Прежде чем уехать в Баию на каникулы 1865 го­да — года Идалнны, «Века», дружбы с Варелой, го­да «Рабов», — он появился на празднестве в театре Санта-Изабел в честь скрипача Франсиско Муниза Баррето Фильо. Там собрались все видные люди факультета. Они пришли приветствовать мастера скрипки, пришли поаплодировать своему собрату по искусству, поддержать его и поощрить. В то время Кастро Алвес и Тобиас Баррето еще были друзьями. Тобиас даже посвятил Кастро Алвесу одну из своих поэм. Оба, уже знаменитые, популярные среди студен­ческой молодежи Ресифе, они еще не оказались в противоположных станах. И на этой праздничной встрече людей искусства и литературы Кастро Алвес, пожалуй больше чем кто-либо другой, имел основа­ние приветствовать гастролера. Ведь тот был его земляком, знакомым еще по Баие.

Скрипач кончил играть. Затихли долго длившиеся аплодисменты. Бледный и красивый Кастро Алвес появился в ложе. В партере находился Тобиас. Кон­чив аплодировать, он уже собирался сесть на место, когда Кастро Алвес обратился к нему:

— Разреши мне, Тобиас, сказать слово в честь Муниза Баррето Фильо...

Студенты замерли в ожидании. Тобиас поднял голову, секунду подумал и произнес стихи, которые сами по себе явились данью таланту Муниза Барре-го Фильо:

Смычком ты завораживаешь вечность.

Едва только умолк Тобиас, как начал свое им­провизированное выступление Кастро Алвес. В теат­ре воцарилась мертвая тишина. Все были очарова­ны его музыкальным голосом. Профиль молодого поэта, яркий блеск глаз, смоль волос, высокий лоб —

106

все привлекало к нему внимание. Ни на минуту не

останавливаясь, он сочинял все новые и новые стихи. Можно было подумать, что он принес их го­товыми. На устах женщин, подруга, заиграла улыб-» ка восхищения. А голос Кастро Алвеса гремел:

О чародей! Прими из уст поэта Восторга дань искусству твоему. Здесь все подвластны чувству одному: Все пленены твоей игрой, Баррето.

Твоя игра — то дивный праздник света; Он озарит собой любую тьму, В сады блаженства превратит тюрьму И холод зимний — в ласковое лето.

Гармонией небесной вдохновлен,

Ты претворил мгновении быстротечность

В певучий и лучистый райский сон.

Мы в этом сне познали бесконечность. Свободны от пространств, свободны от времен. Смычком ты завораживаешь вечность.

И, закончив последнюю строфу, поэт исчезает в глубине ложи. Друзья бросаются к нему, чтобы обнять и выразить свой восторг. Его спешит поблагодарить Муниз Баррето, и Тобиас Баррето тоже подходит поздравить с совершенной формой стиха. Но истинное волнение охватывает Кастро Алвеса, когда перед ним появляется Эужения Ка­мара.

— Я позавидовала Мунизу Баррето...

— В чем, сеньора?

— Он заслужил такие красивые стихи...

И она ушла. А он остался стоять с замершим сердцем, тяжело переводя дыхание. Ведь она была его безрассудной мечтой любви.

*   *   *

После того как Кастро Алвес сдал экзамены, болезнь отца вынудила его уехать в Баию. Эти ка­никулы начались для него печально, ибо отец его

107

в январе умер, став жертвою бери-бери *. К тому же доктор Алвес оставил семью в трудном материаль­ном положении. В то время они жили на улице Содрэ, и поэт в припадке безысходной тоски заперся там. Ему было гораздо тяжелее, по­друга, пережить этот удар здесь, в Баие, где не было для него утешения: ни студенческого движения Ресифе, ни поэтических конкурсов, ни жен­ской ласки. Идалина осталась позади, Эужения Ка-мара была лишь далекой надеждой. А он не умел работать, не умел творить без любовного поощрения, без уверенности в том, что в благодарность за стихи получит любовь женщины.

Слухи о его поэтической славе, об успехах в Ре­сифе уже дошли до Баии. Однако его еще никто не искал и вокруг него никто не группировался. Напро­тив, Муниз Баррето, видный старый деятель, родст­венник скрипача, которого Кастро Алвес недавно приветствовал, организовал общественный бойкот мо­лодому поэту, о котором рассказывали разные раз­ности. И вот поэт оказался в грустном уединении, одиноким в огромном доме, где родные оплакивали смерть отца. Он никуда не выходит из дома, он раз­мышляет о брате. Он боится, что и его самого ждет та же участь — помешательство. Родные пуга­ются его печали, и тогда кто-то, желая отвлечь внимание юноши от мрачных мыслей, обращает его внимание на соседок — трех сестер: Сими, Эстер и Мари.

Как-то к вечеру он, подойдя к окну, замечает их. И если Мари не желает встречаться взглядом с по­этом, то две другие сестры смотрят на него с вос­хищением: они уже слышали о нем и теперь убеж­даются, что рассказы о внешности молодого поэта — правда. У него и в самом деле большие глаза, чув­ственный рот и красивые волосы, и он мужествен. Кастро Алвес тоже очарован обеими сестрами. Про­ходит вечер, а с ним, подруга, исчезает и меланхо­лия поэта *.

Теперь он проводит все время у окна, флиртуя с прекрасными сестрами, прося свидания, посылая

108

им поцелуи. А они лукаво улыбаются, не зная, кого же он предпочитает, какой из двух отвечает взаим­ностью. Но он и сам этого не знает. И если для Сими, которая вскоре должна выйти замуж, он пи­шет «Еврейку» *, то для Эстер он сочиняет один из сонетов «Ангелы полуночи» — о женщинах, кото­рых он любил и которые приходят к его смертному одру. Первой, заполнившей его мысли и вдохновив­шей его музу, была Сими. Но разве она не уезжает, не выходит вскоре замуж? И юноша, не будучи способен на платоническую любовь, искушает ее одним из самых красивых своих стихов. Он делает ей отчаянные предложения:

Уйдем со мной, сокроемся в пустыне. Как от Саула скрылся там Давид. Ты Судамифью стань моей отныне, И наш союз сам бог благословит.

Но Сими принимает стихи и... смеется над по­этом. Он ей нравится, да, но как друг; она восхи­щается тем, что он пишет, однако сердце ее уже принадлежит другому. Очарованием музыки этих стихов она не дает себя увлечь:

Там, у ручья, где плач звучал Рахили В минувшие священные года, В шатре простом с тобою бы мы жили, И я бы пас овец твоих стада.

Он называет ее самыми красивыми именами, говорит ей самые нежные слова, которые только знает:

Еврейка милая, тебя нежнее Где женщину еще найти б я мог? О роза бледная из Иудеи, Израиля печального цветок!

Роса, вечерняя звезда, цветок вавилонской реки, лилия восточной долины, ветка мирты — он назы­вает ее самыми поэтическими именами, но она так и не откликается. И тогда, отчаявшись, он при­знается:

109

Как некогда Иаков дерзновенный Боролся с ангелом и уступил, Так я, о ангел мой земной, смиренно Перед тобой колена преклонил.

И он перестает интересоваться Сими, сердце его отныне принадлежит только Эстер. Он, который лю­бил называть себя евреем, который всегда чувство­вал странное влечение к этой несчастной кочевой расе, обижаемой и преследуемой, он чахнет от люб­ви к этой баиянской еврейке, белой, более чем бе­лой — бледной, с распущенными косами, с медовыми устами. Он целые вечера просиживает в темноте, у окна, слушая, как она поет за роялем мелодич­ные песни.

Вчера ты заиграла на рояле В тот час, когда сгущался мрак ночной. Аккорды радости и стон печали... Рояль звенел и плакал, как живой. Потом запела ты, любви желанье Будя в груди взволнованной моей. Напев твой прозвучал нежней признанья, И поцелуя был он горячей.

Эстер * заполнила его каникулы, которые нача­лись столь печально. Благодаря ей стала притуплять­ся боль утраты, поэт забыл о бойкоте, жертвой ко­торого стал, о зависти поэтов-земляков, о своей грустной участи — жить в одиночестве.

Любовь, что в сердце у меня таитря, К тебе, моя желанная, стремится, Как росы к небу на заре...

Теперь он работает. Под влиянием волшебства любви, перед образом женщины, которая его вдох­новляет, он возвращается к жизни. Он с охотой го­товится провести еще год в Ресифе, мечтает, строит планы и вымаливает у Эстер поцелуи:

Дай мне к устам твоим приникнуть И раз еще небесный мед испить...

Из окна он видит бледную Эстер, цветок своей расы, таинственную и чувственную; в ней есть что-

110

то трагическое, в этой еврейке, которая вздыхает по юноше-христианину. Сидя у окна большого дома над бухтой, она хранит в своих глазах тайну про­шлого древней страдающей расы, она хранит в сво­ем взоре и тайну будущего.



С тобою в поцелуе слаться...

В любви блаженство погрузиться...

В твоих объятьях умереть.

Ночь без луны, без звезд тяжелыми, свинцовыми облаками покрыла мир. Накрапывал дождь. Через окно они видели капельки воды, капельки скатыва­лись с крыши, и вот уже по тротуару бежит ручеек. От кустов жасмина вокруг дома исходил пряный аромат. Казалось, ночь укрывала их; луна и звезды не взошли на небе, чтобы своим светом не помешать их любви. Она хочет открыть глаза, но он закры­вает их поцелуями, объятья их становятся все крепче...

Он склоняет голову на грудь Эужении, смежает веки и засыпает. Его возлюбленная продолжает бодрствовать. Поэт спит, прекрасный, как дитя, и, как дитя, слабый. Будто вся огромная сила, все могу­

112

щество, которыми он наделен, исчезают, когда он с улыбкой на губах засыпает. Для Эужении он в этот момент слабый и прекрасный ребенок. Она чувствует к нему огромную нежность и сжимает его в объятиях, как будто он ее сын.

И, укрыв его, тоже засыпает, разметав свои длин­ные волосы.

Издалека приближается рассвет, и с ним пробуж­даются птицы. Рассвет проникает через окно, чтобь1 взглянуть на спящих влюбленных. И птицы на ку­стах жасмина поют свои лесные песенки, убаюкивая их и навевая сладкий сон, полный любовных грез. Заря пробуждает возлюбленных, ее свет играет на теле Эужении. И радостный поэт просит ее не дви­гаться. Он берет карандаш и на листке бумаги, где уже начал поэму, рисует возлюбленную *. Она — пробивающаяся заря. Ее улыбка излучает радость, в ее едва раскрывшихся глазах отражается свет этой зари. Она сама красота, вся красота мира.

Блики рассвета играют на теле Эужении; невоз­можно это передать на бумаге — свет и тени все вре­мя меняются. Она улыбается, на ее поэта тоже па­дает утренний свет. И она думает, что поэма, кото­рую он сочиняет, звучнее пения птиц, что свили гнездо в кустах жасмина около дома. Склонившись над незаконченным рисунком, поэт улыбается, нерв­ной, прекрасной рукой треплет свои волосы, рассвет играет и на его бледном высоком лбу.

Он уже не слабое дитя, теперь он мужчина, и он ее любит...

Склонившись над рисунком, он улыбается, ка­чает головой: на этом наброске невозможно запе­чатлеть потоки света, которые заря изливает на Эужению.

Замирает щебетанье птиц, наступает день. И он сочиняет стихи, стихи о ней, о ее красоте, ее очаро­вании. В этих стихах, подруга, он воспроизвел ее портрет и тем обессмертил ее. Он берет бумагу, бы­стро чертит что-то нервной рукой, но вдохновение быстрее руки. И он читает ей стихи. Они наполняют

8   Жоржи Амаду

113

комнату, птицы уже не поют, поет его красивый мощный голос:

К тебе приближусь замирая... Наверно, так в преддверьях рая Трепещет праведник святой. Объят восторгом, сладко млея, Я поцелую грудь и шею... Свои объятья мне открой! *



Сердце любовного полно желанья... Разум терзается жаждой познанья.

Он сменил, моя подруга, нежный флирт с еврей­ками на пылкую любовь к Эужении Камаре. В 1866 году он в Ресифе — уже не робкий новичок, который мечтает найти свой путь и свою любовь. Студент, вожак на факультете права, юноша в пол­ном расцвете своего гения, он становится во главе всей аболиционистской кампании в Ресифе и завое­вывает великую любовь своей жизни. Этот период — с апреля 1866 года, когда он уехал из Баии в Реси­фе, до марта 1867 года, когда он с Эуженией и ру­кописью «Гонзаги» возвратился в Баию, — один из самых значительных в его жизни и творчестве. За этот год им была написана большая часть его лирических стихов и значительное число «кондорских» поэм. Это период войны с Парагваем, это аболицио­нистская борьба, это инцидент с Амброзио Португа-лом, это театр, Эужения, журналистика, ссора с То­

18* 116

биасом. И это прежде всего мечта об освобождении рабов, идея, которая в 1866 году с помощью его сти­хов, подобно огню, распространяется из Ресифе по стране, воспламеняя умы. Это и год его великой ро­мантической любви. Эужения принадлежит ему, он завоевал ее, отнял у мира только для себя. Идиллия в домике предместья начинает занимать видное ме­сто в его лирике. В этом году он окончательно воз­мужал, познал настоящую любовь и вступил в борь­бу. Знаменательный, как никакой другой, 1866 год сделает его имя в стране самым известным. Он ста­новится руководителем партии, причем теперь уни­верситетские партии это отнюдь не обычные студенче­ские группы, которые шумят в тавернах. Нет! Это нечто гораздо большее! Они сама мысль страны, они новая формирующаяся культура, они олицетворение порыва к обновлению и прогрессу. Эти студенты — Кастро Алвес, Руй Барбоза, Тобиас Баррето, Луис Гимараэнс 1 и многие другие — дадут нашей литера­туре кондорскую школу, дадут нашей политике рес­публику, нашей социальной эволюции упразднение рабства. Это обновление культуры — с Тобиасом Бар­рето, демократии — с Руем Барбозой, поэзии — с Гимараэнсом. А с Кастро Алвесом — все это вместе взятое, да еще освобождение рабов, республика, негритянская поэзия Бразилии и мечта еще о мно­гом.

Кастро Алвес и Тобиас Баррето, лидеры студенческих групп, — в сущности, лидеры всей страны. И некоторые различия между «революцион­ностью» каждого из них характерны также для двух революционных тенденций прогрессивной буржуазии того времени. Гений Кастро Алвеса искал поддержки народа, чтобы поднять массы и самому подняться с ними: в своей поэзии он предвидел будущее *, поэт шагал впереди своего века *. Тобиас был человеком, который опирался на народ, чтобы подняться самому до господствующего класса. И конфликт в театраль­

1 Луис Каэтано Перейра Гимараэнс Жуниор (1847—1898) — бразильский поэт и дипломат.

116

ной жизни Ресифе — романтическая ссора между Ка­стро Алвесом и Тобиасом из-за возлюбленных, где борьба велась с помощью импровизированных сти­хов,— это не что иное, как столкновение в другом плане двух культурных и политических тенденций эпохи. В этом, 1866 году в Ресифе интеллектуальная Бразилия сталкивается с Бразилией политической. Выявляются различные тенденции, происходит разме­жевание даже внутри прогрессивной интеллигенции: Кастро Алвес — ее крайнее крыло. Никакие побоч­ные интересы не могут отвлечь его от политической линии, которую он избрал для своей поэзии и своей жизни, — его идеи были его честью *. Никогда он не поступился ни единым словом, а тем более идеей или делом ради легкой славы, успеха, преуспевания в жизни.

В отличие от Тобиаса у него не было разработан­ной программы жизненной карьеры. И никаких пре­имуществ он не хотел для себя. Поэт, агитатор и вождь, он сделал почетным в Бразилии слово «политика» не только потому, что сам был интеллек­туальным политическим деятелем и служил народ­ному делу, но и потому, что был самым чистым из политических деятелей. И здесь, подруга, он пред­стает перед нами как лучший представитель своего народа: благородный, храбрый, пылкий и беско­рыстный.

В этом, 1866 году студенчество в Ресифе подпало под влияние идей французской революции. О ней узнавали из произведений Виктора Гюго, из речей депутатов Конвента, из трудов энциклопедистов. Вся французская культура, перемешанная с политикой, пересекла океан и в трюмах судов прибыла в порт Ресифе, чтобы взбудоражить здесь студентов *.

Незадолго до того началась война с Парагваем. Родина переживала героическое время; солдаты шли на войну, осыпаемые цветами, под звуки песен и вдох­новенных речей. Они уезжали на юг, в пампу, где их ждали слава и смерть. Кастро Алвес одним из первых записался в студенческий батальон, который

117

формировался под командованием очень своеобразной личности — ворчливого профессора Триго де Лоу* рейро, преподавателя и поэта в одном лице. Порту­галец по национальности, он отдал лучшие годы сво­ей жизни и все свои знания молодежи Ресифе. Фор­мирование этого батальона послужило поводом для многих речей и импровизаций; старик профессор в свои шестьдесят восемь лет превратился в героя. Батальон с Триго де Лоурейро во главе продефили­ровал по улицам города и агитировал граждан высту­пить на защиту отечества. Лира Кастро Алвеса при­обрела в этот час особенно сильное патриотическое звучание.

Однако на войну фактически отправились лишь несколько человек, и среди них удивительный Масиэл Пиньейро, студент, поэт, искатель приключений. Он был большим другом Кастро Алвеса, и тому выпала* доля приветствовать его на прощальном вечере от имени студенческой молодежи. Это был еще один из многих триумфов Кастро Алвеса. Он выступил из ло­жи в театре Санта-Изабел, заполненном самыми разными людьми, пришедшими, чтобы присутство­вать при отъезде молодого барда, который предло­жил отечеству свою кровь.

Все уже высказали Масиэлу Пиньейро свои про­щальные слова. Декламировали стихи, кричали «ура». Буря аплодисментов поднималась в партере всякий раз, когда кто-либо из студентов говорил или декламировал в честь молодого добровольца. Масиэл Пиньейро — герой всех юношей, кто познает геро­изм и свободу раньше, чем изучит тексты законов. Но вот наступила очередь Кастро Алвеса. Он высту­пает последним, ведь его связывает тесная дружба с поэтом, уезжающим на поле битвы. Он показывает­ся в ложе, одетый во все черное, что оттеняет мра­морную бледность его лба. Резким движением го­ловы он отбрасывает назад свою львиную шевелюру. В театре воцаряется мертвая тишина. И этот голос, который всегда волновал, очаровывал и звал за со­бой всех, кто его слышал *, начал декламировать. Уезжающий друг не просто солдат, который прольет

118

свою кровь за родину. Он человек, который принесет на поля юга, где развертывается битва с Парагваем, самые горячие слова свободы. Там он запоет «Мар­сельезу»:

В пампе без конца и края Ты палатку разбивай. За свободу в бой вступая, «Марсельезу» громче запевай.

Масиэл Пиньейро получил в этой поэме самое вы­сокое вознаграждение за свой героизм. Сначала Кастро Алвес описывает его путешествие от Ресифе, через Баию и Рио-де-Жанейро, до далекой пампы:

Как Арион на челне быстроходном, Певец младой, ты мчишься по волнам.

И если эта война — война новой, американской Греции, то новый Байрон должен быть ее солдатом и ее поэтом:

Для новой Греции ты Байрон новый.

Театр рукоплещет. Это взрыв всех патриотических чувств. И никто уже не знает, кто подлинный герой этого праздника. То ли уезжающий поэт, то ли тот, кто сказал ему эти прощальные слова. Им аплоди­руют обоим. Овации по адресу Масиэла Пиньейро столь же горячи, как и по адресу Кастро Алвеса. Оба они молоды и красивы, смелы и горячи. Многие девушки плачут, все мужчины взволнованы, некото­рые старики кричат «ура». Так было, подруга, в тот вечер в театре Санта-Изабел.

Но поэт, подруга, умел не только воодушевлять. Он умел и воодушевляться. Он был не только поэт, но и борец. В этом, 1866 году, едва прибыв в Ресифе, он вместе с Руем Барбозой, в то время первокурсни­ком, и некоторыми другими студентами организовы­вает аболиционистское общество для пропаганды всеми способами идеи освобождения негров — в газе­тах, с трибун, на митингах. Более того, он предостав­ляет убежище беглым неграм и устраивает их судьбу, поскольку в то время их уже так много, что, по­

119

жалуй, можно было бы организовать новый Палма-рес *.

Ресифе начала 1866 года увидел первое из значи­тельных аболиционистских обществ, а затем они ста­ли возникать одно за другим. Это первое появилось на улице Богадельни. Во главе его стал Кастро Ал-вес, вместе с ним Руй Барбоза, Аугусто Гимараэнс, Регейра да Коста и некоторые другие. Одной поэзии было уже недостаточно, требовалось действие. И по* эт выходит на улицу, чтобы бороться за ликвидацию рабства. Дом на улице Богадельни становится убе­жищем беглых негров, центром деятельности обще­ства, где выковываются слова, как холодное оружие, где вырабатываются планы, которые немедленно принесли бы освобождение рабам. Кастро Алвес ве­дет бурную деятельность, он организует собрания, выступает на факультете права, объединяет симпати­зирующих аболиционистскому делу людей — словом, проявляет себя страстным поборником прав негри­тянской расы. В этом году он фактически больше аболиционистский агитатор, чем поэт. Он не мог, моя негритянка, увлекаться какой-либо идеей, не отдава­ясь ей целиком. Он не отделял свою жизнь от своей деятельности.

В то время с Кастро Алвесом уже была Эужения Камара. Давно она была в его сердце, и он писал для нее стихи. Еще почти мальчиком он впервые увидел ее на сцене в Ресифе. Потом она вернулась из триумфального турне по стране и привезла с со­бой книгу стихов, которую напечатала в Форталезе; в ней наряду с ее посредственными произведениями были стихотворения, которые ей посвятили известные поэты юга и севера *. Уже восемь лет как она живет в Бразилии. Португалка, она начала артистическую карьеру у себя на родине, с успехом дебютировав в 1852 году в театре «Жиназио» в Лиссабоне. Затем приехала в Бразилию, сошлась здесь с Фуртадо Коэльо, пожалуй самым известным артистом того времени, и родила от него дочь. Гастролировала по стране, сделалась музой поэтов, пользовалась потря­сающим успехом у публики. Но никто еще не занял

120

прочного места в ее сердце, никто не завоевал его. Ее связи всегда основывались на какой-либо заинте­ресованности: то это был актер, который мог ока­заться ей полезным, то состоятельный человек, кото­рый мог дать ей роскошь, как, например, Вериссимо Шавес, у которого ее отнял Кастро Алвес.

Она полюбила поэта, моя негритянка, с того ве­чера, о котором я тебе рассказывал, когда он увидел ее в театре. Тогда он даже не мог мечтать о ней, он, ничем не примечательный студент подготовительного отделения, без имени, без денег, никому не извест­ный и совсем еще молодой. Но он полюбил ее. В объятиях ли Идалины, в интрижках ли с Эстер и Сими, в случайной ли встрече с какой-либо жен­щиной— повсюду он видел Эужению, излучающую красоту и окруженную ореолом славы, Эужению, ко­торую судьба предназначила ему. В 1865 году он начал создавать себе имя, и она по-прежнему не вы­ходила у него из головы. Он посвящал ей стихи, хо­тя даже не был с нею знаком. Он сблизился с теат­ральными кругами, но она продолжала оставаться для него недоступной — вплоть до самого 1866 года, когда знакомится с поэтом, ставшим в свои восем­надцать лет одним из красивейших мужчин своего времени.

Девушки не в силах были перед ним устоять. Да и как можно было противиться исходившему от него очарованию, той романтической и чувственной силе, которую излучал этот поэт народа и поэт люб­ви? Они простирали к нему руки, и все, что они хо­тели, это чтобы он увел их с собой и чтобы от встре­чи остались стихи, которые он обычно писал своим возлюбленным. Но с кем бы он ни встречался, в его глазах неотступно стоял образ Эужении, он любил Эужению, ему нужна была Эужения. Не устояла и она. С одной стороны, Вериссимо Шавес, деньги и комфорт, роскошь и элегантность, с другой—Каст­ро Алвес, любовь и поэзия. Но было в глазах его волшебство и такая сила в стихах, которые он ей посвящал, что она последовала за ним. Я уже гово­рил тебе, подруга, что женщины издалека распозна­

121

ют гения, они это чувствуют и бросают все, чтобы следовать за ним. Он был восемнадцатилетним юно­шей и приобрел лишь некоторую славу в студенче­ских кругах, однако она сумела предугадать, что он в те немногие годы, что ему осталось жить, завоюет во всей Америке известность как первый из ее поэ­тов, как самый благородный из ее революционеров. Когда он появился в ее уборной с цветами в руках, с улыбкой на устах, с комплиментами и стихами и попросил ее уйти с ним от всех, она не смогла про­тивиться. Жизнь по временам красива, но, подруга, чаще она монотонна. Однако рядом с ним, моя не­гритянка, скуке не было места. Все дни — счастье, каждый момент — мечта, созидание, освобождение. Он, как солнце, которое освещает все, что находится вокруг. Все будничное при его приближении преобра­жается, возникает новое, красивое. С ним жизнь стоила того, чтобы жить; она становилась увлека­тельным, манящим приключением.

Как устоять против притягательности этого моло­дого поэта? Эужения не знает. Придется бросить все, чтобы последовать за ним. Она устояла против зова других поэтов, против сильного голоса Фагундеса Ва­релы из Сан-Пауло, он ее не покорил *; она устояла потому, что любила роскошь, деньги, свою карьеру, свободу, право принимать ухаживания и выслуши­вать комплименты. Но сейчас ее зовет Кастро Алвес, он ее любит, что же она может поделать? Однажды вечером, когда голос его стал еще мягче, когда еще нежнее стали его стихи и когда он позвал ее уйти с ним:

Мой ангел, с тобою хочу я Пуститься по свету, кочуя, Далеко-далеко уйти. Скитаться, подобно цыганам, Мы будем по весям и странам, Все время меняя путл, —

когда он сказал ей на ухо дрожащим только ради нее голосом, голосом, который привык поднимать толпы:

122

Потом же, как дикие птицы, Мы сможем с тобой поселиться, Где нас никому не найти, —

она не устояла н сказала, что уйдет с ним, что оста­вит другого и все, что тот, другой, предоставляет ей, и отныне будет принадлежать ему только.

Вериссимо Шавес остолбенел от полученного из­вестия. Он страстно любил Эужению, он бросил все свои дела, чтобы сопровождать ее в турне, она была для него всем. Но как мог он, подруга, бороться, если у него были лишь деньги, комфорт, роскошь? Его соперник имел большее — поэзию. Вериссимо Шавес не примирился, борьба за Эужению приняла характер дуэли. Чем это кончится? Она уходит в объятия Кастро Алвеса, финансист сходит с ума. Он грозит небом и землей, жаждет мести, рассказы­вает о своем горе всем и каждому в городе, и всюду возникают дискуссии и споры. Скандальная атмосфе­ра окружает Эужению и Кастро Алвеса. Возлюблен­ные бегут на окраину города, укрывая свою любовь в далеком домике на дороге в Жабоатан. Но весь го­род продолжает обсуждать это событие. Вериссимо Шавес, португалец, находит себе сторонников.

Так, в атмосфере скандала, ссор и перешептыва­ний, они начали самую красивую историю любви и вместе с тем самую чувственную страницу бразиль­ской литературы. Но скандал продолжался. Борьба между Кастро Алвесом и Тобиасом Баррето, между двумя тенденциями кондорской школы — экстремист­ской и умеренной — переносится в сентиментальный план. Два мира идей затевают борьбу вокруг двух своих муз — Эужении Камары и Аделаиде до Ама-рал. В театрах, подруга, один за другим возни­кают романтические конфликты. Как будто отныне пьесы — драмы и трагедии — не оканчиваются после того, как опустился занавес. Представление продолжается в зрительном зале, в нем участвуют две партии и оба их руководителя. Оскорбления, аплодисменты и шиканье, стихи и брань теперь до­полняют театральные спектакли. Ресифе волнуется, весь 1866 год отмечен борьбой между двумя крупней­

123

шими именами факультета права, людьми, которые раньше были друзьями. Теперь их разделяет многое. Кастро Алвесу кажется удивительным, что этот та­лантливый мулат не слышит доносящихся из сензал горестных воплей негров. Ему не нравится в Тобиасе надменность, честолюбие, которое заставляет того на многое закрывать глаза и о многом не говорить. То­биас Баррето ориентировался только на круги про­грессивной буржуазии. И он уже заранее предвидел, где должен будет остановиться. А Кастро Алвес не видел конца пути человека в поисках счастья. Он предвидел не момент, когда надо будет остановиться, а новые дела и подвиги в защиту других негров и за­ранее готовился к ним. Один строил планы только на ближайшее время. Другой — был свободен от слу­чайностей времени, он строил планы на будущее. Это то, что разделяло их еще до Эужении и Аделаи­де — этих театральных, романтических масок, при­крывавших гораздо более глубокую борьбу двух по­литических устремлений.

Студенты разделились, одни из них остались с Кастро Алвесом, с его поэзией и его дамой (их бы­ло большинство), другие пошли за Тобиасом, кото­рый стал защитником Аделаиде до Амарал, актрисы той же труппы Фуртадо Коэльо, где играла и Эуже­ния. Театральные представления, главным образом кровавые драмы, собирали в Санта-Изабел весь го­род. Но большинство зрителей приходило в театр не столько полюбоваться игрой актрис, сколько посмот­реть представление, которое неизбежно сопутствова­ло каждому спектаклю, — обмен эпиграммами, звон­кими как пощечины, свист, которым каждая группа награждала враждебную даму. Кастро Алвес в сти­хах, которые он публично читал Эужении Камаре, не преминул резко затронуть ее противников. Так, в поэме, которую он посвятил ей и продекламировал в театре в день бенефиса Эужении, он говорит о «ши­пении змей, которые пытаются ужалить тебе ноги». Объятый любовным восхищением, которое затумани­ло ему взор, он даже назвал актрису гениальной. А в другой, тоже посвященной ей поэме, приветст­

124

вуя ее от имени народа Ресифе, он напомнил эпизо» ды борьбы и одержанные победы:

На сцене пред восторженной толпою, Волшебница, еще предстань; Толпа, плененная твоей игрою, Тебе воздаст оваций бурных дань.

И в этой поэтической полемике, подруга, он все­гда взывает к народу, как к судье. Пусть народ су­дит игру двух актрис. В конечном счете народ даст оценку двум направлениям поэзии:

И если путь твой к славе был тернистым, Народ тебя за все вознаграждал...

Гроза не сокрушает бронзу статуй. От ливня ярче лишь блестит металл. Так зритель, восхищением объятый, Обрушил на тебя оваций шквал. Судьей искусства строгим, несравненным Был и останется всегда народ: Великое он не смешает с тленным, Живой струи с застылостью болот. Ты можешь быть горда его признаньем, И чист его кадильниц фимиам. Была бы ты богини изваяньем, Народ тебе возвел бы дивный храм.

Но более строгими судьями, чем народ, подруга, были Тобиас и его сторонники. И в один из вечеров, после исступленных аплодисментов, адресованных Аделаиде до Амарал, они освистали Эужению, что вызвало настоящий скандал. Страсть Тобиаса к Аде­лаиде до Амарал, страсть, которую актриса исполь­зовала в своих интересах, не отвечая ему взаимно­стью, толкнула мулата на самые резкие действия. И вот он и его друзья освистывают Эужению Кама-ру и делают это в самый последний момент, так что ни Кастро Алвес, ни его сторонники уже не могут на это ответить. Эужения вышла из театра под руку с поэтом, склонив голову, со слезами на глазах, униженная, оскорбленная. Не она, а другая получи­ла в этот вечер цветы и аплодисменты, и публика, зараженная   энтузиазмом   Тобиаса,   видела  только

125

Аделаиде, аплодировала только ей. А в конце пьесы, когда Эужения появилась на сцене, ее встретили оглушительными свистками. И теперь у нее пылала голова, ей казалось, что она все еще слышит крики «Долой, прочь!», свист и хохот и, что хуже всего, видит саркастическую улыбочку Аделаиде, которая только что вышла из театра с группой студентов, победоносно опираясь на руку Тобиаса Баррето.

В этот вечер, припав своей хорошенькой головкой к груди поэта, Эужения, рыдая, изливает ему свои огорчения. Кастро Алвес обещает ей, что если этот день был днем ее муки, то следующий станет днем ее славы, такой славы, какой еще никогда не заслу­жила ни одна актриса в Ресифе.

И на следующий день, по окончании спектакля, сторонники Эужении Камары, бесчисленное множе­ство студентов, чествовали Эужению. Ей подносили цветы, аплодисментам не было конца. Она возвра­щалась на авансцену раз, два, три, четыре раза, а ее вызывали снова и снова. Тобиас, который думал, что Эужения лежит дома с мигренью, не подгото­вился к этому вечеру. Еще меньше он ожидал уви­деть появившегося в ложе Кастро Алвеса, а тот по­просил внимания зрителей и начал свою импрови­зацию:

Здесь мы собрались, царица, Талант твой прекрасный почтить. К стопам твоим низко склониться, То значит — высоко вспарить, —

и после того, как он высказал ей эту похвалу, он повернулся к Тобиасу, который стоял, окруженный друзьями, и, показывая на него пальцем, бросил об­винение:

Тот, кто хотел тебя унизить, Себя бесчестьем лишь покрыл.

Овации следуют одна за другой. В этот вечер бы­ла очередь Аделаиде до Амарал плакать от злости, очередь Тобиаса давать клятву жестоко отомстить... Вот так, подруга, весь год и продолжалась эта теат­ральная борьба, насыщенная более или менее удач­

126

ными импровизациями. Впрочем, иногда в этих импровизациях встречались искрящиеся строки, по­истине гениальные образы. Таковы были, в частно­сти, стихи, которыми Кастро Алвес и Тобиас обменя­лись в один из вечеров в театре на премьере одной нашумевшей в то время пьесы. Как Аделаиде до Амарал, так и Эужения Камара были заняты в ве­дущих ролях. И поддерживавшие их студенческие группы готовились в этот вечер выразить свое пред­почтение — каждая своей любимице. Все устреми­лись в театр.

Два первых акта прошли спокойно. Артисты хо­рошо исполняли свои роли; Эужения и Аделаиде в этот вечер равно блистали. Аплодисменты разде­лились, народ, для которого ни одна из двух не была возлюбленной, аплодировал им обеим за талантли­вое исполнение. Но для Кастро Алвеса и Тобиаса, их друзей и соратников аплодисменты* должны бы­ли предназначаться лишь одной из актрис. Тобиас не мог простить, чтобы возлюбленной поэта-соперни­ка достались такие же аплодисменты, как и его бо­гине. И когда по окончании второго акта опустилея занавес, сержипец влез на стул и захлопал в ладоши, призывая внимание зрителей. Те затихли, погляды­вая на него с любопытством и интересом; некоторые приготовились услышать гневную брань. Тобиас на­чал свою импровизацию, прямо затрагивающую Ка­стро Алвеса и Эужению. Его голос разносился по те­атру и походил на удары тяжелого кулака:

Я эллин душою и телом, С Платоном беседовать рад. При мне ведь к устам помертвелым Цикуту приблизил Сократ.

Я эллин, прекрасным плененный; Мне мил и цветок благовонный И лиры певучей струна. Отвратнее грязи и тины Мне оргии пьяные Фрины — Ни разу не пил там вина.

Эти слова вызвали шумные аплодисменты не только последователей Тобиаса, но и всего партера,

127

уверенного, что мулат в своих стихах обратился к образу великой Греции. Однако сторонники Каст­ро Алвеса зашикали, требуя тишины. Дело в том, что в ложе появилось бледное лицо поэта, он протянул руку и, намекая на любовные похождения Аделаиде до Амарал, провозгласил:

Еврей я! И не склонюсь к ногам Жены надменной Потифара

И вот так, благодаря Кастро Алвесу и Тобиасу Баррето, через их импровизированные стихи, эти две женщины с похвалой и бранью вошли на страницы бразильской литературы.

Тобиас вскоре расстался с Аделаиде — их не свя­зывала глубокая любовь. Страстное же увлечение Кастро Алвеса продолжалось. Если бы он не испы­тывал сильной любви к Эужении, он не стал бы за нее бороться. Никогда он не защищал такого дела, которым не был искренне увлечен.

Полемика нашла свое продолжение в печати. Но если в поэзии Тобиас был слабее Кастро Алвеса, то в прозе обладал оружием, которое было почти недоступно нашему поэту. В Ресифе Кастро Алвес начал издавать газетку «Луз» («Свет»), чтобы про­тивостоять идеям, которые отстаивал журнал «Ре-виста Илюстрада» («Иллюстрированный журнал»), руководимый Тобиасом. Тобиас нетерпеливо ожидал появления «Луз», чтобы спор с соперником перевести в ту область, где он чувствовал себя сильнее, и, ко­нечно, не упустил случая. Он резко напал на ориен­тацию газеты, а он умел нападать. Однако своей ядовитой статьи он не подписал. А Кастро Алвес не пожелал отвечать, не удостоверившись, что автором статьи был Тобиас. Он написал ему деликатное письмо, но Тобиас ответил в грубой форме*. Тогда Кастро Алвес дал ему отповедь в «Луз» *. На том и закончилась полемика, лишенная того блеска, ко-

1 Египетский царедворец, жена которого пыталась оболь­стить целомудренного Иосифа.

128

Василий Шукшин

Сахарная голова — гора при входе в бухту Гуанабара



Ораторский прием



Тринадцать человек совхозных, молодых мужиков и холостых парней, направили «на кубы» (на лесозаготовки). На три-четыре недели – как управятся с нормой. Старшим назначили Александра Щиблетова. Директор совхоза, напутствуя отъезжающих, пошутил:

В бухте Гуанабара

– Значит, Щиблетов… ты, значит, теперь Христос, а это – твои апостолы.

Канал Манго.



«Апостолы» засмеялись. «Христос» сдержанно, с достоинством улыбнулся. И тут же, в конторе, показал, что его не зря назначили старшим.

торый придавали ей огни рампы. Однако вся эта борьба, подруга, придала романтическое сияние тому 1866 году в городе Ресифе. Защищая своих дам, оба поэта, в сущности, защищали различные принципы. Культура и талант Тобиаса Баррето были ограниче­ны временем и его тщеславным желанием возвы­ситься. Свободен был гений Кастро Алвеса, ибо Ка­стро Алвес стремился к одному — красотой своей поэзии быть полезным человечеству. Это не просто два мировоззрения, подруга. Это два различных мира.

– Сбор завтра в семь ноль-ноль возле школы, – сказал он серьезно. – Не опаздывать. Ждать никого не будем.

9   Жоржи Амаду

Директор посмотрел на него несколько удивленно, «апостолы» переглянулись между собой… Щиблетов сказал директору «до свидания» и вышел из конторы с видом человека, выполняющего неприятную обязанность, но которую, он понимает, выполнять надо.



– Вот, значит, э-э… чтобы все было в порядке, – сказал директор. – Через недельку приеду попроведую вас.

Вот взгляните:  Тирадентес Вождь толпы, ее титан. Шире дать ему дорогу, Здесь проходит великан.

«Апостолы» вышли из конторы и, прежде чем разойтись по домам, остановились покурить в коридоре. Потолковали немного.

Экзамены этого года были для поэта серьезным испытанием. Он готовился к мим, подруга, вместе с Рсгейро да Коста, и когда предстал перед экзаме­национной комиссией, то это был его триумф: он смело возражал экзаменаторам, отстаивая свою точ­ку зрения. Молодой преподаватель Априжио Гима­раэнс, горячий спорщик, который не гнушался при­бегнуть и к бранным словам, был одним из его оппонентов. Экзаменационный билет ему попался за­мечательный— «Светская власть папы». Свое крас­норечие и свою революционность он позволял вы­явить обоим — и учителю и ученику. Кастро Алвес оспаривал эту власть, говорил о свободе, свободе совести и мысли. Априжио Гимараэнс в ответ проци­тировал строки из «Века», те, в которых говорится: «Ломается скипетр папы, из пего отливается крест.

– Щиблетов-то!.. Понял? Уже – хвост трубой!

130

– Да-а… Любит это дело, оказывается.

– Разок по букварю угодить чем-нибудь – разлюбит, – высказался Славка Братусь, маленький мужичок, с маленьким курносым лицом, муж горбатой жены.

Пурпур послужит народу, чтоб голые плечи по­крыть». Это были стихи ученика, и они стоили экза­мена по праву. А сам экзамен, на котором горячо обсуждались самые передовые идеи века, произвел на студентов потрясающее впечатление и навсегда остался в анналах факультета. Этот молодой Ка­стро Алвес, у которого столько различных дел — и стихи, и аболиционистское общество, и возлюблен­ная, и полемика с Тобиасом, и театры, — этот Каст­ро Алвес находит время и на то, чтобы подготовиться и сдать блестяще экзамен по праву. Возможно, по­друга, из всей программы это единственный билет, который он знает. Но он знает его отлично, и он не колеблется во всеуслышание заявить, что власть па­пы— это оскорбление мировому прогрессу.

– Ты лучше иди делай восхождение на Эльбрус, – мрачновато посоветовал Славке Борис Куликов, грузный, медлительный, славный своим бесстрашием, которое дважды приводило его на скамью подсудимых.

Возможно, подруга, что порывом, приведшим его на этот триумфальный экзамен, Кастро Алвес обя­зан другой победе, завоеванной им месяц назад. Де­ло в том, что еще в октябре Эужения должна была уехать со своей труппой. Фуртадо Коэльо отправлял­ся в турне по югу страны, а Эужения была связана с ним контрактом. Ее удел — сцена, но действитель­но ли сцена — ее судьба? Или ее судьбой будет этот молодой поэт, привязанный к Ресифе необходимо­стью закончить учебный год? Ей нужно уезжать, ее зовет карьера актрисы, ее ждут другие партеры, сти­хи других поэтов. Но дороже ли карьера его близо­сти, и будут ли партеры столь внимательны к ней, как он, и найдет ли она поэта гениальнее?.. Тем не менее в один прекрасный день она решилась уехать. И он в отчаянии пишет ей прощальное послание, по­жалуй, самую драматическую из своих поэм. Эта поэма, написанная болью сердца, может дать, подру­га, ясное представление о его любви. В послании — вся история этого года в Ресифе, вся красота, вся радость, которую ему принесла Эужения. По нему можно судить, какой отпечаток наложило на судьбу поэта присутствие ее, его музы. И это рассказ о страдании, которое ждет его, если она уедет, а он останется и будет в одиночестве бродить по опустев­шему и теперь мертвому для него городу. Он назы­

– А ты иди похмелись, – огрызнулся Славка.

– Золотые слова, – прогудел Борис и отвалил в сторону сельмага.

9*

Разошлись, и все – кто куда.

131

В семь ноль-ноль к школе пришел один Щиблетов. Он был в бурках, в галифе, в суконной «москвичке» (полупальто на теплой подкладке, с боковыми карманами), в кожаной шапке. Морозец стоял крепкий: Щиблетов ходил около машины с крытым верхом, старался не ежиться. Место он себе занял в кабине, положив узел на сиденье.

Щиблетов Александр Захарович – сорокалетний мужчина, из первых партий целинников, оставшийся здесь, кажется, навсегда. Он сразу взял ссуду и поставил домик на берегу реки. В летние месяцы к нему приезжала жена… или кто она ему – непонятно. По паспорту – жена, на деле – какая же это жена, если живет с мужем полтора месяца в году? Сельские люди не понимали этого, но с расспросами не лезли. Редко кто по пьяному делу интересовался:

вает ее красивыми именами, он весь отчаянье, тоска, страх потерять любимую. Возможно, что это траги­ческое прощальное послание — его поэзия, могучая, как никакая другая на землях Америки, — повлияло на решение Эужении больше, чем все его просьбы, и вот Эужения осталась. Она тоже постаралась дока­зать ему свою любовь. Он говорил ей, подруга:

– Как вы так живете?

Убежище последнее! Я ныне С тобой расстаться должен навсегда. Мои надежды и мечты о счастье, Как легкий дым, исчезнут без следа.

– Так… – неохотно отвечал Щиблетов. – Она на приличном месте работает, не стоит уходить.

Перед судьбой, всегда ко мне враждебной, Я не склонял с покорностью колен, Хотя пути закрыты были к счастью, Хотя вся жизнь была как тяжкий плен.

Но ты пришла, и я поверил в счастье, И мне не страшен стал враждебный рок. Из бедной куколки навстречу солнцу Вспорхнул золотокрылый мотылек.

Темнил что-то мужичок, а какие мысли скрывал, бог его знает. За эту скрытность его недолюбливали. Он был толковый автослесарь, не пил, правильно выступал на собраниях, любил выступать, готовился к выступлениям, выступая, приводил цифры, факты. Фамилии, правда, называл осторожно, больше напирал на то, что «мы сами во многом виноваты…» С начальством был сдержанно-вежлив. Не подхалимничал, нет, а все как будто чего-то ждал большего, чем только красоваться на Доске почета.

И мертвый ствол оделся вновь листвою, Стряхнул оковы сумрачного сна... Благословенна будь, весна святая, Моей любви счастливая весна!

Старшим его назначили впервые.

– Не спешат друзья, – сказал Щиблетов.

Как нежны были, подруга, слова, которые он то­гда говорил ей: «мое последнее убежище», «весна», «раскрывшийся цветок», «звезда», «роза». Не улы­байся, подруга, ибо именно в этих стихах я научил­ся словам, которые говорил тебе. И если придет день, когда тебя соблазнит блеск других огней и ты вдруг захочешь уехать от меня, я не брошусь, как раб, к твоим ногам, и не буду умолять тебя остать­ся, и не пролью слез. Я только прочту тебе, подруга, эти стихи, в которых будет радость оттого, что ты моя возлюбленная, и горе оттого, что ты собираешь­ся покинуть меня. И я знаю, что ты останешься, как осталась Эужения, которая тоже не сумела устоять против стихов. Ты можешь не говорить мне, что нико­гда не уедешь отсюда и что никогда тебя не соблаз­нят огни других портов. Я это знаю, подруга: ты ро­

– Придут, – беспечно откликнулся шофер и сладко, с хрустом потянулся. И завел мотор. – Иди погрейся, что ты там топчешься.

132

– Придут-то, я знаю, что придут, – Щиблетов полез в кабину, – но было же сказано: в семь ноль-ноль.

– Счас придут. Ты за бригадира, что ли?

дилась морячкой, а я твой корабль, и ты не пойдешь по земным дорогам. Именно поэтому я рассказываю тебе историю поэта вечером в нашем порту. Я бла­годарен тебе за то, что ты меня любишь...

– Да.

А он говорил ей, что как бы заново родился, как только она приехала в Ресифе. На мертвой ветке распустились цветы, гусеница превратилась в бабоч­ку. И если, читая эти стихи, она заново перечувство­вала все происшедшее в том году и если сердце ее наполнилось бесконечной сладостью от воспомина­ний о незабываемых часах, проведенных с любимым, то при чтении следующих стихов о грустной судьбе ее возлюбленного сердце ее сжалось в комок:

О мой цветок! Ты дивною усладой Мне был в моем мучительном пути... Но пробил час, и нам расстаться надо: Я осужден, тебе еще цвести.

– Счас придут. Вон они!..

Любимая! Как прежде, пред тобою Открыта жизнь в богатстве всех щедрот. А я меж тем неверною стопою Всхожу на мук последних эшафот.

Стали подходить «апостолы». Щиблетов вылез из кабины.

Разверзлось для меня могилы лоно, А твой удел, звезда, — и блеск и высь. Моей плиты надгробной с небосклона Лучом своим прощальным ты коснись!

– Друзья!.. – он выразительно постучал ногтем указательного пальца по стеклышку часов и покачал головой.

Она решила остаться. Что будет и с нею вдали от поэта? Как сложится ее жизнь, когда его уже не будет рядом в часы триумфа, в часы разочарований и в часы любви? Она была на десять лет старше его, была тщеславна и хотела сделать карьеру. Она зна­ла жизнь и не отличалась щепетильностью. Ей не была свойственна возвышенная отрешенность поэта, а ведь для него внешние факторы не существовали. Преданный идее республики, он был далек от каких-либо эгоистичных устремлений. Другое дело Эуже­ния: ей случалось идти на компромиссы, даже на жертвы. И это было уже второй раз, что она жертво­вала чем-то важным в своей жизни ради любви к Кастро Алвесу. Но когда ради него она покинула Вериссимо Шавеса, у нее был по крайней мере конт­ракт с труппой Фуртадо Коэльо, теперь же у нее не

– Успеем, – успокоили его.

133

Куликов пришел последним. Он, видно, хорошо опохмелился на дорожку, настроение приподнятое.

оставалось ничего, кроме славы принадлежать ему. Ей пришлось бросить все, чтобы остаться с Кастро Алвесом. Денег у него не было, так как в один вечер лирических серенад он тратил трехмесячное роди­тельское пособие так же безрассудно, как это дела­ем и мы с тобою, негритянка, когда порой неболь­шие деньги попадают нам в руки. Попытка жить, не имея постоянной материальной обеспеченности, пред­ставлялась ему просто забавным приключением; он был поэт, поэт народа, бедного, как он сам. Она же любила дорогие одежды, драгоценности, коляски. Все же этот бедный студент был для нее дороже все­го. И она осталась.

– Здорово, орлы! – приветствовал он всех. И отдельно Щиблетову: – Но не те, которые летают, а которые…

Благодарный, растроганный этим доказательст­вом любви, Кастро Алвес решает на этот раз не уез­жать в Баию на каникулы и отдается сочинению драмы, в которой, как он мечтает, будет играть Эужения. Так он еще больше свяжет ее со своим творчеством; она станет самым романтическим из образов, которые проходили в жизни какого-либо поэта Бразилии. Он воскресит из небытия нежней­шую Марилию, горный цветок из Минас-Жеракс, и сделает ее центральной фигурой пьесы, в которой будет изображена Инконфиденсия Минейра. Это как бы раскрыло Эужению для нее самой: находясь ря­дом с Кастро Алвесом, она попадала в центр дей­ствий, которые от него исходили. Оставаясь с ним, Эужения связывала себя с борьбой за освобождение от рабства и провозглашение республики, связывала себя с его мечтами и гениальными предвидениями. Эужения становится новой Марилией Гонзаги толь­ко она полна большей лирической силы и она более сознательна и предана своей революции. В драме «Гонзага» наиболее полно проявился талант Кастро Алвеса, который родился, чтобы воспевать свободу и любовь, и жил, чтобы целиком отдаться своему искусству, не отделяя его от своей судьбы. Лирик

– Залезайте, – несколько брезгливо оборвал Щиблетов.

\'Томас Антонио Гонзага (1744—1810) — бразиль­ский поэт. Прославился своей книгой «Дирсеева Марилня». Участник Инконфиденсии Минейры.

– Зале-езем, куда мы денемся, – гудел Куликов, не замечая брезгливости Щиблетова. – Залезем… за милую душу.

134

– Ко всем обращаюсь! – возвысил голос Щиблетов, глядя в кузов через задний борт. – Чтобы вот такого больше не повторялось!

и революционер, он соединил в «Гонзаге» весь ли­ризм самой пылкой любви с любовью к самой пол­ной свободе, создал драму любви и политики, испол­ненную мечты об освобождении и мечты о любви *.

У «апостолов» вытянулись лица – чего не повторялось?

Однажды, в давние годы, подруга, далеко отсю­да, в горах Минас-Жераис, люди задумали поднять восстание, чтобы освободить народ от тяжкого ига. Это была мечта поэтов, которая обрела своего героя в одном человеке из народа. Мечтали Гонзага и Ал-варенгаТирадентес намеревался осуществить эту мечту. То был человек, вышедший из народных масс, дантист-самоучка, лечивший негров и мулатов, став­ший под конец офицером — младшим лейтенантом. То была мечта поэтов, но это было также и народное движение. Этому движению не удалось вылиться в революцию, но оно дало мучеников, которые оро­сили землю своей кровью ради рождения новых мечтаний. Кастро Алвес любил Инконфиденсию, как, пожалуй, ни одно другое движение из политического прошлого Бразилии. И фигура Тирадентеса не раз появлялась в его поэзии, всегда олицетворяя мужест­во и идеализм *. Он использовал образы Тираденте­са и его товарищей по заговору, чтобы создать свою пьесу. Как и следовало ожидать, он пошел дальше мечты участников Инконфиденсии. Это его надежды преломляются в пьесе, это его идеи высказывают Гонзага, Алваренга или Тирадентес: освобождение от рабства, республика. И будущий мир изображен здесь таким, каким Кастро Алвес видел его в своих мечтаниях. И так же, как его мысли отразились в этом сплаве романтизма и революции, так и в люб­ви Марилии и Гонзаги отразилась его любовь. Лю­бовь Эужении и Кастро Алвеса.

– Я предупредил вчера: отъезд в семь ноль-ноль. Сейчас… без четверти восемь. Каждое опоздание буду фиксировать. Ясно?

Укрывшись с Эуженией в уединенном домике на дороге в Жабоатан, он лихорадочно работает над этим произведением, которое увлекает его, как ника­кое другое. Он сможет услышать, как любимая жен­щина будет произносить на сцене его слова, его осво»

«Апостолы» молчали… Смотрели на Щиблетова. Щиблетов не стал дожидаться, пока они своими чалдонскими мозгами сообразят, что ответить, скрипуче повернулся, кашлянул в кулак и пошел в кабину.

\'Алваренга Пейшото — бразильский поэт, друг Гонзаги, участник И-нконфиденсии Минейры.

– Поехали.

135

Поехали.

бодительные речи. Он оставляет рукопись только ради того, чтобы обнять возлюбленную. Они пережива­ют самое счастливое время своей любви. Ничто не нарушает их счастья, лишь изредка друзья навещают их„ чтобы прослушать написанные уже страницы дра­мы. Они сами редко бывают в городе, совершают лишь короткие выезды и тут же возвращаются к спо­койствию этого импровизированного домашнего оча­га, где самые близкие их соседи цветы и птицы. Они по-настоящему счастливы — поэт, творя для своей возлюбленной, и актриса, воодушевляя его своей лю­бовью.

– Куликов частенько закладывает? – поинтересовался Щиблетов, как интересуются властью наделенные люди: никак не угрожая пока, но и не убирая в голосе обещанную интонацию – заняться в дальнейшем этим Куликовым.

Этот период, напряженной работы над драмой, однако, не был слишком плодотворным для его поэ­зии. За исключением десятка лирических стихотворе­ний, которые он написал для Эужении*, он в 1866го­ду почти ничего не сочинил.

В начале 1867 года он заканчивает «Гонзагу».

– А ты спроси у него, – невежливо ответил шофер. – Он ответит… Что за манера – справки наводить! Рядом же человек, живой – спрашивай.

Поэт намерен поставить эту драму у себя на ро­дине— в Баие. Он думает поехать туда с Эуженией, организовать труппу, подарить своей родной провин­ции те первые волнения, которые, возможно, вызовет его пьеса. К этой мысли он пришел однажды вече­ром, когда прочитал Эужении последние страницы рукописи; вскоре этот план конкретизировался. Ка­стро Алвес решился уехать, и в марте он прощается с Ресифе.

Щиблетов промолчал. Смотрел вперед на дорогу серьезный и озабоченный.

И прощается самым эффектным образом. Дело Амброзио Португала дает ему повод еще раз ока­заться вместе со столь полюбившимся ему народом Ресифе. Как всегда, Кастро Алвес оказывается впе­реди поднявшего знамя борьбы народа. Все началось с того, что студенты и простой народ освистали в Провинциальной палате несимпатичного им депута­та Максимилиано Лопеса Машадо. Это выступление возглавил студент Амброзио Португал. Депутат с двумя своими братьями решил подождать студента на одном из мостов Ресифе, чтобы отомстить ему. Но народ, провожавший Амброзио Португала, отбил его и отвел нападавших в полицейское управление, где, однако, они скорее были взяты под охрану, чем

На выезде из села, у чайной, в кабину застучали.

136

– Чего они? – встревожился Щиблетов.

– Погреться хотят,– шофер подрулил к чайной. – Это здесь тепло, а в кузове продерет – дорога длинная.

арестованы. Толпа не переставала шуметь перед зда­нием полиции до часа ночи, и тогда стало известно, что братья Машадо уже освобождены — их выпусти­ли через другой выход. Не имея иного оружия, народ пустил в ход булыжник мостовой и разбил стекла во всех окнах управления. В ответ последовала воору­женная расправа; конная полиция смяла толпу и под угрозой применения оружия обратила ее в бегство. Инцидент разросся и взбудоражил весь город. По­всюду слышались призывы к провозглашению рес­публики, организовывались демонстрации... Ветер митингов и революций, ветер, который постоянно ве­ял над охваченным идеями свободы Ресифе, теперь снова проносится по улицам. Народ поднялся на борьбу — значит поднялся и Кастро Алвес. И не раз, подруга, мы встречаем его забравшимся на какую-нибудь импровизированную трибуну, выступающим перед народом, агитирующим народ, идущим вместе с народом. В последний раз слышится его голос с трибуны в Ресифе:

– Не останавливайся! – строго сказал Щиблетов.

Бушует произвол, в опасности свобода... И будем мы по-прежнему молчать? И я, и ты, все сыновья народа, Свои права должны здесь защищать!

Шофер посмотрел на него, засмеялся, ничего не сказал, вылез из кабины, крепко хлопнув дверцей. Из кузова выпрыгивали, весело галдели, направляясь к дверям чайной.

От имени отчизны драгоценной Сейчас мы все здесь гневно говорим. Тиран хотел закон попрать надменно. Самим народом будь, закон, храним!

Стоящим на трибуне, агитирующим народ, иду­щим впереди него — таким видел поэта в последний раз Ресифе, город, вскормивший его своей каменной грудью, напоивший его любовью и страстью к свобо­де. Таким видел поэта Ресифе, закаливший сталь его шпаги, которой была поэзия, сделавший этого юношу народным гением. Во главе восстания, благородным, красивым—таким увидел его Ресифе в последний раз, когда поэт уезжал на юг проповедовать идеи, которые внушил ему этот город его мужественной юности.

Щиблетов вдруг тоже выскочил из кабины и скорым шагом, обогнав «апостолов», зашел в чайную. Чайная только открылась, в ней еще прохладно, но в углу с гулом и треском топилась печь, пахло дымком и отогретыми сосновыми поленьями, которые большой кучей лежали перед печкой и парили, и парок тот, плавно загибаясь, уплывал в приоткрытую дверцу.

137

Буфетчица Галя, аппетитная женщина, улыбчивая, черноглазая, увидев в окно знакомых мужиков и парней, сказала весело:



– Орава идет.

— Девушка плачет... Избранница ваша?

Она удивилась, когда Щиблетов, стремительно подойдя к стойке, приказал:

— Вы угадали... На свете нет краше.

– Водку не продавать. В крайнем случае – по стакану красного.

— Девушки имя? — Свобода!

Ввалилась орава. Загалдели.

Баия была тогда, подруга, гораздо менее шумным городом, чем политически насыщенный Ресифе или отданный во власть богемы Сан-Пауло. Ее высшим учебным заведением был не факультет права, где са­ми занятия подводили юношей к мыслям о необходи­мости покончить с устаревшими законами, где сами занятия способствовали брожению умов. Здесь, в Баие, существовал медицинский факультет, долгое время считавшийся в стране лучшим. И хотя его преподаватели были склонны к риторическим рас­суждениям и стремились на занятиях примешивать к сложным научным терминам некоторые литератур­ные вычурности, учащиеся все же больше налегали на занятия и меньше расхаживали по улицам и пло­щадям. К числу тех, кто неоднократно участвовал в волнениях и даже был одним из вожаков студен­

Кто-то вслух прочитал укоряющую надпись на большом щите: «Напился пьяный – сломал деревцо: стыдно людям смотреть в лицо!»

138

Над надписью – рисунок: безобразный алкаш сломал тоненькую березку и сидит, ни на кого не глядит.

– Горюет!.. Жалко.

тов, \"относился дядя Кастро Алвеса — тот, о котором я тебе, подруга, уже рассказывал. Он приехал в Баию после сражений за независимость, после ре­волюции негров, связанной с происходившими в Аф­рике мятежами. Эта, возможно, самая крупная ре­лигиозная и расовая революция негров Бразилии привела к тому, что город, наконец, понял, что у не­го огромное цветное население, наконец увидел, что негры тоже люди, способные восставать и бороться. В Баие тоже чувствовалась революционная атмосфе­ра, но она исходила от бедных слоев населения, то­гда как студенты да и вся интеллигенция были от нее очень далеки.

– Тут голову сломаешь, и то никому не жалко, – сказал Борька Куликов, отсчитывая на огромной ладони рубль с мелочью – на стакан водки.

Кастро Алвес шокировал город благопристойных семейств, когда, прибыв в 1867 году в Баию, привез с собой Эужению Камару и открыто поселился с ней в гостинице. В это время в литературе провинции господствовал старый знаменитый Муниз Баррето. Посредственный поэт, автор едких и броских импро­визаций *, благодаря которым он заслужил прозви­ще «бразильского Бокажа» \'Муниз Баррето боялся конкуренции любого другого поэта, который мог бы своим ярким светом затмить тусклый свет его\' звез­ды. Не было уже в Баие Жункейры Фрейре2 — он умер более десяти лег назад, — а ведь только он был способен освежать литературную атмосферу этого города. Поэты Баии того времени не были даже ро­мантиками, они не поднялись до высот Байрона и Алвареса де Азеведо. И, следовательно, были еще дальше от поэзии Кастро Алвеса, который преодолел байроновский романтизм. Очень много имен насчи­тывала интеллигенция Баии в 1867 году. Очень мало

С Галей весело здоровались, рылись в карманах.

– Мужики, а водки не ведено вам продавать, – хитрая Галя нарочно сказала это громко, чтоб сразу все слышали.

1 Мануэ л Мария Барбоза дю Бокаж (1765— 1805) — португальский поэт, специализировавшийся на эпи­граммах, резкой, грубой сатире.

– Кто? – спросили в несколько голосов.

2Луис Жозе Жункейра Фрейре (1832—1855) — бразильский поэт. Уйдя в монастырь, он стал поэтом-субъекги-вистом. Из сомнений и отчаяния рождается его эгоцентристская поэзия. Им написаны «Вдохновение монастыря», «Поэтические противоречия», «Элементы национальной риторики». Он был чле­ном Бразильской академии словесности.

– А вот… товарищ… Я не знаю, кто он над вами, – не велел продавать.

139

– Друзья, – обратился ко всем Щиблетов, – разрешаю по стакану красного!.. Традиции перед дорогой не будем нарушать, но обойдемся красненьким.

имен поэтов Баии того времени сохранилось для будущего. Эти поэты жили вне реальной жизни; и сегодня, подруга, мы их зовем «академиками». Их поэзия была немощна и не могла обновить со­временное общество ни в духовном, ни в социаль­ном плане.

Борька Куликов как считал на ладони мелочь, так, не поднимая головы, уставился на Щиблетова – никак не мог уразуметь, что он такое говорит.

Дремлет интеллектуальная Баия, и поэзия в ней — как плохо акклиматизировавшийся оранже­рейный цветок. Имена поэтов — словно медальоны с ложным блеском. Эти люди не слышат возмущен­ных криков народа, стонов негров в этом краю, где самое большое число темнокожих во всей Бразилии; они не чувствуют глубокой тайны, которая окутывает Баию и ее склоны, тайну, которая исходит от ма-кумб, от коричневого цвета людей, от скопления их разномастных лачуг. Они не чувствуют и сертана — там, позади, — его буйной и суровой природы, со­блазнительной для всякого подлинного поэта, серта­на, полного историй, легенд и суеверий. В творчестве этих поэтов мы не найдем никаких характерных для Баии черт; их поэзия бесцельна, бесцветна и не ори­гинальна. Цвет земли сертана, запах, идущий из каа-тинг севера, лунные ночи с гитарой и серенадами — все, что характерно для поэзии Кастро Алвеса, — они, эти убогие существа, не чувствуют. Их инте­ресует только: богата ли рифма, хорошо ли сложены стихи? Никогда до их ушей не доходил шум борьбы за независимость и отзвуки революций. Они жили, восхищаясь своим идолом Мунизом Баррето, посмеи­вались над его импровизациями, восторгались его порнографическими стишками. Обновляющий ветер, который веял над Сан-Пауло и ревел ураганом в Ре­сифе, еще не дошел до Баии, Баии врачей-риториков и весьма посредственных поэтов. Город нуждался, чтобы кто-то прибывший извне разбудил его, обновил его литературу, повел интеллигенцию на баррикады. И вот появился Кастро Алвес, подруга, и влил новую кровь в жилы своего города. Он когда-то уехал отсю­да подростком, и в его ушах звучали тогда крики мятежной толпы. В Ресифе он стал мужчиной, и поэ­зия его проникла туда, куда она никогда не проника­

– Чего, чего?

140

– Водку пить не разрешаю.