— Джамбо, джамбо!
Англичанин махнул им рукой в ответ.
— В лесу Джозани… — медленно произнес Попо. — Обезьяна красный колобус. Только здесь на всем Занзибаре.
— Знаю, — ответил Крейг, утирая рукой пот со лба. — А леопарды? Колдуны? Мне нужно их найти.
— Здесь нет леопарда.
Ничего толкового из Попо было не выбить, это ясно. Когда парень свернул с дороги, Крейг быстро схватил его за руку, но они всего лишь подъехали к стоянке около леса.
— Извини. Ты меня испугал.
Попо медленно моргнул и повторил:
— Здесь нет леопарда.
Из-за шума лодочного мотора и постоянных резких хлопков глушителя разговаривать было невозможно. Никто никого не слышал, но Лифа это не останавливало. Время от времени, преувеличенно артикулируя, он делал замечания о надоевшей ряби и жарком солнце, которые все понимали.
Остальные — Карин, Анна, Кристин и Элисон — улыбались и кивали, хотя у Элисон это получалось немного вымученно. Экскурсия на Тюремный остров, несмотря на всего лишь получасовое плавание, не обошлась без последствий: Элисон и через лужу не могла пройти, не подхватив морскую болезнь. Когда двадцатипятифутовая деревянная лодка нырнула с вершины очередной волны, девушка нагнулась вперед, почувствовав, как ее желудок проделал то же самое. К горлу подступила тошнота, она ухватилась за борт, ожидая, что сейчас ее вырвет. Но обошлось. Суденышко взгромоздилось еще на одну мощную волну, какую-то секунду покачалось на вершине гребня, а потом рухнуло вниз. Элисон застонала.
Датчане о чем-то оживленно болтали на своем языке, поездка их явно забавляла. Оторвав взгляд от воды, Элисон увидела, что Анна и Кристин ей улыбаются.
— Ты как, в порядке? — спросила одна из них, и англичанка даже умудрилась покачать головой.
— До острова уже недалеко, — приободрила ее Анна, глядя вперед, но лодку качнуло на левый борт, и девушку сбило с ног.
Анна упала Элисон на колени, и ту опять затошнило.
— Господи! Я этого не переживу.
— Да недалеко уже, — попытался успокоить ее Лиф, хотя явно не понимал, почему они так кружат, а прямо по курсу не видно никаких островов.
— А куда мы плывем? — спросила Анна, не обращаясь ни к кому в особенности и вставая на ноги.
Затем, когда лодка свернула еще на несколько градусов влево, громко задала вопрос Кристин:
— Что происходит?
Курс их явно лежал не на Тюремный остров, отрицать этого при всем желании уже не мог никто.
— Куда вы нас везете? — крикнула она африканцу, который сидел на корме, держа руку на руле подвесного мотора.
На вид ему было не больше девятнадцати лет.
Сейчас они шли против ветра, и каждая седьмая или восьмая волна тучами брызг разбивалась о нос лодки. Элисон заплакала, слезы бесшумно заскользили по ее побледневшим щекам. Рот искривился, уголки губ опустились, а лоб покрылся морщинами, словно девушка что-то сосредоточенно обдумывала.
Лиф неуверенно поднялся на ноги и спросил шкипера:
— Что происходит?
Подросток не обратил на него никакого внимания, уставившись куда-то за горизонт.
— Мы хотим попасть на Тюремный остров. Мы заплатили вам деньги. Куда вы нас везете?
Рулевой по-прежнему не реагировал. Лиф наклонился, решив схватить парня за руку, но неожиданно второй африканец, до этого сидевший на носу, дернул его назад и жестом приказал датчанину сесть, крепко сжимая в левой руке рукоятку рыбацкого ножа, больше похожую на обрубок.
— Сядь, — сказал он и перевел взгляд на девушек. — Сюда. — Он пальцем ткнул в сторону деревянных сидений.
Все подчинились. Теперь начала плакать и Анна, хотя и не так тихо, как Элисон.
— Руки! — гаркнул парень, взяв в зубы ржавое лезвие, и схватил Лифа за запястья.
Куском бечевки он быстро связал руки датчанина за спиной, пока девушки не успели прийти в себя от неожиданности и сбить его с ног, сообразив, что руки у него заняты и африканец временно безоружен. Всю оставшуюся жизнь они будут сожалеть об этой упущенной возможности.
Анну и Кристин практически парализовало от страха. Элисон же от отчаяния чуть не решилась броситься в воду, веря, что там, пожалуй, будет безопаснее, чем на борту. Лодка пробивалась сквозь накатывающие волны, и вскоре все промокли насквозь от брызг, летящих с носа. Она взбиралась и ныряла, взбиралась и ныряла. Элисон перегнулась через борт, и ее вытошнило. Девушка надеялась, что от этого ей станет легче. Забавно, но даже страх смерти не смог ничего поделать с морской болезнью.
Вскоре выяснилось, что рвота тоже. Элисон почувствовала себя еще хуже. Суденышко скользнуло на несколько градусов влево, и волны принялись бить в борт, Элисон стало совсем плохо. Каждый раз, когда лодка кренилась набок и Элисон чуть не падала в воду, она снова думала, не прыгнуть ли туда самой. Анна и Кристин плакали, глядя друг на друга и на Лифа, лицо которого посерело на глазах и стало пепельного цвета. Элисон даже придумала себе оправдание для побега, объясняя пассивность остальных инстинктивным возвратом к изначальным социальным группам перед лицом сильного страха. Ее новые знакомые не стали бы спасать ей жизнь, так же как не стали бы спасать своих похитителей. Как долго они ее знают? Двенадцать часов. Какого рода связь могла возникнуть за столь короткое время? Только ненадежная.
Элисон вспомнила совет матери, когда они садились на паром до Кале. «Смотри на горизонт, — сказала она. — Наблюдай за землей. Не смотри в воду». От воспоминаний девушка еще больше расплакалась, а взгляд на окаймленный пальмами берег в полумиле слева ничего хорошего тоже не принес. Такое расстояние вплавь ей явно не осилить, даже если от этого будет зависеть ее жизнь. А морская болезнь — это явно лучше, чем перспектива утонуть или быть съеденной акулами-молотами. Перед поездкой Элисон немало прочитала об этом месте и знала, что в бухтах Занзибара водится немало этих странных созданий.
Девушка наклонилась вперед, стараясь украдкой разглядеть, что делает второй похититель, который снова ушел на нос, связав Лифа и удостоверившись, что ни она, ни остальные девушки не окажут сопротивления ему или его приятелю. Тот внимательно осматривал берег впереди, время от времени бросая быстрые взгляды на пленников. «Судя по всему, — подумала Элисон, — парень нервничает. Нельзя ли это обернуть в свою пользу? Может, он новенький в этом деле, в чем бы оно ни заключалось».
— Послушайте, — обратилась она к остальным, — нам надо что-то сделать.
Три девушки посмотрели на нее, тогда как Лиф еще больше ушел в себя. Он выглядел так, словно уже приготовился к смерти. Если бы не он, то они смогли бы все вместе спрыгнуть за борт и помочь друг другу добраться до берега. Но ему связали руки за спиной, и плыть Лиф не мог. Вариант же протащить его с собой, не утопив, целых полмили был совершенно нереальным.
Карин и Анна все еще плакали, Кристин же прекратила и казалась более спокойной.
— Что мы можем сделать? — спросила она.
— Эй! — крикнул им африканец, сидевший на корме, взмахнув ножом.
— Мы можем все спрыгнуть за борт и взять с собой Лифа, — прошептала Элисон. — Возможно, сумеем добраться до берега. Или кинуться на одного из них, попытаться обезоружить, сбить с ног, не важно. Нам надо что-то сделать.
— Даже если мы спрыгнем, у них лодка. Нас легко поймают.
Неожиданно суденышко качнулось, когда парень, перепрыгивая через деревянные скамьи, метнулся к ним и, широко размахнувшись, правой рукой ударил Кристин снизу в подбородок, лишив ее равновесия. Нож, зажатый у него в кулаке, прочертил на ее щеке алую полосу. Элисон с ужасом наблюдала, как немка, пошатнувшись, сделала шаг к борту, когда на них с противоположной стороны обрушилась огромная волна.
От удара лодку сильно качнуло, и девушка исчезла в воде.
— Нет! — крикнула Элисон, метнувшись на противоположную сторону и перегнувшись через борт.
Кристин поглотила вода. Скорее всего, от шока она даже не пыталась выплыть. Возможно, сделала первый вдох, уже погрузившись с головой.
— Ах ты, тварь! Сволочь! Убийца…
Элисон в ярости кинулась на парня, но тот схватят ее за тонкие запястья и держал на расстоянии, с ухмылкой следя за борьбой. Она попыталась пнуть его, но парень швырнул ее на дно лодки. В ужасе девушка отползла в сторону, тогда как африканец склонился над ней, угрожая ножом.
— Не надо, — предупредил он.
Подруга Кристин, Анна, обхватила себя за колени, качаясь на месте и тихо постанывая. Карин всхлипывала, не зная, то ли защитить Элисон, то ли как-то привести в чувство своего почти обезумевшего парня.
Когда подросток решил, что больше его власти ничего не угрожает, он, довольный, вернулся на свой пост, крикнув что-то напарнику, сидевшему на корме.
Элисон взобралась обратно на скамью. Она не могла унять дрожь в руках и ногах, а перед глазами стояла картина того, как Кристин выносит на пляж: как та поначалу лежит неподвижно, а потом начинает кашлять, захлебывается соленой водой, старается восстановить дыхание. Когда лодка опять тошнотворно нырнула с очередной волны, видение поблекло и Элисон поняла: Кристин мертва. Может, когда-нибудь ее тело и выбросит где-то среди мангровых болот Юго-Западного Занзибара, но кости к тому времени уже изрядно обчистят акулы-молоты.
По окрику сидевшего на носу лодка резко изменила курс. Они направлялись к берегу. Глядя на Лифа, Элисон сомневалась, что тот сможет сделать хотя бы шаг.
Джозани — это последние остатки тропических лесов, которые некогда покрывали весь остров. В них, неподалеку от плантаций пряностей, на компактной территории, удобно расположившись прямо рядом с дорогой, жили красные колобусы — местная туристическая достопримечательность. Посетителей от автомобильной стоянки вели вниз по тропе туда, где обитали обезьяны.
Правда, первая из них, попавшаяся на глаза Крейгу, даже отдаленно не походила на красную.
— Голубая обезьяна, — пояснил проводник и указал куда-то между деревьями. — Красные колобусы там.
Журналист увидел несколько красновато-коричневых обезьян, которые страшно шумели, скача с дерева на дерево и спрыгивая на землю, устланную сухими жесткими листьями.
— Замечательно, — сказал Крейг. — А как насчет леопардов?
Гид посмотрел на него тупым, отсутствующим взглядом:
— Вы хотите увидеть главный лес?
— Да, я хочу увидеть главный лес. — Он последовал за африканцем обратно к дороге на стоянку, зная, что если поедет с экскурсией, то увидит в лучшем случае опушку Джозани. — Мне все покажет мой водитель, — заверил проводника Крейг, сунув ему в руку пять долларов. — Оставайтесь здесь. Отдохните. Дайте покой ногам. Купите себе пива или еще чего-нибудь.
Тот посмотрел на него с сомнением, но англичанин подозвал Попо. Парень подошел медленно, как-то небрежно и широко шагая, длинные мешковатые штаны из хлопка, на ногах некое подобие сандалий.
— Скажи ему, что все в порядке, — попросил Крейг подростка. — Ты сможешь мне все показать.
Секунду подумав, Попо быстро заговорил с гидом, который пожал плечами и ушел к месту для приема туристов, где стояло несколько кресел для отдыха и доски с информационными листками и какими-то фотографиями.
— Пора идти, Попо.
Тот направился в лес.
Они шли по тропе до тех пор, пока Крейг не почувствовал, что дорога начинает поворачивать обратно. Он остановился, подняв солнцезащитные очки на лоб.
— Думаю, я бы хотел свернуть немного в сторону, — сказал журналист, предложив Попо закурить.
Африканец взял сигарету, зажег ее, обратив должное внимание на сто долларов, обернутые вокруг пачки.
— Хочешь получить всю? — спросил Крейг. — Мне нужно свернуть с тропы. Леопарды, понимаешь?
— Здесь нет леопарда. — Рука Попо замерла в воздухе.
— Тогда колдуны. Так тебе интересно или нет? — Журналист снова продемонстрировал своему водителю деньги и кивнул в ту сторону, куда хотел идти.
Попо взял пачку «Мальборо», вытащил купюру из-под целлофановой обертки и, сложив, засунул ее в задний карман. После чего углубился в лес. Через несколько ярдов он остановился и сел на колени у подножия дерева. Крейг расположился рядом и посмотрел туда, куда указывал подросток — на множество маленьких черных лягушек, размером не больше кончика пальца, собравшихся на больших опавших листьях.
— Сюда вода приходит, — объяснил Попо. — От моря.
— Паводковая?
— Да. Сюда никто не приходит. Опасно.
— Хорошо. В таком случае пошли дальше.
Как только лодка ударилась о песчаное дно, похититель, сидевший на носу, выпрыгнул из нее, затаскивая суденышко на пляж. Парень на корме поднял винт мотора. Трое долговязых потрепанных подростков вышли из леса им навстречу. Они, угрожая ножами, выгнали Элисон, Карин, Лифа и Анну на берег, а двое обменялись парой слов с вновь пришедшими, затем перевернули лодку и оттащили ее от воды.
Элисон, Карин и Анне пришлось идти к деревьям, держа руки на затылке; Лифа не развязали. На его лице не отражалось никаких эмоций. Элисон удивилась, как он вообще смог подняться и пойти. У нее самой кости словно превратились в резину, хотя ей и стало чуть легче от ощущения твердой земли под ногами. Похитители были вооружены и выглядели очень опасно.
Верхушки пальм, качающиеся на ветру, издавали беспрестанный зловещий шорох. Но процессия забиралась все дальше в джунгли, деревья становились все выше, отчего вокруг вскоре установилась тишина, как очутились в огромном соборе. Кроме звука шагов, шаркающих по подлеску, который запутанной сетью расстилался под ногами, Элисон слышала только периодический стук, словно где-то трудился дятел, и крики каких-то других, незнакомых ей птиц. Время от времени на глаза девушке попадались лежащие на земле морские раковины, мерцавшие сквозь древесный и растительный мусор. Она подпрыгнула, чуть не столкнувшись с летучей мышью, но тут же поняла, что это был всего лишь большой высохший лист, застывший на заостренной ветке в ожидании падения. Девушка ударила его и, когда тот не упал, неожиданно разъярилась, принявшись молотить по нему, словно по боксерской груше. Группа остановилась, и двое африканцев направились к ней с ножами на изготовку. Находясь на грани безумия, Элисон с какой-то отрешенностью посмотрела на возможность того, что сейчас наконец запаникует, а потом застыла, взвешивая свои шансы и разрываясь между инстинктом самосохранения и верностью новым друзьям.
Прежде чем она поняла, что делает, девушка бросилась бежать. Один из подростков, похоже, попытался ее ударить — кончик ножа мелькнул перед ее носом, она не смогла бы сказать точно, понимала только, что должна действовать. Элисон мгновенно пожалела о своем поступке, ведь решение оказалось окончательным, побег не отменишь, а местных ей не обогнать. К тому же она бросила своих попутчиков, а такое, согласно ее представлениям о чести, не прощалось. Тем не менее, хотя в этом девушка была не уверена, они вполне могли воспользоваться шансом. Если европейцы еще хоть как-то соображали, то в суматохе из-за ее неожиданного рывка в джунгли должны были что-то предпринять.
Эти мысли промелькнули в голове, когда Элисон ворвалась в лесные заросли. В ее плоть впивались ветки, кора и большие зазубренные листья, но боли девушка не чувствовала. Адреналин волнами разливался по телу. Преследователей она не слышала, но это ничего не значило. Эти парни вполне могли полететь и сделать с ней что угодно.
Как только они услышали стук, подросток стал нервно озираться. Крейг понял, что Попо выдержит здесь еще максимум минут пять.
— Что такое, Попо? — спросил он его. — Что происходит?
— Мбо. — Больше африканец ничего не ответил, взгляд его метался туда-сюда. — Мбо.
Звук был тихим, пока отдаленным, но узнаваемым. Это не волны бились о берег и не падали на землю кокосы, а чья-то рука отбивала ритм по натянутой коже барабана. По парочке тамтамов, тем самым штукам, на которых играешь руками и сидишь, скрестив ноги. На самом деле Крейг понятия не имел, как они назывались. Что же касается Попо, то он уже убежал, англичанин даже не заметил, когда тот исчез. За сто баксов парень привел его сюда, а большего от него и не требовалось.
Около уха заныл москит. Крейг отмахнулся от него и пошел вперед по направлению к барабанам, двигаясь медленно и осторожно.
Он остановился, когда услышал еще один звук, доносящийся справа. Тоже стук, только более отрывистый, менее музыкальный. Чей-то топот. Крейг заметался, представив, что кто-то бежит прямо к опасности, и уже хотел метнуться вперед, наперерез беглецу, все еще скрывавшемуся за деревьями, когда увидел целое облако москитов, парящее прямо перед ним.
Они беспрестанно двигались, смещались относительно друг друга, словно колеблющиеся молекулы. На какую-то секунду Крейгу показалось, что насекомые сейчас бросятся на него, но потом они как будто почувствовали чье-то сдерживающее влияние и зависли на месте. Из-за шума, издаваемого приближающимся бегуном, англичанин не слышал их ужасающего воя, но легко его представлял.
И неизвестный появился, продрался сквозь растительность, раскинув руки, — молодая девушка, та самая, с террасы «Африка-хауса», понял Крейг, — направляясь прямо в сторону барабанов.
— Эй! Стой! — закричал он, когда москитный рой повернул свою тысячеглазую голову, следя за беглянкой.
Все облако вздрогнуло и выгнулось ей вслед. Она закричала, когда насекомые окружили ее голову: едва ли блондинка могла объявить о своем присутствии еще более вызывающе. Крейг, конечно, понятия не имел, кто или что там барабанит, и не знал, представляет ли оно угрозу, но инстинкт подсказывал самое плохое.
Девушка опережала его. Он бежал так быстро, как мог, но не мог догнать ее. Слишком много обильных ланчей в «Орле». Слишком много упаковок от фастфуда в корзине под рабочим столом. Сердце билось, стукалось о грудную клетку. Он выставил вперед руки, ухватился за ствол дерева и умудрился остановиться как раз тогда, когда англичанка вылетела на широкую росчисть. Москиты следовали за ней по пятам.
Тамбурины остались лежать у его ног, а сам барабанщик, разворачиваясь, выпрямился во весь рост — шесть футов с чем-то кожи и костей, — похожий больше на манекен для студентов-медиков. Европеец, белый, хотя возраст его было невозможно определить. Ступни и нижняя часть ног обнажены, а все остальное тело скрыто одеждой. Крейг протер глаза, которые стали вести себя довольно странно. Может, из-за жары и утомления. Из-за страха, в котором он наконец-то себе признался. Пульс бился с сумасшедшей скоростью. Одежда человека постоянно исчезала из фокуса, как изображение на стереоснимке. Возможно, что-то попало Крейгу в глаза: паутина или выделения каких-то других насекомых свисали с деревьев, затуманивая обзор. Высокий мужчина подошел ближе к Элисон, та сжалась, пытаясь не касаться его. Он уставился на нее выпуклыми глазами, говорящими о расстройстве щитовидной железы. Его плащ почти элегантно свисал с плеч, больше похожих на вешалку. Девушка закричала, и одежда зашевелилась. Элисон ударила мужчину, проделав рукой полосу в живой облегающей ткани из москитов. Какое-то время они роем кружились вокруг головы блондинки, смешавшись с облаком тех, которые прицепились к ней в лесу, прежде чем вернуться к своему хозяину.
Мужчина двигался медленно, словно нехотя. На лице с глубоко запавшими щеками и невероятно бледной кожей не отражалось никаких эмоций. Отойдя от девушки, он подобрал с земли лежащий около тамбуринов белоснежный инструмент из кости, запятнанный кровью, и, как маску, натянул его себе на голову. При движении искусственное жало примерно в фут длиной отвратительно покачивалось, а его основание — оно, похоже, было сделано из человеческой бедренной кости — покоилось у рта мужчины. Мужчина подул в него, издав низкий булькающий свист, от которого москиты немного успокоились, неспешно летая или сидя на коже хозяина. Элисон рухнула на землю в обмороке, а он принялся шумно втягивать носом воздух, склонившись над ее распростертым телом.
Крейг никак не мог решить, что же ему предпринять, когда послышался треск подлеска. Привели друзей Элисон из «Африка-хауса», связанных и ведомых тремя мрачно выглядевшими африканскими подростками, каждый из которых пробормотал нечто вроде приветствия высокому: «Мбо».
Лиф, датчанин, не реагировал на происходящее на протяжении всего пути с пляжа. Его подруга Карин дрожала от страха и продолжающегося шока; Анна просто кричала, как только к ней кто-нибудь подходил. Двое подростков схватили девушек и повалили их на землю. Они обвязали лодыжки жертв высушенными лианами, обмотав их несколько раз, затем пропустили веревку между ног в несколько слоев для надежности. Руки пленников остались свободными. Третий африканец быстро связал Лифа, так же как и остальных. Крейгу пришлось изрядно вывернуться, чтобы увидеть, куда их ведут. По склону вниз, к дальней стороне росчисти. Что скрывалось там, журналист не разглядел.
Бледный мужчина все еще осматривал Элисон, когда один из подростков вернулся и принялся связывать ее. Высокий снова сел на землю, раздвинув ноги, похожие на пару удочек, под туманным плащом, подобрал барабаны и принялся играть.
Воспользовавшись шумом, Крейг отошел от поляны в лес ярдов на двести и обогнул лагерь с другой стороны. Это отняло у него немало времени, приходилось двигаться медленно, дабы не издавать лишних звуков, но он все же туда добрался и только спустя секунду осознал то, что видит, хотя именно это и искал. Ради этого он и приехал в Африку.
Они свисали с веток дерева, как летучие мыши.
Как летучие мыши, они болтались вниз головой.
Как летучие мыши или другие несчастные создания, которых Крейг видел в музее, — со связанными лодыжками. Около тридцати человек.
Из них уже полностью выкачали кровь, тела их иссохли и походили на бомбейских уток
[14], которых Крейг ради смеха вечно заказывал с карри. Пустые оболочки покачивались на ветру. Высушенные ветром бомбейские утки. Длинные волосы указывали на то, кто из жертв был женщинами, тогда как более крупные скелеты явно принадлежали мужчинам, но большинство останков уже мало чем отличались друг от друга.
Около земли висели новенькие — Карин, Анна, Лиф. Крейг слышал, как высокий европеец обходит хижину, прежде чем увидел его. Ветер был недостаточно сильным, чтобы унять ноющий концерт москитов, которые вились вокруг бледного, словно множество фамильяров. Его собственные насекомоподобные глаза чуть ли не выступали из глазниц, пока он осматривал свежих жертв, перевязанных и готовых для употребления.
Позади него появились двое подростков. Они несли Элисон.
Высокий, по-прежнему не снимая свою костяную флейту, сделал шаг в сторону Анны, из горла которой вырвались крики при его приближении.
«Я почувствовал медный запах крови еще до того, как древний эктоморф в плаще из москитов пронзил горло девушки своей заостренной костью, прикрепленной ко рту».
Крейгу стало стыдно, но он уже не мог остановиться, помимо своей воли сочиняя первые строчки будущего репортажа.
«Я чуял уже пролитую им кровь. Должно быть, запах исходил от него самого или же им пропитался воздух вокруг, ибо ароматы, поднимающиеся от земли под моими ногами, казались вполне обычными, как и везде в джунглях. Но, как выяснилось, крови он не проливал. Изгнанный европеец, высокая тощая тень человека — да едва ли человека вообще — выпивала все, до последней капли. Именно на жидкость поддерживала в нем жизнь. Я не просто почувствовал это, но все понял, пока мой взгляд метался по иссушенным трупам, словно летучие мыши, свисавшим с тамаринда. И в ту самую секунду я ощутил, как тень легла на мое сердце, осознал, что теперь мне никогда от нее не избавиться, даже если каким-то образом удастся сбежать отсюда и спасти этих молодых ребят, попавших в коллекцию монстра».
Сейчас это было главной проблемой Крейга. Его цветистая проза падет жертвой подписчиков газеты, но когда он думал о происходящем так, словно писал статью о сенсации, которую приехал расследовать, то это помогало отдалить себя от реальности, не позволяло панике и безумию проникнуть в разум. Ставки против него были очень высоки, но на стороне Крейга все еще оставался элемент неожиданности.
Пока он судорожно пытался придумать план побега, высокий человек резко мотнул головой вперед и проткнул костяной флейтой горло Анны. Вокруг отверстия запузырилась кровь, но затем исчезла в трубчатой кости. Крейг заставил себя закрыть глаза, борясь с собственным страхом, но не мог не слышать, как тощий шумно сглотнул, а также его жадное бульканье, когда он пытался всосать слишком много жидкости зараз. Крейг всегда считал себя профессиональным журналистом, опытным человеком, которого невозможно шокировать, чьи чувства всегда под контролем, — он никогда не спал с женщиной больше одной ночи подряд. До Занзибара столь явная гематофобия никогда не представляла для него проблемы; он просто не брал сюжеты, где мог встретиться с кровью, — автокатастрофы или перестрелки. Вроде как не его стиль.
Когда позывы к рвоте стали невыносимыми, Крейг вывалился из-за деревьев на поляну и понял, что статью об этой истории не напишет никогда: во-первых, он вряд ли выберется отсюда живым и, во-вторых, даже если выберется, психологическая травма не позволит ему вспоминать о том, что здесь произошло.
Двое подростков накинулись на него, выкрикивая что-то на суахили. Третий побежал в лес на поиски возможных помощников Крейга.
Пока ему связывали ноги, журналист наблюдал за тем, как высокий глотает кровь молодой немки. Он пил ее столь жадно и с таким наслаждением, что вполне мог полностью осушить тело девушки за один прием. Его щеки налились цветом. Крейгу показалось, что и сам убийца начал меняться. Он стал больше; москиты, вцепившиеся в него, уже не скрывали всей серо-белой наготы.
Крейг подумал о том, когда придет его черед. Оставляет ли он жертв про запас, выпивая досуха по одной за день, или же пирует, пока еда не кончится? Тощий уже повернулся к Элисон, которая вертелась, отчаянно пытаясь освободиться из пут. Просто так сдаваться она не собиралась. Рядом с ней плакала навзрыд Карин, а Лиф пребывал разумом там, куда ушел еще на лодке. Когда подростки подвесили Крейга вниз головой на ветке, журналист решил, что пусть все случится сразу. Словно почувствовав безмолвную мольбу англичанина, высокий повернулся, как будто размышляя, кого выбрать — его или Элисон.
Попо подкрался к росчисти быстро, но тихо. О нем узнали, только когда тишина вокруг сменилась неожиданной какофонией: треском сухих листьев и веток, крошащихся под напором продиравшихся сквозь лес людей, горловым глубоким рычанием голодных зверей, слаженными кличами и хриплыми криками наших спасителей. Помню только, что видел черно-желтые пятна, сверкающие белоснежные зубы и тягучие слюни, свисавшие с тяжелых челюстей, когда леопарды выпрыгнули на поляну.
Так Попо спас мне жизнь — и в ту самую секунду старый Крейг умер. Иначе было не выжить. Практичный и упрямый журналист погиб так же, как и те люди, чьи трупы свисали с дерева, раскачиваясь на ветру. Он бы не написал эту историю. Я смог, но только спустя долгое время и не для газет. Теперь она стала легендой, мифом — именно тем, чем всегда была для Попо и людей Джозани.
Те, кто уцелел — а их совсем немного, — редко о ней говорят. Лиф ведет тихую и одинокую жизнь в доме на морском берегу в родной Дании. Карин, его бывшая девушка, вернулась в Африку, теперь она — гуманитарный работник. Недавно ее послали в Восточный Заир: я видел ее по телевизору, она давала интервью по поводу кризиса с беженцами. Контактов с ними обоими у меня нет. Я пытался поддерживать связь с Элисон — мы обменялись парой писем и однажды встретились в одном из баров Вест-Энда, но городские огни и шум расстроили обоих, и мы вскоре расстались. Понятия не имею, где она сейчас и чем занимается.
По совету врача я оставил карьеру журналиста и какое-то время лечился в Южном Уэльсе, пока не почувствовал себя достаточно хорошо для того, чтобы вернуться к работе, правда, сейчас у меня сугубо техническая должность. Не нужно ничего читать или разглядывать картинки, главное, чтобы с буквами и цветом на странице было все в порядке.
Я часто хожу в зоопарк Риджентс-парка, смотрю на леопардов. Наблюдая за тем, как они рыщут по клетке, вспоминаю тот момент, когда я почувствовал себя действительно живым, увидев с почти фотографической ясностью, как один из зверей Попо тяжелой лапой ударил по телу кровососущей твари и та взорвалась, выплеснув фонтан крови — крови Анны. Кожа высокого развевалась, хлопая на ветру, прозрачная, как у того москита, что я раздавил на террасе отеля «Африка-хаус».
Попо и его люди — то ли колдуны, то ли местные проводники, я так и не выяснил, — отвязали нас и аккуратно опустили на землю. Тем же вечером, когда приехала полиция, начав сбор улик и трупов, Попо лично отвез меня на Занзибар на своем «сузуки». На краю города он неожиданно затормозил, ударив себя по голове так, словно хотел убить какого-то невидимого врага.
— Что такое? — спросил я, склонившись к нему.
— Мбо, — пробормотал он.
Над ухом у меня раздался пронзительный писк, и я тоже принялся ожесточенно размахивать руками.
— Москит? — спросил я.
— Мбо, — кивнул Попо.
Оказалось, несмотря на беспорядочную атаку, я все-таки достал маленькую тварь. А может, просто оглушил. Она лежала у меня на ладони. С облегчением я увидел, что ее тело пусто и бескровно.
— Мы называем их москитами, — пояснил я и вздрогнул, подумав о том, что насекомое ехало с нами от самого леса, прицепившись к одежде.
На протяжении нескольких месяцев после поездки среди вещей, привезенных из Африки, я буду находить москитов. Пока набралось не больше полудюжины. Все мертвые.
ПОЛ МАКОУЛИ
Худшее место на земле
Пол Макоули получил признание в 1988 году, когда его дебютный роман «Четыреста миллиардов звезд» («Four Hundred Billion Stars») получил премию Филипа Дика. Позднее вышли «Тайные гармонии» («Sekret Harmonies»), «Вечный свет» («Eternal light») (вошедший в шорт-лист премии Артура Кларка), «Красная пыль» («Red Dust») и «Ангел Паскуале» («Pasguale\'s Angel»), удостоенный премии «Sidewise» как лучшее произведение жанра альтернативной истории. Из-под его пера вышли так же сборники рассказов «Царь горы» («\'The King of the Hill») и «Страна незримая» («The Invisible Country»). Он был редактором антологии «В мечтах» («In Dreams») совместно с Кимом Ньюменом.
В 1995 году новелла «Искушение доктора Штейна» («The Temptation of Dr. Stein») из антологии «Франкенштейн» получила Британскую премию фэнтези, а в 1996-м, премия Артура Кларка досталась его роману «Страна фей» («Fairyland»).
Шок вернул Дракуле рассудок, но его кровь утратила свои свойства. И вампир принимает решение обосноваться в африканской стране…
Камера квадратная, двадцать на двадцать футов, оконце под потолком забрано прутьями и сеткой. В центре — разгромленный кинопроектор: кишки-кабели наружу, объектива нет. На грязном бетонном полу плещется, собираясь в углу, жижа из канализации, стены из шлакоблока в черно-зеленых спиралях наростов и грибков. В одном месте на полу запеклась кровь. Гарри Меррик чует ее резкий запах, похожий на вонь тухлого мяса, и свежую кровь у себя на одежде. Скверное место, но после адского погреба барака А оно как пентхаус отеля «Хилтон».
— Ты теперь политический, — говорит одна из охранниц.
Ее блестящая черная кожа вздулась и пожухла, как у покойницы день примерно на третий. Иглы вылезли из шеи и подбородка, верхнюю губу царапают желтые клыки. На ней хаки и очки с зеркальными стеклами. Взявшись за рукоять М-16 неуклюжими когтистыми лапами, она целится в Гарри, пока санитар дрожа берет у него кровь. Санитар провонял страхом. С третьей попытки он находит вену. Он еще тянет в шприц темную жидкость, а синяк на запястье уже начал бледнеть и пропадать. Санитар сует шприц в ведерко со льдом и убегает под насмешливые выкрики охраны.
— Зря вы это, — говорит Гарри. — Она теряет силу, как только выходит у меня из тела. Превращается в черный порошок через несколько минут. Кровь — штука непростая.
— Она нам для магии нужна, — говорит охранница. — Для черной магии.
Ее напарница, такое же чудовище, отмыкает наручники, которые Гарри мог бы разорвать, слегка шевельнув запястьями. Но между дверью и свободой слишком много собак и надзирателей, и некоторые такие же сильные, как и он.
Женщина-конвоир облизывает клыки, на деснах ранки. У алого языка — раздвоенный кончик.
— Граф скоро тобой приходить, — сообщает она. — Тогда мы, может, тебя на кол и голову отрезать.
— Жду не дождусь, — говорит Гарри, разогнувшись. Ошибка: конвоир перехватывает автомат и тычет им ему в поясницу. Гарри послушно сгибается и удостаивается удара по голове.
— Скотина, — произносит охранница. — Маньяк. Кровосос.
Кто-то из людей вешает на стену распятие. Потом дверь запирают на два засова, и Гарри остается наедине со своей виной.
Впервые он услышал о графе за месяц до ареста. В тот день он ходил на почти опустевший рынок за свежей рыбой и овощами для кухни своего бара. Война, долго бывшая лишь новостями с южных границ, докатилась наконец до столицы. В ее авангарде шли толпы беженцев.
Повстанцы пересекли границу двумя месяцами ранее. Они с ходу взяли железные рудники и медленно двинулись по направлению к озеру Альберта и столице. Сначала наступление подчинялось строгому плану. Повстанцы вступали в очередной город, останавливались, чтобы закрепиться и перегруппироваться, и только потом двигались дальше. Но недавно их силы разделились на две неравные части. Организованное меньшинство возглавлял принц Маршалл, ехавший в джипе с телефонной трубкой в руке, чтобы рассказывать о своих успехах ВВС и расстреливать тех, кто останавливался пограбить. Дело пошло быстрее. Раньше в столице хватало еды для тех, кто мог заплатить назначенную цену, и желательно долларами, но теперь даже запасы риса и маниоки подходили к концу.
Гарри Меррик изо всех сил старался удержать свое заведение на плаву, хотя дороговизну военного времени приходилось покрывать из неприкосновенного запаса. Важно было держать марку. Бар служил убежищем для Гарри вот уже тридцать лет. Туда любили заглянуть эмигранты и дельцы, бюрократы и армейские чины из клики президента Вея. Шлюхи там были здоровые и молодые, спирт не разбавляли, и Фрэнсис, повар из племени фела, готовил божественно. Но армия, состав которой с начала гражданской войны комплектовали все больше из соплеменников президента, начала аресты мужчин-фела — оба командира повстанцев, принц Маршалл и Левитикус Смит, были фела. Когда схватили и расстреляли двоих дядьев повара, тот отказался ходить за покупками, и Гарри пришлось делать это самому.
Продовольственный рынок столицы — лабиринт будок под жестяными козырьками — располагался недалеко от паромной переправы. На другой стороне набережной стоял Национальный банк в восемь этажей — самое высотное здание в республике. Обычно жизнь на рынке кипела от рассвета и до заката, но с недавних пор большая часть будок опустела, а в остальных взять было особо нечего. Гарри, прячась за темные очки и широкополую панаму от утреннего солнца, как раз торговался из-за клетки тощих кур, когда подкатил грузовик военных.
Департамент общественного надзора поддерживал в городе невысокий, но постоянный уровень террора, с тех пор как мятеж пять лет назад привел к власти президента Вея. Даниель Вей был тщеславным, малограмотным выскочкой с комплексом неполноценности под стать его же жадности и готовности к беспощадным интригам. Он поубивал всех своих товарищей-конспираторов в суматохе после переворота и вступил на должность пожизненного президента, хотя в армейской иерархии не поднялся выше сержанта. Он одного за другим убрал чиновников и министров, оставшихся от прежнего режима, и заменил их грубиянами из родной деревни. Верховного судью расстреляли на заседании, министра обороны и двух генералов нашли в обломках вертолета, который подстерегла самонаводящаяся ракета на границе. Владелец телеканала взлетел на воздух вместе с автомобилем — бомба убила еще шестнадцать прохожих и ранила полсотни. Видных бизнесменов убирали с конфискацией. Мелкая сошка вроде Гарри платила налоги напрямую сборщику, который появлялся каждую неделю и знал удивительно много о бухгалтерии закусок и вин.
Для африканской страны начала восьмидесятых, после смены власти, все это было в порядке вещей, но, когда на юге объявились повстанцы, в армии начался отдельный террор. Солдат, родом из восставших племен, разоружили и согнали в лагеря. Сотня погибла, пытаясь вырваться из бараков. На перекрестках начали появляться трупы, сидевшие, зажав головы между колен. Никто не смел убрать их оттуда. Миссионера застрелили в церкви за то, что он дал приют семьям двух пропавших офицеров. На выездах из города поставили КПП, где подозрительных останавливали и отводили туда, откуда те уже не возвращались.
Несмотря на террор армии, с одной стороны, и клешни, в которых две колонны повстанцев сжимали остаток страны, с другой, большинство знакомых Гарри по гольф-клубу, местному заповеднику для иностранцев со средствами, считали, что президент выкарабкается. Их капиталы теперь почти совсем перетекли в карманы новой элиты, экономика страны стремилась к нулю, но они, как безумные игроки, продолжали метать кости. Сам Гарри думал, что президент умнее, чем выглядит. Даниель Вей, может, и был хвастуном с манерами козопаса, явившегося покорять большой город, но он точно не дурак. Притворяясь невеждой, он знал, чьи советы слушать, и всегда делал вид, что уважает мнение старейшин родного племени. Однако в последнее время он как будто стал выпускать рычаги. Несколько ночей назад он появился на телеэкране с заявлением, что бойня в лагере — дело рук повстанцев, чему не поверил никто.
Стоило грузовику притормозить у обочины, как толпа расступилась. Это был десятитонный «бедфорд» с тяжелой решеткой на радиаторе, кабина и брезентовый колпак в защитных кляксах. Солдаты выпрыгнули из кузова, стащили оттуда за руки и ноги тело мужчины и плюхнули его в бак возле пустой мясницкой стойки. Грузовик тронулся, солдаты, свисая с бортов, хохотали и палили в воздух из М-16, хотя так называемая праздничная стрельба была, строго говоря, запрещена как растрата патронов.
На трупе были только рваные брюки. Очевидно, что его избили, а потом прострелили затылок. Железный прут торчал из груди, кисти рук и ступни отсутствовали. Что-то жуткое творилось с челюстью: казалось, ее сломали и вытянули, а потом загнали колючки желтого цвета через щеки в десну. Толпа, бормоча, обступила исковерканный труп. Гарри с отвращением протолкался наружу и оказался нос к носу с журналистом-французом по имени Рене Санте.
Как обычно, Санте был в курсе всех событий. Неутомимый, он работал на полдюжины газет и одну крупную телесеть в Штатах.
— Прошлым вечером я был на приеме для оставшихся послов, — сообщил он. — Президент по такому случаю облачился в сержантскую форму со всеми регалиями, которыми сам себя наградил. Перед десертом он произнес речь. Сказал, что приготовил повстанцам сюрприз, какого они не ждут. Есть мнение, что он хочет полить напалмом деревни на линии фронта. Еще сказал, что дефицита нет, в недостаче виноваты расхитители и он скоро арестует всех воров. Потом он съел ложку десерта и ушел. Скучает он на этих приемах, друг мой. Я уже штук двадцать посетил, и ни разу мы не добрались до десерта. Мороженое, между прочим. Я его месяц не ел.
Санте понизил голос.
— Я думаю, ему конец. Говорят, он вызвал наемников, а это всегда крайняя мера. Люди их не любят, чересчур похоже на колониализм, и потом, они иногда выходят из-под контроля.
Гарри и Рене Санте сидели в бистро на другом конце рынка. Репортер поцеживал из пивной банки, Гарри, как всегда, заказал чай со льдом, который не пил, а только прикладывал ко лбу. Он рад был, что Санте щебечет о том о сем, — это отвлекало от воспоминаний о трупе, который наводил на неприятные мысли. Солнце поднялось выше, и блики света в очках жгли, как плавленое серебро. Обнаженная кожа уже покраснела и начала болеть.
— У меня в баре пил один из CBS, — сказал он.
Санте энергично кивнул. Это был коротышка, вечно бодрый, в видавшей виды куртке для сафари с карманами, полными пленки, аудио, батареек. Его три фотоаппарата отдыхали на хлипком столике. Он радовался, что ухватил сцену с телом, — такое можно продать в «Пари матч». «Вот вся суть африканской ситуации, — подумал Гарри. — Армия и журналисты жиреют на этом кошмаре, а остальные — кому как повезет».
— Знаю я этого парня с CBS, — сказал Санте. — Он только что вернулся от Левитикуса Смита. Смит говорит, война кончится через шесть месяцев. Он хочет быть президентом два года, а потом подумает о выборах. Уезжать тебе надо, друг мой.
— Мне и тут хорошо.
Сразу после переворота Гарри подумывал бросить бар и начать заново в другом месте, но все быстро утряслось. Люди живут привычками. Всплеск активности в обществе сначала переворачивает их шаткие общественные институты, но потом они возвращаются к старым методам. У них нет терпения, они не умеют смотреть вперед, видеть долгосрочную перспективу. Они однодневки и понимают только то, что под самым носом… Гарри будет легко прятаться, пока люди тасуют факты так, чтобы подальше задвинуть реальность.
Даже те, кто зарабатывает своим умом, как этот Санте, не умнее. Он считает Гарри кем-то вроде попутчика, не то чтобы союзником или другом, но кем-то, у кого есть интерес к фактам и слухам, благодаря чему они оба умудряются выживать. Для Гарри журналист не был ни добычей, ни угрозой. Гарри не желал его крови, но Рене и просто фонтанирует благими намерениями.
— Я видел что-то новенькое, — сообщил он, придвигая стул. — Перед казармами. Четыре человека на кольях.
Гарри подумал было, что Санте имеет в виду обычай выставлять тела расстрелянных в назидание остальным. Дня два назад дюжину неугодных развесили на фонарях вдоль главной улицы в бизнес-квартале. Таблички на груди объясняли, что это саботажники.
— Нет-нет, — сказал Санте, — тут другое.
Эти колья футов восемь длиной, острые с одного конца. Их подняли и посадили на колья так, чтобы они воткнулись им — как это называется? — в задницу. Одного прямо проткнуло насквозь, до груди. Это были офицеры. Я узнал там одного майора. Говорят, так приказал новый советник президента, наемник. Его зовут Граф.
Никто не заходит к Гарри десять дней.
Решетка на окне — с серебряным напылением. Он сильно обжег левую ладонь. Старая рана в боку, между четвертым и пятым ребрами, откликнулась тотчас же.
Время от времени охрана приносит овощной суп, чесночный. Еще одна такая же глупая попытка задеть его, как и распятие. Гарри уже сорок лет обходится без пиши.
В бараке А ему удалось попить немного из одного умирающего пленника, прежде чем охрана выволокла его из камеры, но через несколько дней жажда начинает возвращаться. В первую ночь он ловит крысу, но затем те настораживаются, хотя по бараку А рыскали свободно. Тараканы и сороконожки чуть притупляют жажду, если их жевать по горсти зараз, высасывая искорки жизни и сплевывая хитин, и все-таки боль не уходит, тихо вгрызается в желудок. Кости кажутся хрупкими, полыми внутри. Он делает зарядку. Мускулы работают вяло, ползут по мертвым костям, как обрывки савана, но ему важно держаться в форме. Кто-то превращает людей в нежить, создает ядро армии из вампиров. Это Граф, советник президента. Гарри преследует кошмарное подозрение, что он знает, кто Граф такой, но он гонит эти мысли прочь. Скоро все станет ясно.
В углу, подальше от горячих, обжигающих лучей африканского солнца, он спит большую часть дня, глубоко погрузившись в черную дрему без сновидений, — колени прижаты к животу. В забытье ему не нужно думать о том, что он сделал с двадцатью заключенными в бараке А. Не нужно думать о прошлом. Но все же он слабеет час за часом. Ему нужна жизнь в горячей, соленой, сладкой человеческой крови. Даже во сне он чувствует алые волны, бегущие в телах охраны и здешних пленников — каждое тело будто подземное море. Из-за жажды его чувства обострились. Он слышит беспокойное шуршание крыс за стеной, болтовню и смех надзирателей, вздохи, стоны и хрипы пленников барака А, музыку из приемника в старой гимназии на другой стороне комплекса, где отдыхают офицеры, и царапание падальщиков по шиферу крыши. Каждую ночь двух-грех заключенных пытают, пока они не сознаются во всем, что им приписывают военные, — а сознаются, покричав и помолив о пощаде, все, Гарри слышно каждое слово. Потом их выводят на беговую дорожку за тюрьмой, в безжалостном свете прожекторов на вышках ставят на колени, лицом к проволочной ограде, и офицер каждому пускает пулю в затылок. Или же их сажают в грузовик, чтобы отвезти куда-нибудь в людное место и посадить на кол для устрашения масс. Гарри все слышит: и тревогу столицы вдалеке, и треск автоматных очередей, и разрыв снарядов гаубиц в пригородах, где две группировки повстанцев теснят армию с запада и с востока.
И на десятую ночь, точно в полночь, до него доносится шелест шин лимузина перед зданием тюрьмы. Охрана, суетясь и спотыкаясь, торопится принять должный вид. Мерные шаги пересекают дорожку, спускаются по ступенькам, идут по коридору к его камере, и тяжелая тень будто ползет следом, ближе и ближе, как грозовой фронт над саванной. Гарри трепещет, это копия страха, того самого, которым крысы в бараке боятся жуткого зверя, то есть его… Бум-бум — шаги грохочут в голове, а потом дверь распахивается, как все могилы мира на Страшном суде, и Граф вступает в камеру, разом подчинив себе все пространство, и между ним и Гарри — только сломанный кинопроектор.
— Ух, ух, чую человечий дух, — говорит темная фигура. Звучный бас заполняет камеру, резонирует в пустых костях Гарри. — Англичанин, не иначе.
Сажание на кол сделалось главной формой публичной казни. Перед почтой, вдоль площади между президентским дворцом и краем парка Национального освобождения, у входа на паром. У терминала сажали на колья с округлым концом, и, когда Гарри проходил мимо, двое или трое из жертв были еще живы и вопили, умоляя убить их. Никто не посмел подойти к кольям из-за солдат, куривших, пивших пиво и игравших в карты тут же на земле.
Гарри уже видел такое, давно, после своего превращения. Партизаны из цыган-секеев сажали на кол каждого немца, живого или мертвого, что попадал к ним в руки.
К этому моменту уже все знали, что президент отказался от советов старейшин своего племени в пользу таинственного Графа — по слухам, то ли поляка, то ли восточного немца. Говорили, что Граф вызовет в страну коммунистов, чтобы очистить юг от повстанцев. Президент якобы открыл свои швейцарские закрома, чтобы платить за вертолеты, танки Т-45 и «стингеры». Дружки Гарри по гольф-клубу начали менять свое мнение. Они не желали, чтобы президент выиграл войну ценой поворота к красным, хотя становилось ясно, что без внешней помощи, да еще и с межплеменной грызней в армии, он вряд ли мог рассчитывать на победу.
Тем вечером, когда Гарри увидел людей на тупых кольях, Рене Санте сообщил ему последнюю скандальную новость. Супруга президента сбежала в Англию вместе со свитой. На контроле оказалось, что ее чемоданы набиты валютой и драгоценностями. Канадский экипаж отказался вылететь, потому что им не заплатили.
— А то президент полетел бы следующим рейсом, — хихикнул Санте.
Гарри слушал вполуха. Он был не так уверен. Ничего удивительного, что жена президента сбежала, пока могла, хотя была тщеславной дурой, так и не освоившейся в роли первой леди. Однажды — эта история вошла в анналы сплетен — она созвала посольских жен на обед. Еды не приготовили, зато хватало джина и виски, которым женщины и отдали честь. Шестерка солдат в камуфляже наяривала регги в оглушительных децибелах. Жена президента похвасталась перед гостями комнатами во дворце и видом на сады с балкона, а потом объявила, что «сейчас мы потрясем задницей». Посольские жены пытались не отставать в этом процессе от хозяйки, но через два танца их выпроводили вон и больше не приглашали.
Но президент слишком любил власть, чтобы спасаться бегством. Гарри не боялся коммунистического переворота или победы повстанцев, его беспокоил загадочный Граф.
Худшие подозрения подтвердились, когда через несколько ночей в бар вошел офицер департамента общественного надзора. Гарри сидел, как обычно, в дальнем конце стойки — малокровного вида фигура с серебристыми волосами в белой хлопковой двойке и черной шелковой рубашке. Джин-тоник выдыхался на стойке перед ним. Плотная масса бизнесменов, сутенеров и шлюх расступилась перед вошедшим. Уродливый, с квадратными плечами, он направился прямиком к Гарри. Его бритый череп над воротником чистенького костюма цвета хаки вспыхивал в свете флюоресцентных ламп, «узи» и очки с зеркальными стеклами дополняли наряд. Сенегальский ансамбль на сцене умолк, потом подтянулся, не спуская глаз с офицера. Танцовщица го-го в позолоченной клетке последовала их примеру.
Гарри заказал ему выпивку — двойной «Джонни Уокер» со льдом. Он ждал обычного неуклюжего наезда, от которого легко было откупиться, заплатив чуть-чуть сейчас и сдав рэкетира шефу полиции завтра, или попытки сбыть кокаин, но офицер не притронулся к виски. Он наклонился к Гарри и оскалил острые зубы. Клыки были изогнуты, как у кобры. Тогда же Гарри сообразил, что он не дышит.
— Вами интересуется Граф, мистер Меррик, — сказал офицер. — Он считает, что вы родственники.
После этого он плюнул в стакан и вышел.
Гарри закрыл бар пораньше, собрал чемодан и велел одному из своих ребят отвезти его в аэропорт. «Боинг-747» «Эр Гвинеи» улетал поутру, и он подкупит кассиров, чтобы получить место.
Он добрался до второй рогатки. На шоссе в аэропорт, в полночь, в лучах фар и отблесков костра из пропитанных нефтью тряпок, показался вставший поперек дороги БТР. Из темноты материализовались силуэты. Казалось, они соскользнули с пальм вдоль дороги. Шесть женщин в плохо сидящих хаки с автоматами и мачете. Сначала Гарри показалось, что на них маски с красными глазами и клыками на челюстях. Потом он услышал, как кричит водитель.
Они набросились на парня сразу, трое рвали куски из живого тела, как шакалы, заталкивая мясо в рот. Гарри бросился наутек, но женщины были быстрее и сильнее смертных. Они связали ему запястья куском провода и отвезли в охранный комплекс на дальнем конце парка Национального освобождения. В колониальные времена дочки белых хозяев играли там в теннис. Гарри швырнули в камеру, полную заключенных.
Тогда это и произошло.
Граф сметает проектор, как папье-маше, и тот разлетается на части у стены. Гарри прижат под окном к грязным шлакоблокам. Лунный свет из-за плеча выделяет тонкие, как острие ножа, и белые, будто кость, черты Графа. Ноздри на его длинном носу аристократа вздрагивают. Он произносит:
— Англичанин, но с цыганской кровью.
Кто-то вошел в комнату сразу за Графом, но Гарри видит его только теперь, как будто он прятался в громадной тени Графа.
— Как я и сказал, хозяин. Секеи, это их линия. Прямой наследник.
Это говорит низкорослый, лысый человечек в зеленом халате хирурга. За толстыми стеклами очков его глаза поблескивают красным цветом.
— Я думал, они все погибли, — мурлычет Граф.
Один шаг, и Гарри поднят на воздух. Он чувствует, как посеребренные прутья решетки опаляют волоски у него на шее, и видит лишь белое лицо Графа.
— Скажи мне, малыш, как такое ничтожество оказалось среди моих детей?
В первые дни после ареста Гарри надавал себе много клятв и обещаний. После того, что случилось в бараке А, он их повторил. Перед реальностью Графа все они тают, как лед на солнце. Красные глаза вытягивают из него слова правды. Он бормочет о том, как падал сквозь ночь в Югославии. Он вспоминает, как едва не умер и как его спасли.
В 1943 году Гарри Меррику было двадцать три года. В частях особого назначения ВВС он был лейтенантом, специалистом-подрывником. Его отправили за линию фронта, чтобы высадиться в тылу врага, но маленький самолет заметили с земли и поприветствовали ураганным огнем из пулеметов. Случайная пуля перебила топливную трубу. Пилот погиб, Гарри был ранен. Он выпрыгнул из самолета и тут обнаружил, что пуля, раздробившая его левое колено, заодно пробила парашют. Гарри пронесся сквозь ледяную ночь и рухнул на верхушки елей, а с них в сугроб, весь истерзанный, истекающий кровью, при смерти.
Тогда пришли они. Красивые, сильные люди, быстрые и смелые, как волки. Они перебили патруль из сербов, искавший Гарри на горном склоне, они подобрали его и принесли к себе в пещеру. Какая-то девушка полоснула себя по запястью, и он выпил ее крови, едва соображая, что делает. Ему казалось, это его невеста, Катарина. Он умер и воскрес.
— Дети ночи, — поддакивает гном в халате. — Видишь, хозяин? Видишь?
— Не перебивай, болван. Ну же, малыш. Что с ними стало?
Они звались детьми ночи. Они пришли из Румынии, так они сказали, из места под названием перевал Борго. Им пришлось бежать от погромов шестьдесят лет назад, и теперь они сражались с фашистами, потому что тысячи их братьев и сестер из людей погибли в лагерях смерти. Они были вампирами, но также и цыганами. Ева, спасшая Гарри, сказала, что две крови, цыганская и та, которую они унаследовали от своего темного отца, смешались в них и дали двойную силу. Ей было за сотню, но из-за тонких девичьих черт и водопада черных волос казалось, что восемнадцать. Она была легкой, как ветер, и на бегу звала волков окрестных гор. На железном прикладе ее «Штурмгевера-44» было сорок насечек, по числу убитых немцев.
После своего воскрешения Гарри сражался бок о бок с Евой и ее отрядом. Цыгане предпочитали тактику точечных ударов и засад. Гарри умел блокировать дороги минимумом взрывчатки. Они убивали без всякой жалости, но не пили кровь врагов, сажали на кол трупы и раненых в знак мести. Они кормились вместе с волками, загоняя оленей и кабанов, боролись с ними зубами и ногтями, пили горячую кровь, но не убивали. То была хорошая, чистая жизнь. Их было восемь: Ева, Мария, Иллеана, Йон и Меньшой Йон, которого еще звали Саву, Мирча, Виорел и самый старший из всех, хотя выглядел он ровесником Евы, — спокойный сероглазый Петру, умевший превращаться в волка. Их всех убили. Один Гарри уцелел.
Это случилось в последние дни войны. Стояла жара, и короткие летние ночи стесняли их действия. По дорогам к северу шли и шли машины. В воздухе пахло победой: на юге каждую ночь сверкало и грохотало, это союзные самолеты сбрасывали бомбы на головы отступающим фашистам.
Днем, когда дети ночи спали, пришли крестьяне. Их было двадцать или тридцать, этих хорватов, бывших союзников, отчаянно испуганных, в драной форме всех видов, вооруженных чем попало, вплоть до кос и вил. Один приволок древний мушкет. Но у большинства были винтовки и серебряные пули. Они знали, с кем имели дело. Гарри спал в дальнем конце пещеры, ему, как новорожденному, труднее всего было выдерживать солнечный свет. Когда люди с криками хлынули внутрь, серебряная пуля пробила ему бок. Вне себя от боли, он рванул сквозь строй нападавших, помчался сквозь обжигающий воздух и бросился с утеса, перестав катиться только в кустах в тени елей, которые росли прямо на камнях.
Через три дня его кости срослись (рана в боку не заживала и сочилась чем-то вязким и черным), и тогда он вскарабкался на утес и нашел там почерневшие тела, вздернутые на колы. Голов не было. Казалось, трупы побывали в плавильной печи, солнце выжгло их до кости. Ева, Мария, Иллеана, Йон и Меньшой Йон, которого еще звали Саву, Мирча, Виорел, спокойный сероглазый Петру. Узнать их было невозможно.
— Они были сильными, — говорит Граф. — Мои дети. Какую музыку они устраивали в горах!
— Слушай хозяина, — велит Гарри коротышка. Его язык черного цвета и слишком длинный, левая рука иссохла, пальцы срослись вроде клешни. Граф дает ему оплеуху, и тот взбегает на стену, чтобы увернуться. — Хозяин — великий человек, а со мной станет еще более великим.
— Мои дети были прекрасны, — говорит Граф. — Мои невесты были ламии, перед которыми не устоял бы самый верный христианин, перед детьми ночи никто не мог устоять. Даже английская роза, которую я сорвал, была прекрасна, хотя и холодна. А теперь моя кровь производит только бесплодных уродцев. Но скоро все вернется на круги своя.
— Вернется, — поддакивает коротышка и лезет на потолок. Он болтается вверх ногами и заглядывает Графу в ледяное белое лицо. На руках и ногах у него когти как ножи. — Кровь хозяина пострадала, но я ее очищу.
Граф смахивает его в сторону, и он вылетает за порог и врезается в охрану. Граф переводит свои красные глаза на Гарри, который пытается, но не смеет ответить тем же.
Голос Графа угрожающе ласков.
— А ты, дитя? Что ты здесь делаешь, зря тратишь свой дар? Почему ты притворяешься тем, чем был когда-то? Поднимись над людьми, прекрасный и ужасный! Или ты трус?
— Просто стараюсь выжить, как все, — говорит Гарри.
Граф смеется:
— Хватит глупостей. Собираешь золото, пьешь кровь шлюх. Кого ты породил? Где твой клан? Ты боишься, что не сможешь управлять ими? Я тебя научу!
Гарри качает головой. Он однажды уже пытался обрати, кое-кого. Зря.
— У вас, англичан, нет сердца. Нет страсти. Но я научу тебя. При жизни я повелевал тысячами. Я гнал турок с поля боя. Я был так силен, что смерть не могла взять меня. Я приказал ей убираться. А после жизни я стал еще сильнее. У меня были тысячи преданных детей.
Граф умолкает. Он переживает прошлое.
— Все будет как тогда, — говорит коротышка. Он прокрался обратно в комнату, как верный пес после взбучки. — Я обещаю.
— Он изменяет нашу кровь своей генетикой, — говорит Граф, кивая на того. — Говорит, что может вылечить меня. Ему нужно только много золота и немного времени.
— Наука стоит денег, но может очень многое, хозяин. Как только я пойму, как кровь постаниматов влияет на ДНК живых, я смогу разобраться, что пошло не так. Я все исправлю.
— Дело в серебре, — говорит Граф. — Они отравили меня серебряным колом, но убежали, не закончив. Трусы! Но я выжил. Ушли десятилетия, но я восстановился. Значит, я победил, но их яд еще в моей крови.
Гарри понимает, о чем он говорит. После гибели детей ночи он провел в спячке три года, пробуждаясь, лишь чтобы питаться примерно раз в месяц, пока не оправился от легкой раны, которую ему нанесла серебряная пуля. Останься она в теле, серебро убило бы его. Невозможно представить, какой силой воли должен был обладать Граф, чтобы залечить рану от серебряного кола. Гарри, конечно, много узнал о Графе от цыган, а позднее прочитал всем известную книгу. Граф был отцом лжи, чудовищем во всех смыслах этого слова, еще при жизни, когда из страха смерти был готов на все. Гнал турок с поля боя! Он отступал, едва заметив признак поражения. И после смерти он продолжал бежать от нее, цепляясь за жизнь, как только мог.
Гарри так же хочет жить. В этом его жажда. Он вампир и не представляет, как мог бы насытиться. Он сделает все, чтобы уцелеть. Он всегда это знал, хотя то, что случилось в бараке А, все еще его пугает.
Все сорок лет, что он притворялся человеком, зверь жил у него внутри. Он жил, оказывается, как пациент в ремиссии. Болезнь осталась в нем, но он привык к симптомам, а теперь случился рецидив.
Граф видит Гарри насквозь.
— Ты думал, что сможешь притворяться человеком. Но теперь ты знаешь правду Я посадил тебя в барак А, чтобы ты это понял.
— Они бы убили меня, — говорит Гарри, — Я защищался. Любой бы сделал так на моем месте.
— Да, но ты хочешь жить, это очевидно. Ты будешь служить мне, Гарри Меррик, потому что ты хочешь жить.
— Я скорее умру, чем буду служить тебе.
— Ты прятался среди людей, как люди прячутся в церкви.
Рука Графа тянется через всю комнату, человек так не может. Он срывает распятие со стены, отрывает от креста бледную фигурку и сует ее Гарри под нос. Христос крошится в его пальцах.
— Вот и вся вера, — мурлычет Граф. — Я бы мог воткнуть крест тебе в сердце, но я милостив.
— По-моему, ты встал не на ту сторону, — говорит Гарри. — Повстанцы тебя вычислят.
— Ни за что. Мы захватили одного из их командиров и много его солдат, и мы сделаем их братьями с помощью твоей крови. Других перебьем или примем в семью. Среди нас нет племен. Ты-то понимаешь. Мы все — братья по крови.
Граф отворачивается от Гарри.
— Возьми у него кровь, пусть поголодает. Тогда он признает истину — что он такое!
Гном втыкает иголку в руку Гарри, наполняет литровую бутылку темной кровью, пока две женщины из нежити крепко его держат, гладя, покусывая и целуя, пародируя страсть. Когда они уходят, он остается совсем без сил. Голова кружится. Ему удается только отползти подальше от лучей утреннего солнца.
После поимки на шоссе Гарри определили в камеру с двадцатью заключенными из людей. Он был там единственным белым. Он продержался восемь дней, прежде чем случилось то ужасное, что он сделал с Катариной сорок лет назад.
Каждую ночь двух-трех пленников уводили. Их пытали, вырывали признания, а потом расстреливали. Каждый день двух-трех новичков, избитых и запуганных, бросали им на замену. Кое-кто сидел за уголовщину, но большинство взяли за то, что они были не из того племени, или владели чем-то, что офицер захотел взять себе, или приходились родственниками тем, кого арестовали раньше. Некоторые пытались кричать на охрану, приводя доводы или желая откупиться, один или двое громко молились Богу и всем свитым, остальные понуро сидели с обреченным видом.
Вокруг Гарри были теплые и крепкие, пульсирующие сердцаживых людей, и его жажда сделалась невыносимой. В конце восьмого дня он сломался. Он выждал до предрассветного часа, когда тюрьма более-менее затихала, и подтянулся к старику, брошенному в камеру прошлым вечером. Тот еще не отошел от побоев. Гарри заставил старика успокоиться и прокусил его запястье клыками, но едва он начал пить жидкую кровь, похожую на уксус, как его раскрыли.
Его увидел дальнобойщик, сильный и бодрый, несмотря на проведенный месяц в застенках, — его фуру и груз сигарет конфисковали. Он схватил Гарри сзади и воткнул заточку из проволоки между ребер в сердце. Гарри вырвал заточку и убил парня спецназовским приемом — воткнул два пальца в ноздри, продавив кость в мозг. Возня разбудила остальных, и он убил их тоже. В бараке носился черно-красный вихрь криков и ударов.
Тогда явились охранники. Они отвели его в барак Б, сцедили кровь и оставили ждать, пока придет Граф.
Потеря крови и жажда не дают Гарри ясно осознавать происходящее, он видит только смену света и тьмы. Каждый день он погружается в забвение более глубокое, чем сон, каждую ночь к нему приходит вампир-уродец в одежде хирурга, помощник Графа.
Его зовут Ломаке. Он американский биохимик, выследивший Графа и предложивший свои услуги. Удивительно, но Граф не убил его. Возможно, готовность служить напомнила ему о верном маньяке в британской поездке. Ломакса преобразили не Граф и не одна из его помощниц, а то, что он называет несчастным случаем в лаборатории. Он тогда экспериментировал с кровью так называемых постаниматов, открыл способ не давать ей свернуться, смешав ее с коктейлем из гемоглобина и плазмы, обогащенной глюкозой и хлористым калием. Каждую ночь он забирает все больше крови Гарри, хотя тот твердит, что это убьет его.