дедушка Жюль. – Ты человек надежный. До сих пор ни разу меня не подвела.

Буфетчица Галя, аппетитная женщина, улыбчивая, черноглазая, увидев в окно знакомых мужиков и парней, сказала весело:



– Орава идет.

Со слов деда выходило, что под холмом спрятана большая пещера, а в той пещере крепко спит древний князь Гедиминас. Люди думают, будто давным-давно, тысячу лет назад[10], князь приказал построить город Вильнюс, и очень ему за это благодарны.

Она удивилась, когда Щиблетов, стремительно подойдя к стойке, приказал:

– Водку не продавать. В крайнем случае – по стакану красного.

Но все не так просто. На самом деле однажды князь уснул в лесу под холмом, и во сне ему привиделся город. И такой это был хороший, интересный и приятный сон, что князь решил не просыпаться. От добра добра не ищут, чего он там, наяву, не видел. Друзья и слуги не смогли его добудиться, поэтому постарались устроить поудобнее – укутали теплыми одеялами, чтобы не замерз, перенесли в пещеру, чтобы дождь не намочил, а вход в ту пещеру замаскировали, чтобы никто не пришел и не побеспокоил спящего князя. Так хорошо спрятали вход, что до сих пор никто найти не может, представляешь?

Ввалилась орава. Загалдели.

Люси кивнула. Подумала и строго спросила:

Кто-то вслух прочитал укоряющую надпись на большом щите: «Напился пьяный – сломал деревцо: стыдно людям смотреть в лицо!»

– А как же на горшок?

Умение вовремя проснуться, чтобы успеть на горшок, было для нее в ту пору важнейшим из искусств.

Над надписью – рисунок: безобразный алкаш сломал тоненькую березку и сидит, ни на кого не глядит.

Дед опешил. Ну, то есть это Люси сейчас понимает, что сумела его озадачить. А тогда дедушка Жюль просто ответил не так быстро, как обычно.

– Горюет!.. Жалко.

– Я думаю, князь просто не пил перед сном ни чаю, ни компота. Так что на горшок ему не надо. Может спокойно спать.

– Тут голову сломаешь, и то никому не жалко, – сказал Борька Куликов, отсчитывая на огромной ладони рубль с мелочью – на стакан водки.

Люси это объяснение полностью удовлетворило. Она была готова слушать дальше.

С Галей весело здоровались, рылись в карманах.

– Мужики, а водки не ведено вам продавать, – хитрая Галя нарочно сказала это громко, чтоб сразу все слышали.

– И вот какой прекрасный город приснился книзю, – заключил дед, сделав широкий жест рукой. – А когда человеку больше ста лет подряд снится один и тот же сон, он становится таким плотным и ярким, что его могут увидеть другие люди. В старину подобные вещи то и дело случались, но потом люди разучились спать подолгу, и сны у нас стали короткие, бледные, мелкие, как лужи, сами поутру их вспомнить толком не можем, не то что другим показать. В общем, повезло нам с тобой, что здесь живем. Другого такого города-сна на всем белом свете больше не осталось.

– Кто? – спросили в несколько голосов.

– А мы с тобой тоже снимся князю? – осенило Люси.

– А вот… товарищ… Я не знаю, кто он над вами, – не велел продавать.

– По всему выходит, что снимся, – кивнул дедушка Жюль и полез в карман за папиросами. – Иначе, откуда бы мы здесь взялись?

– Друзья, – обратился ко всем Щиблетов, – разрешаю по стакану красного!.. Традиции перед дорогой не будем нарушать, но обойдемся красненьким.

В другой раз Люси наверняка стала бы тревожиться: а что будет, если князь проснется? Что ли, все исчезнет? И мы тоже? Может, пойдем отсюда, не будем топать? А почему забор не построили, чтобы никого близко не подпускать? Но в тот день на холме царила такая умиротворяющая атмосфера, что она и сама знала: никто не проснется, ничего не исчезнет, напротив, еще многое появится, все всегда будет хорошо, как сегодня. И даже еще лучше.

Борька Куликов как считал на ладони мелочь, так, не поднимая головы, уставился на Щиблетова – никак не мог уразуметь, что он такое говорит.



– Чего, чего?

– А если вдруг князю приснится, как будто я катаюсь на велосипеде? – спросила Люси деда, когда он пришел рассказывать ей традиционную ночную сказку. – У меня тогда от этого сразу сделается велосипед?

– Водку пить не разрешаю.

Она весь день об этом думала. Велосипед был самой страстной ее мечтой. Ничего в жизни Люси не хотела так сильно, как велосипед, ни в детстве, ни потом, когда выросла. Дедушка Жюль об этом, конечно, знал. И уже почти год понемногу откладывал деньги на покупку, но дело продвигалось медленно. Жили они бедно, едва дотягивали от дедовой пенсии до бабушкиной зарплаты, у Люсиных родителей дела обстояли примерно так же, но это она только сейчас понимает, тогда-то казалось – мы живем лучше всех. Для полного счастья не хватало разве что велосипеда, но Люси даже в голову не приходило, что его можно просто купить в магазине. Думала, велосипед может появиться только в результате какого-нибудь волшебного чуда и терпеливо (насколько это возможно) ждала.

Борька сунул деньги в карман и двинулся на Щиблетова. Так примерно он зарабатывал себе срок. Причем его не интересовало, сколько перед ним человек: один или семеро. Щиблетова подхватил под руку Иван Чернов, из мужиков постарше, и повел из чайной. На крыльце Щиблетов вспомнил, что он тоже, черт возьми, мужчина: отнял руку…

– Конечно, сделается, – ответил ей тогда дедушка Жюль. – Но сны, сама знаешь, дело такое, капризное. Что хочет, то и снится. Думаешь весь день о рыцарях и феях, а потом ночь напролет ругаешься во сне с добрейшим соседом. Ну, или наоборот. Лично я не знаю способа увидеть тот сон, который нужен, по заказу. А уж другого человека заставить – вообще не представляю, как такое сделать. Поэтому будем просто ждать и надеяться.

– А в чем дело, вообще-то? Он что, чокнутый на одно ухо?

Он хотел сказать: «Ждать до Нового года», потому что к этому времени необходимая сумма должна была наконец накопиться. Но прикусил язык. Вдруг что-то не срастется. Нет уж, пусть будет настоящий сюрприз.

– Пошли, – сказал Иван, увлекая его к машине. – А то он так чокнет, что получится – на два уха. Садись в кабину и сиди. И не строй из себя. По сто пятьдесят все выпьют… Я тоже.

Ждать до Нового года, кстати, не пришлось. Буквально через две недели друзья родителей отдали им подержанную, но исправную «Бабочку», которая стала слишком мала для их подросшего сына, и это был самый лучший подарок к Люсиному пятому дню рождения, какой только можно вообразить.

– Что, дома, что ли, не могли выпить?

Но «Бабочка», думает Люси, просто счастливое совпадение. Князь тут, скорее всего, ни при чем. Способ переписываться с ним я придумала гораздо позже. И это действительно началось с халвы в шоколаде, я точно помню.

– Дома не могли. Тебе хорошо – один живешь… Сиди, не рыпайся – лучше будет.



Почти всю дорогу потом Щиблетов молчал, смотрел вперед. В кузове Борька Куликов орал:

Халву в шоколаде, большие, тяжелые конфеты в форме кирпичиков, мама привезла из Москвы. Ездила туда в командировку, вечерами пропадала в театрах, времени на походы по магазинам не оставалось совершенно, да и денег особо не было, все командировочные растренькала на театральные билеты. Уже перед самым отъездом спохватилась – надо же хоть каких-то гостинцев домой привезти. Заскочила в первый попавшийся гастроном, купила там разных московских конфет, понемногу, граммов по двести-триста.

К нам в гавань заходили корабли;Уютна и прекрасна наша гавань.В таверне веселились морякиИ пили за здоровье атамана!

Поэтому халвы в шоколаде оказалось всего восемь штук. Одну съели пополам мама с папой, а остальные сграбастала Люси – сразу после того, как попробовала. Это был единственный раз, когда она не смогла заставить себя поделиться. Ни с кем. Даже с дедом. Стыдно было – жуть. Но оторваться от халвы в шоколаде оказалось выше ее сил. Ничего вкуснее в жизни не пробовала. Съела все конфеты за один вечер и побежала к маме: давай скорее купим еще таких! Сто килограммов! Пожалуйста! Была готова обещать перемыть за это все чашки на свете и заполнить кривыми закорючками ненавистные прописи до самой последней странички, но мама развела руками: я бы и рада, но у нас такие не продаются. Может, еще когда-нибудь в Москву попаду, тогда обязательно побольше привезу.

– Валенок сибирский, – зло и насмешливо прошептал Щиблетов. – В таверне!.. Хоть бы знал, что это такое.

Это был серьезный удар. До сих пор Люси в голову не приходило, что в разных городах продаются разные продукты. И, к примеру, московских конфет в Вильнюсе не найдешь. Не везут их так далеко. А может, везут, да не довозят, сами все съедают по дороге, и как же я их понимаю, печально думала Люси. Я бы на их месте тоже не удержалась.

А в кузове угрожающе нарастало:

Перед сном ее осенило: князь же! Дед говорил, мы ему снимся. А он уже тысячу лет спит. И про халву в шоколаде ничего не знает. Ее, наверное, совсем-совсем недавно изобрели. Уже после электричества и космонавтов. Вздохнула: ну, теперь хотя бы понятно, отчего такая несправедливость. И заснула, полностью удовлетворенная объяснением. А проснулась с мыслью: «Так, значит, надо ему рассказать».

И в воздухе блеснуло два ножа:– Эх, братцы, он не наш, не с океана!– Мы, Гари, посчитаемся с тобой! -Раздался пьяный голос атамана.

Как рассказать спящему под холмом князю о халве в шоколаде так, чтобы он не проснулся, но информацию к сведению все же принял, – это был отдельный вопрос. Его Люси обдумывала очень долго, целых полчаса. И наконец нашла решение, простое и элегантное. Есть чем гордиться, весело думает Люси. Наверное, я была юный гений, маленький моцарт, просто это не очень бросалось в глаза.

– Посчитаешься, посчитаешься, – шептал Щиблетов.

Дело было в воскресенье, поэтому пришлось ждать до завтра. Вечером ее отвезли в дедовский дом на улице Кривю и почти сразу уложили спать, а утром отправили в школу. Зато после уроков Люси сразу побежала на холм, даже портфель домой не занесла. Конфетная обертка ждала своего часа в потайном кармане, а большой кусок прозрачного стекла нашелся по дороге; Люси с самого начала не сомневалась, что так и будет. Чего-чего, а битого стекла на улице Кривю всегда валялось предостаточно.

Как приехали на место, поскидали барахло в избушку, затопили печь, Щиблетов объявил:

Взобравшись на холм, вырыла неглубокую ямку, сунула в нее заранее приготовленную записку: «Это самые вкусные в мире конфеты, пусть они продаются у нас». Аккуратно разложила красно-золотистую фольгу с надписью «Халва в шоколаде». Накрыла стеклом. Полюбовалась на дело своих рук и засыпала стекло тонким слоем земли. Потом, если захочется, можно будет раскопать и поглядеть, как сверкает под стеклом цветная фольга, не хуже настоящего золота и рубинов. Это называется «секретик». Все дети знают, что это такое, все их делают, и мама делала, и даже бабушка, хотя ужасно трудно в это поверить.

– Сейчас проведем коротенькое производственное собрание!

Щиблетова приготовились слушать, расселись на нарах – собрание есть собрание, дело такое. Щиблетов положил на стол тетрадь, авторучку (заранее приготовил), покашлял в кулак.

Зарыть секретик – все равно что закопать клад, а потом однажды вернуться и его найти. Интереснее собственного секретика может быть только чужой. Поэтому Люси была совершенно уверена, что ее секретик – достаточно важное событие, такое и сам князь не пропустит, даже во сне. И обязательно захочет узнать, что за сокровище зарыли прямо на его холме. И вот тогда…

– Я попрошу шофера пока не уезжать – отвезешь протокол… Я думаю, что я его сам составлю. Возражений нет?



– Валяй.

Щиблетов еще покашлял в кулак.

Трудней всего оказалось дождаться результата. Время вдруг потекло медленно-медленно, дни стали длинными и тягучими, как перед летними канкулами. Так всегда бывает, если очень сильно чего-то ждешь. Люси этого терпеть не могла. Поначалу она каждый день обходила все окрестные магазины, проверяла – а вдруг уже? Но халвы в шоколаде по-прежнему нигде не было.

Промаявшись до следующих выходных – целую вечность! – Люси уныло сказала себе: «Ничего не вышло». Тихонько, чтобы не услышали взрослые, поплакала в подушку и выкинула московские конфеты из головы. Нет, так нет.

– На повестке дня нашего собрания два вопроса. Буду по порядку. Первый вопрос: наша задача в связи с предстоящей работой по заготовке леса. Вы знаете, товарищи, что лес мы должны повалить, очистить от сучков… В общем, приготовить его к весеннему сплаву. Нам дается сроку – четыре недели, месяц. В связи с этим я предлагаю взять на себя соцобязательство и повалить необходимое количество леса за две с половиной недели…

Она поторопилась. Не знала, что за неделю такие вещи не делаются. Должен пройти хотя бы месяц, а то и целый год или даже сто лет. Это уж как повезет.

– Вон как!

Но в тот раз все-таки хватило месяца.

– Что эт тебе, бабу повалить?



– Как получится, так получится! Для чего раньше времени трепаться?

Щиблетов помахал рукой, успокаивая мужиков.

Халву в шоколаде принес домой дед. Получил пенсию, по традиции зашел в булочную за тортом, заодно и конфет купил, в красивой красно-золотой фольге. Высыпал на стол – лопай, сколько хочешь! И никак не мог понять, почему Люси стоит столбом, прижав руки к щекам, смотрит изумленно то на него, то на конфеты, то опять на него. Как будто он ей сластей никогда в жизни не покупал, и теперь бедный ребенок не знает, что с ними делать. Решил подать пример. Взял одну конфету, развернул, откусил половину, сказал внучке: «Открывай рот», сунул ей оставшийся кусок. Молча жевали вкусную халву в шоколаде, глядя друг на друга во все глаза, как будто только что познакомились.

– Спокойно, спокойно. Поясню: хоть мы и небольшой коллектив и находимся на приличном расстоянии от основной базы, это все равно остается наш коллектив, со своей дисциплиной, со своей маленькой, но системой планирования. И нам никто не позволит ломать эту систему. Предлагаю голосовать.

Люси, конечно, все ему рассказала. Ее давно распирало от тайны, но поначалу надеялась устроить деду сюрприз, а потом решила – раз ничего не вышло, то и рассказывать не о чем. Но теперь-то, теперь!

Проголосовали. Приняли.

Дедушка Жюль слушал ее внимательно, не перебивал. Удивленно хмурился. Потом сказал:

– Перехожу ко второму вопросу, – продолжал Щиблетов, воодушевленный правильным ходом собрания. – Вопрос о Куликове.

– Ну ты даешь.

В избушке стало тихо.

Помолчав, добавил:

Сам Куликов задремал было, пригревшись у печки, но тут встряхнулся, тоже уставился на Щиблетова.

– Ты большая молодец. Очень здорово придумала. Но больше князя по пустякам не беспокой, вот тебе мой совет.

– Почему?! – изумилась Люси.

– Формулирую: Куликов сразу же, с первых шагов неправильно повел себя в нашем коллективе. Я сам не святой, но существует предел всякому безобразию. Куликов об этом забыл. Мы ему напомним. Есть нормы поведения советских людей, и нам никто не позволит нарушать их, – Щиблетов набирал высоту: речь его текла свободно, он даже расстегнулся и снял «москвичку». – Представьте себе другое положение: мы дрейфуем на льдине. И среди нас завелся один… субъект, который мутит воду. Все горят желанием взять правильный курс, а этот субъект явно тормозит. И подбивает других. Ставлю вопрос честно и открыто: что делать с этим субъектом?

Не то чтобы она собиралась нынче же вечером снова бежать на холм. У нее и так было все, что нужно для счастья, даже халва в шоколаде, ешь – не хочу. Но вдруг завтра еще что-то понадобится? Получить это будет очень просто. Зарыть секретик на княжьем холме и подождать. Месяц – это, конечно, очень долго. Но «через месяц» звучит гораздо лучше, чем «никогда».

– В воду! – подсказал Славка Братусь.

– Понимаешь, – сказал дед, – князь все-таки взрослый человек. Мужчина. Большой начальник. Ты же директора своей школы видела? Ну вот, а князь еще строже. Привык всеми командовать. Всю жизнь серьезными делами занимался – то у него война, то охота, то переговоры с иноземными послами. А теперь целый большой город во сне видит – куда уж серьезней! И вдруг ты со своими записками. Сегодня конфет захотела, завтра новую куклу потребуешь, или чтобы по телевизору одни мультфильмы показывали…

– В воду! – подхватил Щиблетов. – Для того, чтобы всем спастись и взять правильный курс, необходимо вырвать из сердца всякую жалость и столкнуть ненужный элемент в воду.

Люси, потрясенная столь смелой идеей, даже рот распахнула. Одни мультфильмы, целый день – вот это была бы жизнь!

Но деда перебивать не стала.

Потом, вспоминая это собрание, мужики говорили, что они не успели «глазом моргнуть», «опомниться»… Врали, черти. То есть не то чтоб сознательно врали, вводили в заблуждение, а отдавали должное быстроте, с какой Борька Куликов оказался возле Щиблетова и с вопросом: «Это меня – в воду?» навесил ему пудовую оплеуху. Щиблетов успел крикнуть: «Дурак, это ораторский прием!» Но остановить Борькин кулак он не мог. Борьку остановили мужики, да и то когда навалились все.

– Конечно, в первый раз князю было интересно получить от тебя записку, – говорил он. – Это внесло в его жизнь приятное разнообразие. Оно и понятно, давненько ему никто ничего не писал. Но если записок станет много, князю быстро надоест иметь с тобой дело. Подумает, что ты просто несмышленая девчонка, которую интересует всякая бесполезная ерунда. Это, конечно, неправда, но поди ему объясни. Поэтому и советую: больше не беспокой князя по пустякам. А то рассердится, и что тогда делать?

Щиблетов уехал с шофером обратно в село и больше не приезжал. Приезжал директор совхоза, дал всем разгон, а Куликову сказал, чтобы он «сушил сухари» – дескать, будет суд. Но в субботу лесорубам привозили харчи и передали, что Щиблетов в суд не подал, а подал директору… протокол собрания, где в точности записана речь, за которую он пострадал.

– А что будет, если он рассердится? – испугалась Люси.



– Не знаю. Скорее всего, просто перестанет обращать на тебя внимание. И уж тогда хоть сто записок ему напиши, даже читать не станет.

Copyright (c) 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

На этом месте Люси чуть было не разревелась. Это же самое обидное – когда на тебя не обращают внимания, вот честное слово, лучше бы ругались. Но вовремя вспомнила, что ничего страшного пока не случилось.

И никогда не случится, решила она. Ни за что не стану писать князю, пока не придумаю что-нибудь по-настоящему интересное. Не хуже войны и охоты.

Больше они к этой теме не возвращались. Но всякий раз, когда дед приносил из булочной халву в шоколаде, Люси вспоминала о строгом, серьезном князе и думала: чем бы таким его удивить? Чтобы он вообще обалдел. Чтобы – ух!

Так и не придумала тогда. И князя больше не беспокоила, хотя был, конечно, соблазн выпросить у него новый, «взрослый» велосипед, коньки и большой, как в Москве, парк аттракционов. И еще зоопарк!

А потом, гораздо позже, лет в пятнадцать, Люси вдруг приспичило срочно стать красавицей, и князь казался ей единственным шансом: новой прической и даже маминой косметикой нос не исправишь. И вообще почти ничего. Вот бы князю вдруг приснилось, что я самая красивая девушка в городе, думала Люси. Ему-то все равно, а мне – важно! Почти решилась, приготовила несколько фотографий киноактрис, на выбор, и даже написала соответствующее письмо. Но так и не отнесла его на холм. Если уж родной отец, совсем не серьезный человек и даже не начальник, смеется и называет тебя дурочкой, вряд ли можно ждать, что князь отнесется к проблеме с пониманием.

А потом Люси выросла. И взрослая жизнь оказалась такой непростой, увлекательной и захватывающей, что ей стало не до спящего под холмом князя. Иногда вспоминала дедушкину байку, думала: «Надеюсь, князю по-прежнему нравится видеть меня во сне». Улыбалась, мысленно махала ему рукой, как старому знакомому, которого приятно случайно встретить на улице, но говорить совершенно не о чем, так что и останавливаться не обязательно, приветливого жеста совершенно достаточно.



Все началось с халвы в шоколаде. А потом, много лет спустя, все началось с халвы в шоколаде еще раз.



Повзрослев, Люси совсем перестала есть конфеты. Просто как-то незаметно разлюбила сладкое, такое, говорят, со многими случается. Но однажды, ожидая скорого приезда гостей, свернула в отдел сладостей большого супермаркета, увидела там сверкающую золотым и красным фольгу, подумала – ну надо же, столько лет прошло, Москва теперь в другой стране, да что там Москва, весь мир изменился до полной неузнаваемости, и я вместе с ним, а любимые конфеты детства – вот они. Даже обертки те же самые, и фабрика по-прежнему «Рот Фронт». Неужели до сих пор работает, никакие социальные бури ей нипочем? Удивительно.

Впрочем, ничего удивительного. Сама же князю фантик показала. И он с тех пор исправно видит во сне халву в шоколаде. Не факт, что в самой Москве она по-прежнему продается. А у нас есть и, вероятно, будет всегда. А я-то хороша, сто лет ее не ела. Вообще забыла, что есть на свете такая замечательная штука.

Расстрогавшись, купила целый килограмм. По дороге домой не удержалась, достала одну конфету, развернула, откусила. Сладость невыносимая, а все-таки вкусно. Очень. Понятно, почему у меня в детстве крышу снесло.

Ну и дурища же я, подумала она, доев конфету. Так больше ничего у князя не попросила. А ведь могла! Дед посоветовал с ерундой к нему пореже приставать, кукол не клянчить, а я совсем заткнулась. Перфекционистка хренова. Уж парк аттракционов точно можно было попросить. Американские горки и чертово колесо ничем не хуже войны и чумы. В смысле охоты. И, тем более, дипломатических переговоров с послами.

Достала из сумки вторую конфету. Машинально вертела в руках, думала: такие возможности профукала, лахудра! А теперь все, поздно, поезд ушел. Чудеса случаются только с маленькими девочками, взрослым теткам они не светят.

Сунула конфету в рот целиком – закусить горечь. Спросила себя: а почему, собственно, не светят? Чем взрослые тетки хуже малолетних дурочек с косичками? Некоторые даже лучше! Вот я, например.