— Султан Джелал-эд-Дин покорил почти весь Адарбадаган, — тихо и внятно начал вестник.

— И земли и воды принадлежат не людям, но богу. Он отдает их тому, кому захочет, — неторопливо перебил Узбег, потому что почувствовал, что это лишь далекий заход дипломата. Не для того же скакал гонец, чтобы рассказывать известное самому последнему адарбадаганцу.

— Царица Мелике-хатун сочеталась законным браком с хорезмийским султаном Джелал-эд-Дилом, — еще более тихо, но зато и более внятно проговорил гонец, стоявший на коленях.

Говоря это, он опустил голову, так что лбом ощутил шершавую поверхность ковра, и замер.

Острая сабля лежала около атабека. Вестник хорошо знал повадки восточных владык. Он знал, что бывает тому, кто приносит плохую весть. Он приготовился к тому, что неожиданно станет темно в глазах и никогда уж больше не рассветет.

Но удара сабли все не было. И вестник осторожно начал поднимать голову с ковра. Он увидел, что атабек сидит в прежней позе, но очень бледный, рука совсем не держит пиалу, вино плещется и льется через края.

— По своей воле… пожелала царица или султан употребил насилие и власть?

— По доброй воле, по своему желанию, по законам магометанской веры соединились царица и султан.

Вестник снова опустил голову, потому что теперь-то уж было бы совсем чудно, если бы атабек не схватился за саблю.

Но перед ним происходило нечто непонятное. Крупная дрожь, похожая на судороги, пробежала вдруг по всему телу Узбега. Атабек преклонил голову на подушку, поглядел вокруг взглядом, в котором не было ни смысла, ни жизни, еще один раз дернулся и затих навсегда.

Наведя порядок в Адарбадагане, Джелал-эд-Дин снова обратился к Грузии. Приехав в ставку, он первым делом расспросил о пленных, взятых в бою под Гарниси. Визирь только ждал этой минуты. Огромностью выкупа он надеялся снискать великую милость Джелал-эд-Дина. Но султан неожиданно разгневался. Что обиднее всего, он накричал на визиря в присутствии грузинских послов.

— Как ты смел вести переговоры с неверными, да еще без моего ведома! Я пришел в Грузию не для того, чтобы торговать врагами, но жестоко наказать врагов ислама и по возможности уничтожить их всех до одного. Сейчас же отошли обратно этих послов, и чтобы я больше не слышал ни о самих пленных, ни о выкупе за их собачьи шкуры!

Грузинские послы молча покинули шатер. Джелал-эд-Дин отдышался, успокоился и начал расспрашивать о размерах выкупа. Было видно, что цифра удивила его самого, и он задумался.

— Не уехали еще послы?

— Они здесь, властитель. Но кажется, выводят коней.

— Задержи их до вечера. — По губам султана пробежала улыбка, та самая улыбка, которая никогда еще не предвещала ничего хорошего его врагам.

Павлиа писал. Большая восковая свеча оплыла почти до конца, и стены тесной монастырской кельи сливались с мраком. Желтело только круглое пятно, в котором находились лицо Павлиа, его руки и лист пергамента. Пергаментный лист гремел и шуршал, перо скрипело, и все это было похоже на то, как скребутся и шуршат мыши в углу за дубовым сундуком, набитым рукописями, исписанными прилежной рукой мудреца Павлиа.

Павлиа сидел в белой длинной рубахе. За всю ночь он не сомкнул глаз. Он писал быстро, мелким почерком и часто останавливался только затем, чтобы размять затекшую руку. Не то что раньше, когда он мог писать без передышки целую ночь.

Горела и оплывала свеча, ложились на пергамент слова и строки, запечатлевалась летопись Грузии тех времен.

Странно, что строки одного цвета. Иные должны бы писаться горячей праведной кровью. Павлиа оторвался от работы и прислушался. Какое-то беспокойство почудилось в устоявшейся монастырской тишине. У ворот перекликалась стража, звякнуло стремя, захрапел конь, послышались торопливые шаги.

Монастырские ворота последнее время держались на запоре. Если кого-то пустили ночью, значит, это кто-нибудь свой и что-нибудь очень важное. Павлиа начал одеваться.

Не успел он застегнуть все пуговицы, как в келью осторожно постучали. Монахи ввели человека. На его одежде, лице, руках кровь перемешалась с дорожной грязью.

— Кто ты, откуда и зачем приехал в наш монастырь?

— Я грузинский посол, бежал из лагеря Джелал-эд-Дина.

— Бог мой, а что ты делал в лагере этого антихриста? — удивился Павлиа.

Посол опустился на каменный пол и продолжал:

— Мы везли выкупное золото султанскому визирю.

— Ну и что? Там ведь была частица и моих денег.

— Все было решено. Визирь должен был получить золото, а мы — пленных. Но откуда ни возьмись налетел султан. Он сильно разгневался на визиря и велел нас выгнать из шатра, а потом и из стана.

— Не отдал, значит, пленных султан?

— Какие пленные! Сами рады были унести ноги. И даже золота нашего не захотел, а ведь его было немало.

Павлиа приуныл. Он представил себе несчастную Цаго, которая все надежды свои возлагала на золото. Значит, рухнули, не сбылись ее надежды. Как она ждет послов, которые должны были вернуться с освобожденными пленниками! А посол-то вот он, в монастырской келье, один, в грязи и запекшейся крови.

— Нас было трое послов, — продолжал между тем грузин. — Охранял нас отряд воинов. Собрали мы свои вещи, сели на коней и отправились в обратный путь. Дело было под вечер, а вскоре и совсем стемнело. Напали на нас грабители и отняли все золото — надежду тысяч грузинских матерей, жен и сестер. Мы обнажили сабли, но их было много, а нас мало. Кого убили, кого ранили, а я вот сумел ускакать.

— Только золото и забрали?

— На остальное и не взглянули. Да и что у нас было отнимать?

— Оружие.

— Не взяли ни одного клинка.

— Если бы разбойники, ни за что бы не оставили оружия, оно для них дороже всякого золота.

— И я так думаю. Наверное, это были хорезмийцы, подосланные вероломным султаном.

— Так оно и есть, сын мой. Тот, кто грабит среди белого для, постесняется ли грабить и ночью?

Монахи перевязали раненого посла, накормили и уложили спать. Павлиа так и не удалось уснуть. Он думал о Торсли и Цаго, о новом несчастье, свалившемся на них. Вскоре рассвело. Павлиа сел на мула и в сопровождении слуги поехал в Тбилиси.

Павлиа проехал почти весь путь до Тбилиси и не встретил ни одного путника, который направлялся бы из столицы на юг. С дороги ему было видно, как из сел, словно цыплята, вспугнутые ястребом, разбегаются женщины и дети, старики, калеки, все, кто не мог взять в руки оружие и остался дома. Люди, поддавшись панике, бросали свои дома, имущество и кто в чем был убегали в горы, в скалы, в пещеры, в леса. Время от времени Павлиа перегоняли всадники, торопившие коней. Наверное, это были разведчики, скакавшие доложить о продвижении неприятеля к столице.

Затихало цоканье копыт, растекалась и оседала пыль, поднятая ошалелым всадником, и вновь воцарялась тягостная, обреченная тишина.

Павлиа хлестал мула кнутом, понукал его. Нужно было во что бы то ни стало добраться до Тбилиси, пока не смыла с лица земли катящаяся волна неприятельских войск. Если даже враги подойдут к столице с другой стороны, как проедешь тогда в осажденный город. Тогда и птице не пролететь, а не то что пробраться калеке-книжнику.

С сумой за плечами слуга бежал вслед за мулом, иногда перегоняя его, иногда погоняя сзади длинным гибким прутом. Наконец показались крепостные стены Тбилиси.

Как Павлиа и предполагал, попасть в город было не так-то просто. Все ворота Тбилиси были крепко заперты, город, превратившийся в военный лагерь, никого не впускал внутрь городских стен, никого не выпускал оттуда. Павлиа и так и сяк крутился перед железными воротами, стучал по ним палкой с серебряным набалдашником, сердито кричал, призывая стражников открыть ворота, со слезами умолял их. Стражники, стоя на стене, только посмеивались над странным толстым монахом, над его беспомощностью и даже над его мулом. Они махали ему рукой, показывая вдаль. Это значило, чтобы он поскорее убирался отсюда.

Но Павлиа не отступал. Его упрямство надоело стражникам, и они доложили о нем начальнику крепости. Начальником Тбилисской крепости был назначен Гочи Мухасдзе. Он вышел из крепостной башни, сразу узнал, что это не кто иной, как шурин его друга Торели, и приказал открыть ворота. Мул Павлиа затрусил по притихшим перед бурей улочкам Тбилиси.

Орды Чингисхана, нахлынувшие на Хорезмийское царство, опустошили страну. Как подрубленные деревья, пали большие цветущие города. От неприступных крепостей остались одни груды камня, сотни тысяч невинных людей были умерщвлены без всякой пощады и жалости.

Все это видел своими глазами султан Джелал-эд-Дин, все это видел и его секретарь Мохаммед-эн-Несеви. Но все же самую острую боль Мохаммед испытал при разорении и уничтожении его родного города Неса.

В этом городе у Мохаммеда погибло много близких, родственников и друзей. Там он потерял свое богатство. Но не при воспоминании о богатстве или даже друзьях больнее всего сжималось сердце Мохаммеда. Просвещеннейшему человеку города и целого царства, ему больнее всего было при воспоминании о погибшей библиотеке, которую он собирал в течение десятилетий со старанием и любовью.

Книгочий и мудрец Мохаммед-эн-Несеви поступил на службу к султану по своему желанию, потому что не было на хорезмийской земле другого человека, на которого можно было бы возложить надежды. Мохаммед понимал, что только Джелал-эд-Дин способен противостоять орде и, может быть, даже победить Чингисхана. А если так, то он один есть достойнейший наследник хорезмийского престола.

Мохаммед боготворил отважного, отмеченного личной храбростью султана. Он был очарован последовательностью, крепостью идеи, несгибаемой волей. Мохаммеду казалось, что сам аллах послал Джелал-эд-Дина, дабы объединить и укрепить мусульман и тем самым остановить монголов. Когда Несеви смотрел на Джелал-эд-Дина, ему верилось, что черные дни пройдут и что опять засияет звезда ислама и начнется новая, счастливая эра. Несеви был как бы ослеплен этой верой. Каждый шаг султана, каждое его решение казались предопределенными свыше, благословлены аллахом и вдохновлены им.

Мохаммед верно служил своему властелину. Он не жалел сил, умения, и поэтому в диване Джелад-эд-Дина царил образцовый порядок.

Но все же султанская канцелярия была не главным делом для Несеви. Своей самой святой обязанностью, своим самым главным делом, своим назначением в этой жизни и оправданием своего существования на земле Мохаммед-эн-Несеви считал другое. Он писал летопись жизни султана Джелал-эд-Дина, его деяний и подвигов.

Султан, которому было отнюдь не чуждо честолюбие, всячески поощрял своего секретаря. Он подолгу, щедро беседовал с ним, рассказывал о себе, делился мыслями, а главное, не скупился на золото и на прочие султанские милости.

Замысел был богат и обширен. Несеви хотел рассказать не только историю Хорезма и его властителей, не только жизнь и поступки доблестного султана.

Идя сквозь жизнь, султан невольно соприкасался с другими народами, а подчас решал их судьбу. Чтобы рассказ о Джелал-эд-Дине был полным, летописец намеревался описать историю и географию всех народов, с которыми судьба так или иначе связала великого Джелал-эд-Дина. Среди этих народов иные были врагами Джелал-эд-Дина и его исторической миссии, иные были друзьями, иные трепетали, не враждуя, но и не любя. Но все же история каждого народа, каждой страны пересекалась с историей Джелал-эд-Дина.

Летописец считал, что потомки, которым придется изучать жизнь султана, должны будут иметь представление о тех народах и государствах, с которыми соприкасался султан.

Один человек, как бы он ни был мудр, справиться с такой задачей не мог. Поэтому Несеви имел в своем распоряжении целый отдел, в котором трудились книжники тех народов, история которых интересовала султанова летописца. Несеви держал здесь монгола и уйгура, индийца и адарбадаганца, перса и туркмена. Все они в разное время попали в плен к Джелал-эд-Дину и теперь находились на положении рабов в руках Несеви. По его заданию и под его ежедневным наблюдением они писали историю и географию своих стран.

Эти рабы, эти помощники султанова секретаря жили, конечно, лучше других рабов, они не могли сетовать и жаловаться на свою судьбу. Несеви относился к ним с должным уважением, как-никак они были его коллеги, но все же плен есть плен, и дабы кто-нибудь из них не вздумал шпионить или даже бежать, к ним была приставлена стража. Каждый день подневольных летописцев, каждый их шаг был известен хозяину.

К числу таких-то книжников-рабов и присоединили придворного грузинского поэта Турмана Торели. В первый же день Несеви разговорился с новым рабом.

— Такова уж судьба, поэт, и таковы превратности судьбы. Ее колесо непрерывно вращается. Оно то поднимет человека высоко к облакам, то опустит его на землю, иногда и вовсе в грязь. Нет на земле человека, которого колесо судьбы поднимало бы все вверх и вверх. На то оно — колесо. Те, кто вчера считал себя наверху положения и был счастлив, вдруг начинают скользить вниз, в бездонную пропасть, а те, кто скрежетал зубами от несправедливости и обиды, вдруг подымаются и попадают в сферу неожиданного, неслыханного счастья.

Мир устроен так, что не могут быть одновременно счастливы все, так же, впрочем, как и несчастны. Вертится колесо. У его вращения есть верх и низ. Счастье одних неизбежно подразумевает несчастье других. Счастье одного народа строится на несчастье другого. Вражде между народами нет и не будет конца, так же как раздорам, вражде, ненависти между отдельными жалкими людьми.

Вчера еще Грузия была сильной, счастливой страной, а ты был ее свободным, избалованным сыном. Но колесо повернулось, и вот ты пленник и раб хорезмийского султана, а вся твоя родина — рабыня, лежащая в прахе у его ног.

И у меня когда-то была иная жизнь. У меня был свой город. Отец моего сегодняшнего повелителя хорезмшах Мухаммед держал в своей руке почти весь исламский Восток. Счастливо и мирно жила эта огромная страна, и я был счастлив вместе с ней. У меня была прекрасная библиотека, полная редких и бесценных книг. У меня был досуг, который я тратил на их постижение. Я проводил время в мудрых неторопливых беседах с учеными и поэтами. Я считал такую жизнь не менее привлекательной и богатой, чем времяпрепровождение на охоте, на пиру или в объятиях женщин. Но, как только что я говорил, колесо судьбы непрестанно вращается.

В глубине далеких пустынь, в Монголии, появился, окреп и возвысился неизвестный доселе народ. Он хлынул из своих пустынь и смел наше государство с лица земли. Звезда монгольского счастья поднялась в зенит, а нашу звезду затмило непроглядным мраком.

Мой родной Хорасан растоптала нога врагов. Мое счастье кончилось, и я, как бродяга с сумой, иду по пути несчастья. И этот путь бесконечен… Голос у Несеви задрожал, а на глаза набежали слезы.

Торели оказался хорошим слушателем. Он внимал речам своего хозяина, не перебивая течение его мысли и его речи. Но когда Несеви заплакал, не выдержал и поэт. Он осмелился вставить слово.

— Почему вы несправедливы к своей судьбе? Вы по-прежнему сильны и должны быть по-прежнему счастливы.

— Силен и счастлив! Может быть, это и так, но вторая особенность нашего мира заключается в том, что все в нем относительно. По сравнению с тобой, за один день превратившимся из придворного поэта в раба, я должен выглядеть счастливым человеком, ибо я служу своему султану. А султан побеждает своих врагов. Но мое сегодняшнее счастье несравнимо с тем, что я имел у себя в Несе и Хоросане.

Несеви оправился от слез и, взяв себя в руки, продолжал:

— Наш султан, и мужество и милосердие которого ты видел сам, действительно велик и могуществен. Правда, до сих пор все время побеждал Чингисхан, но нельзя искать причины этому в бессилии либо в несмышленности султана. Он терпит поражение не потому, что слаб или глуп, но потому, что Чингисхан лишь орудие в руках аллаха, которым он хочет наказать нас за наши грехи и маловерие. Поэтому напрасны были все усилия Джелал-эд-Дина в борьбе с Чингисханом.

Но наши молитвы смягчили сердце аллаха, и он сменил гнев на милость. Его благодать сошла на султана, ибо он единственная надежда и защита правоверных. Господь повернул колесо судьбы и даровал нам победу над врагом.

Отныне в руках Джелал-эд-Дина меч победы. Он остановит и повернет татар, возвратит себе законные владения своего отца, а нам спокойное и мирное процветание.

Победа над Грузией — одно из самых славных деяний Джелал-эд-Дина. Вероятно, он вас сотрет с лица земли. Но потомки должны будут знать, кто такие были грузины, где они жили, как жили, как достигли могущества и богатства. Ты знаешь свою страну, поэтому ты должен ее подробно описать. Нас интересует все — обычаи народа, законы, по которым он жил, прошлое и настоящее. Большая удача, что ты поэт, книжник и весьма пригоден для исполнения такой задачи.

Только для этого я спас тебя от султанского гнева. Если бы не моя просьба, твоя голова торчала бы теперь, надетая на шест, на тавризской городской стене вместе с головами твоих соотечественников.

Надеемся, ты оценишь великодушие и милосердие султана и отнесешься к важному делу, о котором я только что рассказал, с прилежанием и любовью. Садись и приступай к описанию Грузии. Жди от нас милости и внимания. Если в чем-нибудь будешь нуждаться, обращайся к нам, мы поможем добрым советом, ибо у нас драгоценный опыт и аллах вразумляет нас. Когда труд будет закончен, получишь награду из рук самого султана.

И Торели приступил к описанию Грузии. Многое он знал сам, многое нашел в грузинских, арабских, персидских, византийских и армянских книгах, а также в книгах самого Несеви. Пригодились сведения путешественников и летописцев.

Сначала Торели подробно и красиво описал места проживания грузин, их обычаи и весь многовековый уклад жизни. Затем он начал рассказывать о важнейших исторических событиях. Чем больше он вникал в суть истории, тем чаще он вспоминал слова, оброненные Мохаммедом-эн-Несеви, о том, что счастье одного народа неизбежно строится на несчастье другого. Неужели действительно ходом истории руководит этот волчий закон, неужели он действительно непреложен для всех времен и народов? А где же законы бога, который учит любви к своим ближним и ко всем людям на земле? Может быть, закон уничтожения одного другим выдуман этим проклятым монголом, который, подобно древнему Моисею, внушает вместе с верой закон отмщения: «Око за око и зуб за зуб»?

Но ведь воюют и христиане. Они ведь тоже убивают безвинных людей, завоевывают другие страны — православная Византия, и Грузия, и Русь, и христианские государства Европы. Разве господь не учил «не убий»?

Да, конечно, ни Моисей, ни Магомет здесь ни при чем. Первобытные племена уничтожали друг друга задолго до Моисея, Магомета, Будды, Христа.

Вот сидит рядом пленный дикий монгол. У монголов нет даже алфавита, нет и книг. Кое-как пользуются уйгурской письменностью. В этом странном учреждении, придуманном Мохаммедом Несеви, около монгольского пленника постоянно сидит уйгур, тоже, конечно, пленник Джелал-эд-Дина. Монгол дик. Он настоящий первобытный человек. До пленения он был скороходом Чингисхана. На длинных дорогах Чингисхан устроил так называемые ямы, места, где можно менять лошадей. Но может смениться и гонец. Для этого он должен другому, свежему гонцу спеть свое донесение наподобие песни. Затем он останется отдыхать либо вернется в ставку, а донесение-песня помчится дальше.

Когда все остальные пленники, в том числе и Торели, кончают свою работу и уходят, монгол с уйгуром остаются одни. Монгол начинает распевать и таким образом рассказывает историю своего племени. А уйгур в уме переводит рассказ монгола и записывает его на своем уйгурском языке.

Монгол напевает легенды и предания, в которых превозносит предков Чингисхана, а его самого величает как высшее божество. За что они его величают? За то опять-таки, что он уничтожил и разорил множество невинных народов.

Монгольский народ не исповедует ни Моисея, ни Магомета. Но и в его действиях проявляется все тот же волчий закон. Значит, он действительно является всеобщим и обязательным для всех народов.

Для чего же появились пророки? Ради чего они отрекались от жизни, а Христос принял крестные муки? Зачем Магомет проповедовал новую веру, если человеческие действия заранее предопределены, если людям заранее уготованы вражда, убийство друг друга, господство одних над другими?

Если взаимоотношения народов непременно основаны на насилии, если счастье и благополучие одного народа сопряжено с несчастьем и разорением другого, значит, в мире вовсе нет и не может быть справедливости и добра. Значит, этот мир создан для господства сильных, а слабые рождаются для того, чтобы влачить ярмо рабов.

Одному со дня рождения уготовано быть господином, а другому рабом. Сильные наслаждаются, вкушая все блага этого мира, а слабые существуют лишь для того, чтобы мучиться и дышать.

До Давида Строителя Грузия тоже очень долго влачила жалкое существование на земле. Но в результате деятельности великих государей Грузии народ поднял голову, поднялся с колен, разогнул спину и плечи. Он узнал, что такое свобода, независимость, что такое красота и радости жизни.

Совсем недавно началась для Грузии радостная, счастливая жизнь. Неужели так быстро вертится колесо судьбы, неужели Грузия, прекрасная цветущая Грузия, должна теперь просовывать голову в рабский хомут только потому, что появилась на свете страна сильнее ее, населенная более многочисленным народом? И вот для счастья и блага этого более сильного и более многочисленного народа необходимо, чтобы начала страдать и разоряться более слабая Грузия?

Торели писал и думал. Он все глубже вникал в течение истории, ее законы, события прошлого он сопоставлял с событиями настоящего времени и путем таких сопоставлений в бессонные ночи старался разобраться в действиях темных сил, в необъяснимых законах взаимоотношений людей и народов.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Продвижение в глубину Грузии Джелал-эд-Дин поручил своему брату Киас-эд-Дину, снабдив его армией в двести тысяч умелых воинов. После Гарнисской победы к султану явились, предлагая свою службу, аргешский мелик и властитель Сурмара. Султан их войска тоже присоединил к армии Киас-эд-Дина.

Как бурный и мощный горный поток растекается по долине на тысячи ручейков, так растекалась по Грузин и эта вооруженная орда и заполнила собой всю Армению, Нижнее Картли, Кахети, Эрети и Самцхе до самых Арсианских гор. Большинство грузинских земель попало в жестокую беду.

Те страшные времена, когда господствовали в Грузии турки и арабы, грузины начали забывать. Их изнежила свободная счастливая жизнь в течение целого века, и вот снова вернулись черные дни, гораздо чернее прежних.

Войска продвигались, как саранча, как степной пожар, все уничтожая на своем пути. Хорезмийцы конями вытаптывали виноградники, саблями рубили сады. Как голодные волки, рыскали они из конца в конец.

В долинах жить стало нельзя. Деревни снимались с места. Люди бросали дома, имущество, уходили в леса и горы, ища пещеры, роя подземные жилища. Кровожадные хорезмийцы не щадили никого. Одинаково не задумываясь, рубили они и столетних стариков, и грудных младенцев. Стада, табуны, отары, пленники тянулись на юг к Адарбадагану.

Рабы-грузины наводнили невольничьи базары, и цена на рабов упала. Отборные мужчины-богатыри, виноградари и хлебопашцы едва сбывались за три-четыре динара.

До людей постепенно дошло, что за беда произошла у Гарниси. Спасшиеся от гибели и плена князья тоже стали приходить в себя. Они укреплялись в подвластных им владениях и пытались давать отпор озверевшему врагу. Ожесточившийся народ стал собираться вокруг князей. Каждый, кто только мог держать саблю, считал своим долгом сражаться с поработителями.

Небольшие отряды вооруженных грузин внезапно налетали на хорезмийцев. Не осмеливаясь вступить в бой с большими скоплениями врага, а пуще того избегая сражений на ровном открытом месте, они подкарауливали врага в тесных ущельях, где большому войску трудно развернуться и действовать. Из умелых засад они неожиданно нападали со всех сторон. Засыпали врагов заранее приготовленными камнями, рубили, не оставляя в живых и не беря в плен.

Хорезмийцы стали осторожнее даже и на равнинах, а в горы и в ущелья вовсе перестали показывать нос. За каждым деревом, за каждым камнем им мерещились грузинские мстители. Они перестали ходить на грабежи поодиночке или небольшими группами и стали совершать разорительные походы только многочисленными отрядами.

Вершители судеб Грузии находились в растерянности. После Гарнисского сражения между крупнейшими военачальниками царил раздор. Ни по одному вопросу не было единого мнения. Некоторые требовали спешно собрать большое войско и дать хорезмийцам новое сражение. Другие считали, что создать большое войско так быстро не удастся, что оборона Тбилиси заранее обречена на неудачу и что все надежды нужно возлагать на переговоры царицы с Джелал-эд-Дином.

Царица все еще была нездорова после родов. Слушая советчиков, она внутренне соглашалась то с одним, то с другим, но сама остановиться ни на чем не могла и решительного шага, который мог бы изменить обстановку и спасти страну, все не делала.

А враг не ждал. Действуя решительно, быстро и точно, он уверенно осуществлял все, что считал нужным. Джелал-эд-Дин понимал, что грузинам не следует давать больше передышки, нельзя допускать, чтобы они пришли в себя после Гарнисского боя и вторжения Киас-эд-Дина. Он шел на быстрое и окончательное покорение Грузинского царства.

Шалва Ахалцихели трезво смотрел на положение вещей. Он считал, что Джелал-эд-Дин, изгнанный из своих хорезмийских владений, не сможет быстро и прочно укорениться в Адарбадагане. Кроме того, не сегодня-завтра появятся идущие по следам султана монголы. Они ударят с тыла и заставят Джелал-эд-Дина со всем своим войском убираться из Адарбадагана и бежать куда-нибудь дальше. И победу Джелал-эд-Дина при Гарниси, и покорение им Адарбадагана Шалва считал лишь временными удачами. За кажущимся могуществом султана он видел неизбежность его гибели, и притом очень скорую.

Шалва Ахалцихели жил в плену. Жизнью он не дорожил. Уже не однажды он мог потерять ее в сражении. Но теперь ему хотелось выжить для того, чтобы хоть один раз встретиться с Иванэ Мхаргрдзели, и пусть он перед богом и перед царицей ответит Шалве, что случилось при Гарниси, почему авангард войска был брошен на произвол судьбы. Шалве хотелось жить, чтобы рассчитаться с амирспасаларом.

Не то чтобы Ахалцихели был уверен в измене Мхаргрдзели. Но если даже это была просто беззаботность, просто неосмотрительность, то в условиях войны, в осажденной крепости, на виду неприятельского войска всякая неосмотрительность сама по себе равна измене. А за измену придется отвечать. К отмщению взывали и павшие при Гарниси, и принесенные в бесславную жертву четыре тысячи месхов, отборных рыцарей Ахалцихели. К отмщению взывали сломленное могущество Грузии, ее поруганная честь, ее развеянная слава. Укрепляли Шалву в его планах мести любовь к отчизне и верность царице.

Приняв такое решение, а также считая, что дни Джелал-эд-Дина все равно сочтены, Шалва стал заботиться о сохранении своей жизни. Он решил выжить любой ценой. Поэтому и преклонил голову доблестный грузинский рыцарь перед возгордившимся своими победами султаном.

У Джелал-эд-Дина были свои виды на Шалву Ахалцихели. Султан проявил великодушие, окружил грузинского царедворца воинским почетом. Он пожаловал Шалве не только жизнь, но и земли: Маранд, Салмас, Урмию и Шушню. Ахалцихели, в свою очередь, клялся солнцем и головой в верности султану. Он имел вид человека, вполне осчастливленного Джелал-эд-Дином. Завладев столь обширными и богатыми именьями, Шалва проводил время на охоте и в пирах и вообще вел себя так, словно Грузии никогда не было на свете, а вместе с ней и семьи, и друзей, и царского двора.

Приставленные к Шалве слуги все были шпионы и соглядатаи. Они следили за каждым шагом вельможи, ловили и запоминали каждое его слово.

Подсылаемые султаном собеседники всячески преувеличивали масштабы Гарнисского поражения грузин, все время говорили об измене грузинского командования, объясняя эту измену завистью и личной враждой Мхаргрдзели к преуспевающим при дворе прямодушным и благородным братьям.

Сам Джелал-эд-Дин дважды встречался с Ахалцихели. Однажды он охотился с ним, а после охоты пригласил к своему столу. Судя по всему, султану нравился первейший грузинский рыцарь. Стрела, пущенная Шалвой, всегда находила цель, а достоинство, с которым он держался, искусство его беседы казались поистине царскими.

Исподволь султан завел разговор о магометанской вере. Шалва сразу сообразил, куда клонит Джелал-эд-Дин, и тотчас опередил собеседника:

— Я не сведущ в вашей религии. Может быть, султан даст мне в наставники ученого человека, в совершенстве знающего Коран. Пусть он просветит меня, покажет все преимущества учения вашего великого пророка, убедит меня в истинности его учения.

Джелал-эд-Дин был доволен. Уже на другой день к Шалве Ахалцихели пришли знатоки Корана — шейхи и кадии. Каждый день теперь Шалва слушал проповеди мусульман, делая вид, будто он жадно приник устами к светлому источнику мудрости и будто каждая строка Корана, каждая его сура проникает в сердце, очищает и облагораживает его.

Во время разговоров с Джелал-эд-Дином Шалва искренне и буйно возмущался изменой грузин во время Гарнисской битвы, громко ругал Мхаргрдзели и всех его помощников. Он высказал султану свою затаенную мечту — дождаться дня и отомстить грузинам.

Джелал-эд-Дин и сам подливал масла в огонь.

— Грузины собрали много золота. Они хотят выкупить у нас всех пленных.

Ахалцихели насторожился после этих слов. Он почувствовал, что султан расставляет сети.

— Самый большой выкуп я надеялся получить за тебя, Шалва Ахалцихели, — продолжал султан плетение сетей. — Но я удивился, я не поверил своим глазам, когда прочитал список, присланный нам от грузинской царицы. Очень длинный список. В нем не пропущен ни один самый захудалый князек, и только царского визиря, первейшего военачальника, нашего драгоценного пленника, я не нашел в этом длинном списке. Конечно, это простая ошибка. Забыли внести в списки Шалву Ахалцихели. Но я удивляюсь такой забывчивости. Разве я, султан, мог бы забыть своего лучшего эмира? Или, может быть, царица пожалела динаров на выкуп своего верного слуги?

Шалва исподлобья смотрел на говорившего. Глаза его налились кровью. Но ведь неизвестно было, на что он злится: на забывчивость грузин, в которую, допустим, поверил, или на коварство султана, недостойное столь могущественного человека.

Джелал-эд-Дин старался угадать, что происходит в душе Шалвы, какая буря, какая там боль. Шалва же разгадал замысел султана, но прикинулся ничего не понявшим.

— Того, кто продался врагу, можно выкупить только затем, чтобы отрубить голову. Видимо, они считают, что получат слишком дорогое удовольствие. Но зря они жалеют золото. И если бог не оставит меня своей милостью, они узнают, что такое месть Шалвы Ахалцихели.

— Хотел бы ты отомстить, хотел бы сразиться с Мхаргрдзели?

— Я живу только надеждой на тот день, когда смогу поднять меч на предавших меня, меня и все мое войско. Только б мне дождаться этого дня, великий мой государь. Я приду как смерч, не оставлю камня на камне, не буду различать ни великих, ни малых. Они пожалеют, они ответят мне за свою измену.

— Этот день придет скорее, чем ты думаешь, — провозгласил султан, весьма довольный настроением своего пленника. — Да, этот день придет очень скоро. В ближайшее время я собираюсь покорить те горы, где скрывается ваша царица Русудан. Ты, конечно, знаешь и подходы к горам, и каждую тропинку. Если ты исполнишь роль хорошего проводника, милости наши будут выше твоего воображения.

Ахалцихели пал ниц перед султаном и облобызал полу его халата.

— Войско! Только войско в мое распоряжение, великий государь! Я приведу тебя в такие горы, где никогда еще не ступала нога чужеземца. Во всей Грузии не будет и клочка земли, который не осенялся бы развевающимся знаменем твоего могущества и великолепия.

— Если в войне против своих соотечественников ты сохранишь верность нам, мы отдадим всю покоренную Грузию тебе в подчинение, мы сделаем тебя первым человеком во всей стране. Помни, мы не бросаем слов на ветер.

Ахалцихели снова упал на колени, снова потянулся губами к поле халата.

Наконец Джелал-эд-Дин устроил настоящее испытание грузинскому воину. Он послал Орхана с подчиненным ему войском взять город Гандзу. В этот поход отправился и Шалва Ахалцихели. Сам Орхан, ближайший эмир султана, должен был наблюдать за Шалвой, за его искренностью и верностью султану.

В походе Орхан относился к Шалве как к равному. Постоянно советовался с ним. Войска оказывали ему такой же почет, как своему предводителю. Шалва понимал, что этот поход есть решительное для него испытание и что каждый его шаг будет известен потом Джелал-эд-Дину, как если бы султан сам находился все время рядом, сам слышал и видел, что делает, как поступает Шалва.

Ахалцихели старался. При каждом удобном случае он хвалил султана, хвастался его доверием, восторгался его великодушием.

В прежние времена Шалва неоднократно брал город Гандзу. Он прекрасно знал все удобные подходы к крепости, все ее слабые места. И теперь, когда дело дошло до штурма, Шалва проявил поистине сказочную отвагу, показал хорезмийцам, что такое настоящая рубка, и в довершение всего первым ворвался в ворота крепости.

Бросающих оружие и сдающихся или уже сдавшихся в плен он кромсал без нужды, так что даже жестокие хорезмийцы содрогались перед неуемной жестокостью грузина. Но Орхану все это нравилось, и он поверил в искренность служения Шалвы новому покровителю.

Конечно, Орхан рассказал потом султану о поведении Шалвы Ахалцихели. Рассказ эмира совпадал с донесением шпионов. Султан вполне убедился в верности грузинского вельможи.

Повесть о глухонемом и его красивой жене

У атабека Узбега был один-единственный сын, и он был несчастен, потому что родился глухонемым. Звали его Камуш.

До пяти лет атабек надеялся на какое-нибудь чудо. Ждал, что ребенок услышит или заговорит. Но время шло, и надежды развеялись. Наследник остался обреченным на вечную немоту и глухоту. Мир звуков, песен, музыки, щебетанье птиц, мир человеческих слов, а значит, и мыслей был для него недоступен, его не существовало.

В свою очередь, мир чувств и понятий мальчика был непроницаем для окружающих, для отца в том числе. Только один человек понимал Камуша — его воспитатель. Бог вразумил его, и вот жестами, движениями лица, выражением глаз он мог разговаривать с наследником на этом нечеловеческом и для всех остальных загадочном языке.

Узбег жалел своего убогого сына, хотя, будучи постоянно пьян и рассеян иными развлечениями и наслаждениями, не испытывал чувства отцовства по отношению к своему сыну так же, как не испытывал чувства ответственности и каких-либо обязанностей по отношению к стране, к народу, к многочисленным женам.

Глядя на Камуша, Узбег чувствовал все свое бессилие и еще больше убеждался в тщете человеческих потуг при достижении могущества и власти. Какое же это могущество и какая же эта власть, если нельзя сделать счастливым единственного сына и к тому же наследника?

Почему-то Узбег чувствовал себя виноватым в убожестве сына. Он не мог смотреть сыну в глаза, особенно в минуты, когда глаза эти были полны невыразимой печали и тоски. Сердце Узбега готово было разорваться либо остановиться от сострадания, переполняющего его.

Когда не помогли ни молитвы, ни паломничество по святым местам, ни огромные пожертвования в мечети, Узбег возроптал и отвернулся от веры. От горечи и сердечной боли Узбег начал пить еще больше. Он боялся мгновений трезвости, ибо в это время он должен был снова смотреть на несчастного сына и думать о нем.

Стараясь хоть как-нибудь загладить перед сыном мнимую, впрочем, вину и чем-нибудь украсить жизнь ребенка, лишенную радостей нормального общения с людьми, атабек окружил его сказочной роскошью и красотой. Он построил для наследника большой дворец. Двор Камуша своей многочисленностью, богатством и блеском затмевал двор самого атабека. Но все видели, что ни роскошь дворца, ни блеск двора не делают мальчика счастливее.

Сначала глухого и немого наследника пытались обучить грамоте. Но все усилия были напрасны. Узбег решил в конце концов, что и так слишком много мучений выпало на долю бедного мальчика, и приказал больше не мучить его никакими уроками.

Таким образом, Камуш остался неграмотным, необразованным, недоразвитым. Но зато более успешно шло другое воспитание — воспитание тела, движений, физической силы. Юноша вырос стройным, сильным и ловким. И хотя у этого атлета, у этого богатыря остались слабенькие детские мозги, отец решил, что это не помешает ему в общении с женщиной, как не мешает обращению с конем или луком. Решив так, Узбег занялся поисками невесты.

Поиски были нетрудны, потому что кто бы отказался породниться с властителем Адарбадагана, с атабеком Узбегом. В жены Камушу досталась красивейшая девушка Востока, юная внучка властителя Мараги.

Свадьбу отпраздновали втрое пышнее, чем если бы женился сам Узбег. На свадьбе отец преподнес сыну драгоценный подарок — золотой пояс легендарного царя Ирана Кей-Кавуса. Этот пояс после смерти Кей-Кавуса переходил по наследству от сыновей к внукам и наконец достался ильдегизидским Пахлаванам. Отныне он становился собственностью Камуша.

Пояс, сам по себе золотой, украшали драгоценные камни, между которыми был вставлен огромный, величиной с ладонь, лал. Это был редчайший лал. Говорили, что такого прекрасного лала нет больше не только на Востоке, но и на всей земле. На лале были начертаны начальные буквы имен всех предыдущих владетелей пояса, начиная с самого Кей-Кавуса.

Отрезанный от общения с миром, Камуш получил в безраздельное владенье две вещи, равных которым, как говорили, нет на Востоке: красивейший пояс и красивейшую женщину.

С первого дня Камуш завладел женой именно как необыкновенной вещью. Он ее ни на минуту не отпускал от себя, никого не подпускал к ней и старался как можно меньше показывать ее людям.

Ему всегда было тягостно присутствие людей, с которыми он не мог говорить. Своим умишком он все же понимал, что они жалеют его, и ему становилось стыдно за свое убожество. С женой он не чувствовал никакого стыда. Как самого заветного и дорогого в жизни, он ждал захода солнца и наступления темноты. Ночью его никто не видел, и он не должен был ни на кого смотреть. Ночью можно было ничего не говорить и не слушать. Ночью говорили руки и губы, его необыкновенная сила, его молодое тело. Ночь делала его равным со всеми остальными мужчинами или даже лучше их. До рассвета он был равен со всеми мужчинами на земле. А потом светало, нужно было вставать, одеваться, выходить к людям, вспоминать про свое убожество и ненавидеть себя.

Жена Камуша была юна и неопытна. Сначала она не очень переживала недостатки мужа. Его мощные тяжелые руки, его ласковая сила, все радости, которые он приносил ей ночью и которые были для нее новы, заставляли на время забывать дневные заботы и огорчения.

Но потом, когда прошла новизна и любовные объятия, как бы ни были они крепки, сделались привычными, когда она привыкла также к сказочному богатству и необыкновенной роскоши, окружавшей ее во дворце Камуша, она понемногу поняла всю бедственность своего положения и почувствовала себя самой несчастной женщиной на земле.

У ее огромного мужа оказался маленький, детский ум. Каждый его шаг, каждый жест — все его поведение было ребяческим и не соответствовало ни его росту, ни его силе, ни его хмурому, сердитому виду.

Слуги и вообще придворные крепились, чтобы не рассмеяться при каждой глупой выходке наследника. Они скрывали свои усмешки не только от Камуша, но и, конечно, от его молодой жены.

Да, только лишь первое время ночи казались избавлением от дневных мук. Конечно, на супружеском ложе Камуш не казался ребенком и не видно было его измученного недугом лица. Но ведь ночью и она могла бы быть менее красивой. Зачем ночью, в темноте, ее ослепительная красота? Разве она дана ей для того, чтобы ее никто не видел, никто ею не наслаждался? Ей надоело жить ночной жизнью, подобно нетопырю или филину. Ей хотелось теперь появляться при солнце, показываться людям, чтобы радовать их взгляды и сердца и тем самым радовать свое сердце.

Ее юность стремилась к солнечному теплу и к людям, а муж тянул в одиночество и темноту. И чем сильнее была жажда свободы, тем надежнее закрывал ее Камуш, тем ревнивее оберегал.

Потом скончался Узбег, и Камуш осиротел. Почти весь Адарбадаган был к этому времени завоеван Джелал-эд-Дином. Визирь султана с войском подступил и к владениям Камуша. Он все разузнал, расспросил, выведал и о самом Камуше, и о его правах наследника, и о сказочном богатстве его дворца, и о его жене, небывалой, неописуемой красавице.

У визиря разгорелись глаза. Он захотел тайно от Джелал-эд-Дина захватить и красавицу жену, и все богатство Камуша. Он долго думал, как бы это обделать половчее, когда вдруг явился тайный посол от красавицы, которую визирю так хорошо описали.

Царевна желала добровольно сдаться хорезмийцам, если визирь возьмет ее себе в жены. Все клятвы, какие только мог выговорить язык визиря, были переданы ей с тем же тайным гонцом. Ночью она бежала из дворца в лагерь визиря Шереф-эль-Молка.

Но у Джелал-эд-Дина всюду были свои глаза и уши. Он вовремя узнал о сговоре визиря с царевной, а также и о неправдоподобной красоте ее. Все думали, что султан теперь далеко, но вдруг заиграли трубы, застучали копыта, и в лагерь явился Джелал-эд-Дин. Он появился в ту самую минуту, когда царевна входила в шатер Шереф-эль-Молка.

Если появляется орел, коршуны уступают ему свою жертву и улетают прочь, чтобы с завистью издали глядеть, как более сильный терзает их законную, ими захваченную добычу.

Всю ночь Джелал-эд-Дин удивлялся, как такая женщина могла достаться идиоту, который умеет только мычать и вращать глазами. В свою очередь, и царевна, никогда не слышавшая во время любовных ласк человеческой речи, была счастлива. Она шептала страстные, ласковые слова и чувствовала, что ее рыцарь слышит каждое ее слово. Она слушала, впивая в себя, его ответный шепот, его ласковые слова, и эти речи, казалось, были для нее слаще желаний и самих ласк. Она поняла, что такое ласковые, нежные слова мужчины.

В то самое время, когда царевна ласкала властителя страны, могущественного султана, ее законный муж изнывал в постели от тоски и горя.

Когда Камуш стал искать жену и не нашел ее, когда он спросил, где она, и ему после долгих проволочек сказали, что она убежала к хорезмийцам, во дворце началось невообразимое. Камуш поднял нечленораздельный, звероподобный рев. Он разодрал на себе все одежды, потом начал крушить все вокруг — роскошную мебель, драгоценную посуду, стекла. В конце концов, окончательно обезумев, он с диким воплем ворвался в лагерь хорезмийцев и ринулся прямо к шатру султана. Стража едва успела остановить и задержать его. Он не сдавался и страже, отбивался руками и ногами, кусался, бил головой, несколько раз разбрасывал всех мамелюков, но мамелюки набрасывались снова и после долгой борьбы кое-как одолели разбушевавшегося наследника Адарбадагана. Его отволокли в темницу. Все это творилось в те самые часы, когда его несравненная жена упивалась нежнейшими, изысканнейшими словами и ласками султана.

Через несколько дней султану доложили, что глухонемой наследник атабека не прикасается к еде и питью и просит свидания с султаном. Джелал-эд-Дин, признаться, забыл о существовании Камуша. С него хватало существования его жены. Он приказал вывести царевича из темницы и доставить к нему, он встретил его в тронном зале, с почестями, подобающими высокому происхождению наследника.

Камуш упал на пол, подполз к ногам Джелал-эд-Дина, снял с себя золотой диковинный пояс, скрывавшийся под халатом, и протянул его сидящему на троне, что-то мыча и плача. Султан ничего не понял из этого мычания, но золото говорило на языке, понятном для всех. При виде огромного массивного пояса, усеянного драгоценными камнями, у султана разгорелись глаза. Кроме того, он понимал толк в красоте изделий.

Видя, что султан ничего не понимает, Камуш повернулся к своему воспитателю и долго что-то ему объяснял, двигая руками, глазами, головой. Воспитатель доложил:

— Сын атабека Узбега, его единственный наследник, последний из династии Пахлаванов, припадает к столам всемогущего султана, молит аллаха о его долголетии и объявляет себя рабом султана. Сын Узбега отказывается от всех своих наследных прав, от всех наследственных владений, от дворцов, имущества и других богатств, принадлежащих ему по наследству, приносит это в дар султану и, кроме того, преподносит бесценный золотой пояс, который принадлежал впервые персидскому царю Кей-Кавусу, а затем переходил по наследству от одного персидского царя к другому. Человеческие руки не создавали еще ничего, подобного этому поясу. Ничто в мире не может сравниться с ним ни ценой драгоценных камней, ни по искусной работе. Взамен всех владений и прав, взамен всех богатств и этого бесценного пояса наследник атабека просит только одно: отдать обратно жену. У доблестного султана Джелал-эд-Дина много жен и много еще других благ, которые ниспосланы ему в этом мире и которыми он наслаждается. У Камуша одна-единственная женщина, одна-единственная услада, одна-единственная надежда и радость жизни. Все остальное — несчастье, мученье, мрак.

Джелал-эд-Дин пожалел убогого человека. Действительно, лишь эта единственная женщина могла заменить Камушу весь мир, для султана же с его огромными государственными интересами, с его богатой, разнообразной жизнью и в особенности после проведенных уже с нею ночей она была ничем, кроме как еще одной лишней наложницей в его и без того переполненном гареме.

Как странно устроен этот мир, мелькнуло в голове у султана. Женщина бежит от человека, для которого она единственная радость и единственный смысл жизни, бежит и стремится к тому, который наслаждается ею между дел, между прочим, и в конечном счете не ставит ни во что.

Женщина и судьба. И та и другая одинаково неблагодарны и непостоянны, и та и другая изменяют нам чаще всего. Мы, мужчины, настоящие мужчины, для того и существуем на свете, чтобы укрощать изменчивых женщин и чтобы бороться с превратностями судьбы.

Последнюю фразу Джелал-эд-Дин произнес вслух. Он встал, поднял на ноги распростертого ниц Камуша и посадил его около себя. Потом приказал визирю возвратить сыну Узбега все его удельные владения, дворец и немедленно привести и отдать законному мужу тайно сбежавшую жену. Отдав приказ, Джелал-эд-Дин торопливо опоясался подаренным поясом и вышел из тронного зала. Ему не хотелось встречаться взглядом с прекраснейшей, но и презреннейшей из женщин. Он знал, что ее взгляд будет полон не только горя и муки, не только мольбы и отчаянья, но также недоуменья и укора, что меньше всего выносил Джелал-эд-Дин.

Утром султану доложили, что и Камуш, и его жена найдены в постели мертвыми. Их лица покойны, как у мирно спящих людей. Никаких признаков насилия не обнаружено. Около постели валялся пустой флакон из-под яда. Но кто кого отравил и как было дело, для всех и навсегда останется непроницаемой тайной.

Пояс легендарного персидского царя, так неожиданно доставшийся султану, он решил украсить еще и своими камнями. Причем самый главный камень, лал, он велел переставить на середину пояса. Ювелир, когда возился с поясом, обнаружил надпись мелкими буквами. Очевидно, это было завещание царя Кей-Кавуса. Оно гласило: «Всякий, кто незаконно опояшется мной, умрет».

Ювелир сообщил о своей находке визирю. Султан приказал узнать, что можно, о судьбе предыдущих обладателей пояса и доложить. Оказалось, что этот пояс почти всегда находился в руках законных наследников трона. Если же по какой-нибудь случайности поясом перепоясывался человек, в жилах которого не было и капли благородной крови Кей-Кавуса, то предостереженье, начертанное на поясе, неминуемо исполнялось. Человек, завладевший поясом незаконным путем, вскоре погибал, после чего пояс возвращался кому-либо из законных наследников царя Кей-Кавуса.

Джелал-эд-Дин усмехнулся недоброй усмешкой. Но иначе как они сговорились запугать меня, надеясь, что я откажусь от такой драгоценной вещи. Уж не думает ли визирь, что пояс каким-нибудь образом достанется ему.

Визирь Шереф-эль-Молк, коленопреклоненно докладывавший о поясе, хорошо знал, что означает та или иная усмешка султана. Он согнулся еще ниже в своем поклоне, но все же осмелился дать совет:

— Пусть султан не опоясывает своего стана. Спрячем этот пояс в государственной кладовой. Тем самым султан останется владетелем пояса, завещание не будет нарушено и, значит, проклятье Кей-Кавуса потеряет силу.

Такая чрезмерная забота визиря о здоровье и благополучии государя еще больше насторожила Джелал-эд-Дина. Теперь он был почти уверен, что Шереф-эль-Молк и ювелир устроили заговор. Усмешка на лице султана исчезла. Он поглядел на визиря грозным, проницательным взглядом. Что означает такой взгляд, визирь тоже знал лучше кого-нибудь другого, поэтому он умолк, чтобы только слушать.

— Камуш был последним звеном длинной цепочки рода царя Кей-Кавуса. Но теперь нет и этого звена. После Камуша не осталось даже дальних родственников. Род окончил свое существование, свой длинный путь по земле. Но если кто-нибудь по своему благородству и по своему историческому долгу имеет право считать себя наследником трона и законным хозяином этой страны, то это я. Значит, я первый из всех других имею законное право опоясаться этим поясом. Хотел бы я посмотреть, исполнится ли над султаном Джелал-эд-Дином, покровителем Адарбадагана, проклятье царя Кей-Кавуса! — С этими словами султан дал знак слуге, чтобы тот приступил к опоясыванию государева стана.

— Да будет воля твоя, — шептал визирь, не поднимаясь с колен и отползая от трона.

Мохаммед-эн-Несеви внимательно читал все, что писал по его приказу грузинский поэт Торели.

Впервые он услышал о грузинах, когда войска султана вступили в Иран. У него тогда сложилось представление, что грузины — это какое-то дикое кочевое племя, обитающее на севере. Как и всякие кочевники, это племя, должно быть, не имеет ни записанной истории, ни просвещенной религии, ни книг, ни письменности вообще.

Как же был удивлен Несеви теперь, когда вдруг открылось, что история Грузии восходит к началу мира, что письменность грузин — одна из древнейших на земле, а литература обширна и богата. Грузинские цари, оказывается, вовсе не предводители кочевых племен, как представлялось Несеви, но ведут свою родословную от царя Давида, предшественника Соломона Мудрого, и во всей Передней Азии признаются таковыми, а добрая половина всех святых мест в Палестине находится в собственности грузин.

Оказывается, вот уже сто лет — во времена славных царствований Давида Строителя, Деметре, Георгия Третьего, Тамар, Лаша и Русудан — Грузия по величию и по богатству ничуть не отстает от великого Хорезма.

Торели называл многие имена философов, богословов, зодчих, чеканщиков по золоту, живописцев, поэтов, о которых не слышал Мохаммед-эн-Несеви, но имена которых знает весь просвещенный Ближний Восток и, конечно, Византия.

Особенно много Торели написал о великом поэте Грузии Шота Руставели. Он пересказывал содержание целых глав его поэмы, а некоторые места даже пытался перевести.

Несеви знал наизусть очень много стихов. Он держал в памяти все лучшие образцы восточной поэзии, и ему не было равных среди всех любителей поэзии в Хорезме. Несеви по мудрой скромности не любил этим хвастаться, но про себя гордился все же тем, что при желании может вспомнить и прочитать не меньше ста тысяч стихов.

Такой тонкий и наблюдательный знаток не мог хотя бы и по отрывкам не распознать в Шота Руставели великого поэта. Он позвал к себе Торели, горячо похвалил его за усердные труды и вдруг сделал неожиданное предложение:

— Моему сердцу, уму и слуху весьма любезны стихи главнейшего поэта Грузии Руставели. Похвальны твои попытки перевести его стихи на персидский язык. Но одному тебе не справиться с такой задачей, ибо персидский язык все же для тебя чужой. Было бы жалко, если бы такие мудрые, сладкозвучные стихи читали одни грузины, а для других народов они были бы недоступны. Я с радостью взялся бы за перевод поэмы, но я не знаю грузинского языка. Если мы возьмемся за дело вместе, если ты будешь толковать и разъяснять мне каждое слово и все его различные значения, а также символику некоторых слов, их оттенки, а я буду все это перекладывать на персидский язык, то вдвоем мы сможем перевести замечательное творение вашего поэта, которому, я убежден, суждено бессмертие в грядущих веках.

— Вы не могли дать мне поручения более приятного! Что может быть радостнее и почетнее! Я не буду спать ночей, я разъясню и растолкую вам каждое слово в отдельности, я донесу до вашего слуха особенное звучание каждого слова и их музыку, когда они соседствуют и сочетаются одно с другим. Для этого я буду читать вам поэму по-грузински и даже петь ее. Я употреблю все свои способности, приложу все усилия, чтобы облегчить ваш благородный труд. Поверьте, для меня нет и не может быть более радостного поручения.

Несеви растрогался, ему передалось волнение поэта.

— Лучше бы не читать мне историю, которую ты написал. Я считал тебя варваром и представителем варваров, этаким народным сказителем диких скотоводов. Теперь же, когда по твоим запискам я наконец узнал Грузию, я понял, что мы напали на просвещенное и прекрасное государство. Я понял, что беда обрушилась не на кочевников, не знающих своей истории, а на культурный народ, и мне стало больно за его судьбу.

Я снова вспомнил свою родину, разоренную варварами-монголами. Пожалев себя, я теперь не могу не жалеть и тебя, поэта Торели. Как поэт, ты, вероятно, острее и больнее других переживаешь унижение и оскорбление родины.

Торели закрыл глаза.

— Но крепись. Ваш поэт, которого мы собираемся переводить, сказал, что в несчастье надо крепиться. Ты должен привыкнуть к тому, с чем труднее всего свыкнуться, — к падению и, может быть, даже уничтожению родной страны. Постоянно, как я уже однажды говорил, вращается колесо судьбы. Теперь восходит солнце Хорезма, солнце его величия, наше солнце. Судьба столкнула две наши страны. Одна из них должна погибнуть — таков закон. Так установлено творцом: человек пожирает человека, зверь — зверя и птица птицу. Дерево и то не дает расти вокруг себя слабеньким молодым деревцам. Оно топит их в своей тени, заглушает и губит.

Человек угнетает другого человека, а народ угнетает народ. Побеждает, остается жить и процветать сильный, а погибает и уходит с арены жизни тот, кто слаб.

— За что же такое несчастье моей стране? Главное несчастье в том, что теперь, когда Восток закипел и огненные бури налетели на Грузию, во главе нашего народа стоит не сильный и смелый воин, не твердый и мудрый государь, но слабая, воспитанная в неге и холе женщина. Она не в состоянии укротить раздор вельмож, она не может собрать все силы Грузии в один кулак и привести их в действие против захватчиков.

— И это судьба, дорогой Турман Торели. Когда бог отказывается от какого-нибудь человека и хочет его наказать, он отнимает у него разум. Когда бог отказывается от целого народа и хочет его наказать, он сначала посылает ему робкого и безвольного венценосца.

Так же получилось и с Хорезмом. Ни в какие времена Хорезму так не нужен был решительный, сильный и смелый государь, как во времена нашествия Чингисхана. Но бог устроил так, что именно в это время, как раз к моменту нашествия, нами правил самый изнеженный, самый утонченный, но и самый безвольный венценосец из всех, которые когда-либо правили в Хорезме.

Хорезмшах Мухаммед, отец нашего доблестного Джелал-эд-Дина, не мог сравниться со стремительным, как молния, мудрым, как змея, и сильным, как орел, Чингисханом. Он не мог противостоять ему, не смог поднять весь народ и сплотить его, не смог возглавить даже те войска, которые у него были. Он безропотно покорился приговору судьбы в лице монголов, бросил на произвол судьбы богатую и могущественную страну, а сам где-то на пустынном острове, среди Каспийского моря, отдал богу смятенную душу.

Бог, наградив нас таким государем в самое роковое время, вложил победу в руки Чингисхана. Он захотел наказать нас за наши грехи, за наше маловерие и наказал.

Это он же устроил, чтобы Мухаммед завещал свое правление наиболее слабому и безвольному из своих сыновей. Несчастный хорезмшах выбрал в наследники ничтожного Оглазхана, отстранив от государственных дел и от управления народом сильного и отважного Джелал-эд-Дина. Получилось, что он погубил и себя, и сына, и государство.

Да, таков закон. Он непреложен. Сначала наше государство пало его жертвой, теперь очередь дошла до вас, ибо непрестанно вращается колесо судьбы. Вот и вам в это тяжелое, роковое для Грузии время нужен был бы, как никогда, мужественный и умный человек. Но, как нарочно, бог дал вам в царицы слабую и легкомысленную женщину. Сказано в Коране: «Горе той стране, которой правит женщина».

Теперь, когда на арене истории борются две железные силы, когда схлестнулись такие мужи, как Чингисхан и Джелал-эд-Дин, куда годится ваша царица, что хорошего от нее можно ждать?

— Осмелюсь возразить, господин мой Мохаммед Несеви. Еще совсем недавно Грузией правила милостью божьей царица Тамар, тоже женщина. Но как раз во время ее правления Грузия достигла величайшего расцвета и могущества. Это был наш золотой век.

— Ты же сам пишешь, что царица Тамар не только была нежна, женственна и красива, но в то же время она была рассудительна, разумна, мудра. Женскую нежность она сочетала в себе с мужской отвагой и волей. Но, самое главное, мир во время царицы Тамар был спокоен. Не было этой великой смуты, этого бурления народов, когда народ поднимается на народ, чтобы уничтожить его или пасть самому. Тогда не было в мире такого жестокого и могучего хищника, как Чингисхан, а также самоотверженно противостоящего ему нашего доблестного Джелал-эд-Дина. Следует помнить: ничто не повторяется в жизни народа, нельзя достичь вечного благоденствия в расчете на счастливое стечение обстоятельств или на редкое исключение.

Торели ничего не мог ответить на это, и разговор прекратился. Каждый был занят своими мыслями. После долгого молчания Мохаммед Несеви снова заговорил:

— Мне сейчас в голову пришла одна мысль. Да. По-моему, это интересная мысль. И если только султан послушает моего совета, а твои соотечественники, грузины, будут благоразумны, то ваша страна может избежать полного разгрома, опустошения и окончательного уничтожения. Сразу прекратится война, перестанет литься кровь, Джедал-эд-Дин станет еще сильнее, а жизнь Грузии войдет в мирные цветущие берега.

Торели удивленно посмотрел на своего хозяина, не понимая, что это может быть за мысль, осуществление которой принесет благо обеим воюющим сторонам.

— Царица Грузии, как я слыхал, молода и прекрасна. А наш султан, хотя и не так уж молод, но полон сил. Оба они высокого, благородного происхождения. Что, если бы султан возымел намерение жениться на вашей царице? У вашей страны появился бы умный и сильный покровитель. Вместо того чтобы воевать друг против друга, грузины и хорезмийцы соединили бы свои войска и вместе заступили бы дорогу монголам.

— Красиво сказано. Но разве мой господин не понимает, что этому не бывать?

— Но почему? Если я тихим спокойным советом подготовлю сердце султана, если у него как бы сама собой зародится мысль… Для султана невозможного нет.

— Да. Но супругом грузинской царицы может быть только христианин. Султан же не только исповедует веру Магомета, но и считает себя покровителем и защитником всех на земле магометан. Так как же он может изменить своей вере даже ради царицы Грузии?

Несеви помрачнел, нахмурился.

— Если великий благородный султан пожелает осчастливить вашу царицу, а вместе с ней и Грузию, она должна возрадоваться и, принеся молитвы единому творцу, уйти с тропы заблуждения на широкую дорогу истинной веры. Неужели она будет настолько глупа или упряма, что не перейдет в магометанство ради спасения и благополучия своего народа?

— Этого никогда не будет! — горячо и твердо сказал Торели. — Этого не может быть никогда.

Несеви удивился запальчивому неблагоразумию грузина, которого он считал рассудительным и умным.

— Но ты понимаешь, что только это и может спасти Грузию? Эта счастливая мысль пришла в голову мне. Я постараюсь ее внушить султану. Правду говоря, она должна была родиться в головах ваших правителей. Если они разумны, они должны бы умолять нашего султана, чтобы он пошел на этот шаг. И при чем тут вера царицы!

— Я думаю, что именно разумность правителей Грузии не позволит им сделать такого шага. Наш народ численно невелик. У нас нет в мире родственных племен. Мы одни. Нас, горстку христиан, окружает со всех сторон мусульманское море. Мы утонем в нем, если не твердо будем править рулем и собьемся с верного курса. Как раз наоборот, грузины заботятся об обращении в христианскую веру соседствующих с нами магометан. Как же они могут помыслить, чтобы на их христианском троне восседал царь-магометанин, а богоположенная царица христиан обратилась в магометанство?

Дело не только в одной царице. Нам пришлось бы отказаться от всего, что делает нас грузинами. Нам пришлось бы отказаться от грузинства как исторического понятия. Вслед за этим произошло бы слияние грузин с мусульманским морем и полное растворение в нем.

— Даже если так. Неужели нельзя предпочесть признание веры Магомета, к тому же единственной истинной веры на земле, истреблению и исчезновению с лица земли!

— Этого не будет никогда, мой господин. Я знаю свой народ. Грузины скорее предпочтут быть полностью уничтоженными, нежели по своей воле откажутся от Христа, от родного языка и от земли, на которой жить им завещано предками и самим богом.

Торели не разубедил Мохаммеда Несеви. Напротив, мысль о женитьбе султана и царицы Грузии занимала его все больше. В Грузию не так-то просто проникнуть полчищам врага. Вся эта страна, окруженная горами, — как бы возведенная природой крепость. Если бы даже соединенные силы султана и грузин не одолели монголов в открытом бою, в Грузии удобно было бы отсидеться и отдохнуть. Это лучше, чем метаться из конца в конец по иранским степям. Джелал-эд-Дин, потерявший свою родную землю, давно ищет удобного пристанища, и вот оно наконец нашлось.

В горах Грузии можно было бы не только отсидеться от нашествия монголов и дождаться, когда они отхлынут, там можно было бы спокойно жить до тех пор, пока они вообще не исчезнут и не рассеются по лицу земли. Грузия богата и изобильна, ее сокровища обеспечили бы Джелал-эд-Дина навсегда. Но все это было бы хорошо только в том случае, если бы воссоединение с Грузией произошло мирно, по желанию грузин, с их согласия.

Ведь Грузия еще сильна. Она может собрать новое войско, тогда кто знает, как повернется то самое колесо судьбы. Конечно, Джелал-эд-Дин их разгромит. Но даже в этом случае он не сможет завладеть их сокровищами, потому что они прячут их в неприступных скалах и там же скрываются сами. Придется все время тратить усилия, чтобы понемногу выкуривать их из гор. Это выкуривание затянется на десятилетия. А если махнуть на них рукой и оставить их в горах, то не будет уверенности, что завтра они не ударят в спину. Придется постоянно опасаться неожиданного удара, и опять не будет желанного покоя.

Грузины тоже не смогут отсиживаться в убежищах, потеряв свою страну. Так что самое лучшее для обеих сторон — мир на основе полюбовного бракосочетания царицы с султаном.

Горячность Торели, с которой он заявил, что этого не будет никогда, Несеви отнес за счет поэтичности его натуры, а не разумного взгляда на вещи.

Поражение в битве под Гарниси, должно быть, не могло не сломить духа грузин. А раз они сломлены, то должны быть рады облобызать руку победоносного султана, которую тот протянет им с желанием тишины и мира.

Обдумав свое предложение со всех сторон, секретарь явился к государю. Он вооружился всем: и блестящим красноречием, и холодными неотразимыми доводами, и той искусностью, которая одна могла задеть сердечные струны. В короткой, но энергичной речи он раскрыл перед султаном все благотворные последствия этого шага, если бы он был сделан.

Джелал-эд-Дин молча выслушал своего секретаря, поблагодарил его за верную службу и тотчас приказал ему сочинить письмо к царице Грузии Русудан.

Джелал-эд-Дин повел двойную игру. В то время как его послы с письмом скакали ко двору грузинской царицы, сам он со своей армией снялся с места и двинулся к границам Грузии.

В письме султан предлагал грузинам породниться. Он высказал сожаление о том, что затеял эту войну, что уже пролито много крови и грузинской и хорезмийской, и заверял, что больше не поднимет меча против грузин.

Письмо, если бы не достигло первой цели и не склонило бы царицу к браку, достигло бы цели второй — оно должно было ослабить бдительность грузин, вселить в их сердца беспечность и уверенность в том, что большой войны не будет и незачем напрягать силы для сбора войск и обороны страны.

Надвигаясь, как туча, на Грузию, Джелал-эд-Дин рассуждал так: если царица согласится на брак, мне ближе будет ехать к царице. Если она откажется — я быстрее смогу напасть, чтобы утвердиться в Грузии силой.

В грузинский поход султан взял и Шалву Ахалцихели. Шалва казался таким веселым, будто ехал на свадебный пир, а не на войну против своей же родины. Он то и дело клялся отомстить грузинам, громко проклинал их, грозился не оставить камня на камне во владениях Мхаргрдзели, а также и вероломной и неблагодарной царицы.

Он должен был провести армию султана в самые недоступные уголки Грузинского царства. Новоиспеченный властелин Маранда и Урмийского края давно уж был на короткой ноге с султаном. Джелал-эд-Дин полностью доверял грузинскому вельможе и возлагал на него большие надежды в предстоящей войне.

Но случилось так, что у султана открылись глаза на хитрую игру Ахалцихели, и султан вынужден был пресечь ее, пока она не зашла слишком далеко.

Письмо Джелал-эд-Дина возбудило умы грузинского правительства, взбудоражило двор царицы. Немедленно собрался дарбази.

Всех больше смутилась сама царица. Не то чтобы ей жалко было разводиться со своим мужем Могас-эд-Дином. Она и без того собиралась расторгнуть брак, и вот почему. В Тбилиси жил заложником единственный сын ширванхана, мужественный и красивый Султаншах. Царица давно полюбила статного, сильного, прекрасно воспитанного юношу. Более того, она давно заручилась согласием дарбази на развод со своим мужем, чтобы обручиться с Султаншахом, и только неожиданное нашествие хорезмийцев, да еще беременность, да еще болезнь после освобождения от бремени помешали желаемому обручению.

Теперь, когда дарбази изучает письмо Джелал-эд-Дина, все летит кувырком. Царица ломала пальцы и кусала губки. Зачем ей в мужья пожилой мужичонка, этот сморчок Джелал-эд-Дин, когда рядом живет ее возлюбленный, который подобен солнцу? Но государство переживает тяжелые времена, будет ли дарбази считаться с сердечными склонностями и с любовными мечтаниями молодой женщины? Они будут решать в пользу государства, а не в пользу царицы, они будут думать о мирных радостях целого народа, а не о любовных утехах Русудан.

Джелал-эд-Дин — победитель. Если он сам протягивает руку и желает помириться, дарбази ни за что не оттолкнет его руки. Да, вопрос решается сам собой: счастье царицы или счастье целого царства. К тому же счастье царицы скоротечно, как и ее жизнь, а у царства есть будущее, которое решается сегодня. Так рассуждала Русудан, и слезы вот уже третий день не высыхали на ее глазах. Но случилось то, чего не ожидали ни Русудан, ни даже Джелал-эд-Дин.

Русудан была права, когда думала, что от ее вынужденного брака с султаном зависит будущее страны. Однако грузинские вельможи смотрели дальше.

И раньше грузинские царицы брали в мужья царевичей сопредельных стран. Но одно дело — не имеющий своих войск и даже своей дружины безвольный и безвластный Могас-эд-Дин или добродетельный Давид Сослан, а другое дело — Джелал-эд-Дин. Разве он поступится своей властью? Разве он согласится управлять страной по указке и велению какого-то там грузинского дарбази? Даже первый муж царицы Тамар — Георгий Руси — не захотел ограничиться только ролью мужа и потянулся за скипетром, хотя у Георгия тогда не было войск.

Можно ли предполагать, что Джелал-эд-Дин, победоносный султан, располагающий бесчисленным войском, будет спрашивать советов у грузинских вельмож? Он немедленно захватит в свои руки всю власть, он и пикнуть не даст никому из царедворцев, он их сделает стремянными, он сделает с ними вообще все, что захочет, потому что он будет самовластен в грузинской стране.

Для своевольных вельмож, избалованных слабой, нерешительной царицей Русудан, отказаться от власти, от управления страной было бы очень тяжело.

Другая, более решительная часть дарбази думала еще шире и государственнее. Эти люди меньше заботились о том, произойдет ли умаление их собственной власти, они думали о народе и о Грузии в целом. Они видели в приходе Джелал-эд-Дина великое несчастье, может быть, еще большее, чем сама война. Султан придет не один, он приведет триста или четыреста тысяч воинов со своими семьями. Расселение такого количества иноземцев на грузинской земле тотчас разбавит нацию и может послужить толчком к ее вырождению. Не говоря уж о том, что султан, вероятно, потребует обращения народа в магометанскую веру. Он никогда еще не высказывал желания обратиться в христианство, зато не раз объявлял себя защитником всех мусульман. Такого человека не огрузинишь, не заставишь ходить в православный храм, не заставишь почитать обычаи и обряды Грузии. Он сам, сев на трон, омусульманит всю Грузию до последнего человека, и начнет, конечно, с царицы.

Дарбази единодушно решил посоветовать царице отвергнуть предложение Джелал-эд-Дина. С послами попрощались сухо и холодно, и они уехали, увозя отказ.

Появление Джелал-эд-Дина в Адарбадагане и его укоренение там сразу же взбудоражили соседние мусульманские страны. Султан, не успев обосноваться, первым делом отправил посольство в Иконийское и Хлатское царства. Он обещал им добрососедство, поддержку, дружбу. Во всеуслышанье Джелал-эд-Дин объявил себя покровителем всех мусульман и провозгласил, как основное дело своей жизни, защиту от неверных грузин, притесняющих и разоряющих поклонников Магомета.

Обещание укротить грузин, подрезать им крылья понравилось властителям Хлата, Иконии и Арзрума. Но все же они о своих собственных судьбах, о своих коронах и о будущем этих корон думали больше, чем о сурах Корана и о защите магометанской веры.

Еще неизвестно, какими последствиями грозит им всем то, что в Адарбадагане утвердился Джелал-эд-Дин, властолюбивый, решительный, быстрый в своих решениях, беспощадный в гневе, ищущий войн и по натуре своей не переносящий спокойной сидячей жизни и располагающий к тому же огромной армией.

Джелал-эд-Дин объявил всем, что он наследует царство отца и власть отца. Правда, из всех обширных владений Мухаммеда султану достался теперь только один этот уголок, самая далекая провинция, глухая окраина, до которой у хорезмшаха никогда не доходили руки. Поэтому каждый понимал, что вряд ли султан ограничится одним Адарбадаганом. Утерянные обширные владения он постарается возместить за счет новых завоеваний. А что же завоевывать, если не страны, соседствующие с Адарбадаганом? А если так, то в первую очередь это будут Икония и Хлат, тогда их властителям придется разделить участь атабека Узбега.

Чтобы обезопасить себя от возможного нашествия Джелал-эд-Дина, все мусульманские страны, простирающиеся в общей сложности до самого Египта, начали тайные переговоры друг с другом. По общему решению они начали приготовляться к войне. При этом вели себя так, будто султан Джелал-эд-Дин спаситель и благодетель, то и дело посылали ему караваны с подарками и послов. Но и послы и дароносители имели одну главную цель — разузнать намерения Джелал-эд-Дина относительно своих ближайших единоверных соседей.

Когда султан стоял лагерем у Аракса, к нему пожаловала в гости хлатская царица Тамта. Она явилась с большой свитой и караваном, в котором верблюды гнулись под тяжестью царских даров.

Но не только одними подарками рассчитывала действовать царица Хлата. Она понимала, что у султана немало своих сокровищ, и если его жестокое мужское сердце — крепость, то подарки — плохие войска.

Больше чем на золото и драгоценные камни, царица рассчитывала на свою особенную, обольстительную красоту. Пока еще не было крепости, которую она хотела бы взять и не взяла при помощи этого безотказного оружия. Попадались хладнокровные, твердокаменные мужчины, но и они сдавались в конце концов в розовый плен на милость столь искусной победительницы.

Тамта, как известно, была дочерью грузинского царедворца. Поэтому ее волновала не столько судьба Хлата — ее второй родины, сколько судьбы горячо любимой, незабываемой Грузии. Переговоры о судьбах Грузии, о возможном мире с ней входили в расчеты царицы Тамты. Была и еще одна тайная цель. Царица хотела напасть на следы своего первого, еще до замужества, еще до Хлата, возлюбленного, доблестного Шалвы Ахалцихели, который, по слухам, томится в плену у Джелал-эд-Дина. У нее было твердое намерение выручить Шалву Ахалцихели во что бы то ни стало.

Джелал-эд-Дин выехал навстречу царице и встретил ее далеко от лагеря. Увидев Тамту, он смутился. Он слышал о ее красоте, но все же не предполагал, что она столь прекрасна.

В этот же день он устроил в честь царицы великий пир. Царица сидела рядом с султаном, он сам подавал ей кушанья и напитки. Царица вела себя с редким достоинством. Она говорила с султаном как с равным и проявляла учтивость, изысканность речи и мыслей, утонченность в понимании мыслей и поведения Джелал-эд-Дина. Не забывала она и улыбаться время от времени, хотя нужно сказать, что на этот раз она дарила свои улыбки более сдержанно и осмотрительно.

На другой день Тамта пригласила султана в свой шатер на ответный ужин. Бесстрашный и жестокосердый султан не узнавал сам себя. Он, повидавший на своем веку бесчисленное множество женщин, в том числе и цариц, чувствовал в себе какую-то странную робость, он смотрел на лицо Тамты как на нечто божественное, что можно только созерцать издали, но что нельзя осквернять прикосновением и даже черными мыслями. Тамта была так близко, что можно было дотронуться рукой, и в то же время она была страшно далека, отдаленна, будто стояла на недоступной для смертного высоте.

Он понимал, что это идет от совершенного воспитания царицы, от ее искусства держать себя и строить свои отношения с людьми, но не мог преодолеть расстояния, установленного ею, и довольствовался тем, что сидит рядом.

Тамта как будто нарочно ничего не говорила о государственных делах. Она умела поддерживать беседу так, что беседа не прерывалась ни на минуту, но и течение ее направляла сама Тамта. Постепенно у Джелал-эд-Дина создалось впечатление, что у царицы вовсе нет государственных интересов, что она приехала поразвлечься, познакомиться с султаном и, может быть, если удастся, завоевать его сердце.

Тамта отпустила своих людей. Султану невольно пришлось сделать то же самое. И вот они остались в шатре одни. Если у нее и есть ко мне какие-нибудь интересы, то она заговорит о них в эту минуту. Более удачного момента не будет. Но царица по-прежнему оставалась беспечной собеседницей, как будто ничто практическое, суетное не касалось ее. Речь ее, в сочетании с взглядом, странно одурманивала султана, он пьянел от каких-то смутных, неуловимых намеков, а душу охватывало сладким желанием самозабвения.

Но удивительнее всего было то, что, несмотря на столь интимное уединение в шатре и на столь обольстительное лепетание царицы, расстояние между ней и султаном не уменьшалось. Чем дольше они сидели, чем больше говорила Тамта, чем ближе она наклонялась в сторону собеседника в пылу беседы, тем дальше и недоступнее она становилась.

Султан почувствовал, что он никогда не осмелится прикоснуться к этой прекрасной, но странной женщине. Он внезапно поднялся, пожелал хозяйке шатра спокойной ночи и решительно вышел.

В поход на Грузию Джелал-эд-Дин, как известно, взял и Шалву Ахалцихели.

Шалва был опытный полководец. Этот опыт ему теперь пригодился. Он внимательно приглядывался ко всему, что делалось в войсках Джелал-эд-Дина, и вскоре понял, что султан не доверяет полностью ни одному человеку в своем стане и что замысел напасть на Грузию всячески маскируется. Видимо, султан все еще опасается грузин, если рассчитывает на внезапное вторжение в сердцевинные земли Грузинского царства и на молниеносный штурм грузинской столицы — Тбилиси. Только так надеется султан окончательно сломить сопротивление грузин, окончательно разгромить их, чтобы больше они не поднялись.