Даже в какой-то момент проскальзывает словцо, заставившее меня вздрогнуть: ковалевщина.
Ну и вопросики, соответствующие отношению: если это так, на время, пущай себе, мало ли кого приближали к трону, а потом, опомнясь, гнали поганой метлой. Ну а если всерьез, то где же в моем списке господа министры, где прокуратура, суды, милиция… Где чины, которые…
Некоторые из вершителей выражаются ясней:
– А что ваши писатели, или как их… В юридистике-то понимают?
Вскоре это проявится в заявлении одного из главных милиционеров страны, мы-то, мол, не лезем судить Первый концерт Чайковского, а эти, от искусства, да со своим свиным рылом, да в наш, то есть в их, огород!
Или наотмашь, не без угрозы:
– Смотрите, смотрите… Потом захотите поговорить с Ериным,
Лебедевым, Степанковым, да поздно будет… Не придут!
Даже у сочувствующих те же заблуждения: состав, конечно, авторитетный, но сможет ли на профессиональном уровне решать? Как будто милосердие – привилегия правоведов, а не просто порядочных людей.
Да один Лев Разгон, которому за восемьдесят и который четвертую часть из них отсидел, все их законы на своем горбе вынес и закончил высшие юридические академии в лагерях… На лесоповале.
Но Ковалев свое долдонит.
– Ты их не слушай, – бурчит, насупясь, и, как всегда, на ходу, очечки болтаются на носу. – Нет таких академий, где бы учили милосердию. Юристов-то у нас, любых… пруд пруди… А вот тех, кто умеет жалеть…
В поисках выхода из тупика забредаю снова в кабинет Шахрая, теперь это совсем другой кабинет, на Ильинке, в бывшем идеологическом доме на шестом этаже. Вроде бы последним, среди правоверных марксистов, восседал здесь некий Полозков.
Шахраю я сказал по телефону так:
– Никто решать не хочет… А заключенные ждут…
Специально упомянул про заключенных, мне казалось, что этот довод способен пробить любого.
– Ну, зайдите, – чуть помешкав, говорит Шахрай. – И списочек ваш захватите…
В предбаннике, как и прежде, полно людей, и даже больше, чем прежде. Выходит он сам, подает руку: “Пойдемте”.
– Но тут еще к вам женщина…
Женщина, странное создание, без форм и без возраста. Некогда была доверенным лицом Президента в каком-то городке, теперь в награду за верность поставили чем-то руководить. С каменным лицом проходит в кабинет и застревает там на полчаса. Выходит с тем же каменным лицом и, никого не замечая, удаляется… Теперь иду я.
Шахрай внимательно выслушивает, лицо спокойное, усталое.
Пробегает глазами список будущей комиссии, вопрошает:
– Тут одни противники смертной казни? А- сторонники где?
Я уже привычно отвечаю, в том духе, что желающих казнить у нас и так много. Хочется добавить: “а не желающих… по пальцам пересчитать можно”.
Он раздумывает, поскребывая черный густой ус и упираясь глазами в список.
– Вот, что, – решает. – Сходите к Бурбулису… Я ему позвоню. Пусть тоже завизирует… Ладно?
Он берет трубку: на столе “кремлевка”-один,
“кремлевка”-два… Так они, кажется, называются.
– Геннадий, сейчас к тебе подойдет…
Но к Бурбулису, несмотря на звонок, не пробиться: прихожу и, отсидев, ухожу ни с чем. Наконец его помощник, он же оказывается моим читателем, в какой-то день вылавливает меня в приемной, где толпятся в ожидании министры, а у “самого” сейчас иностранная делегация- финны, и провожает боковым коридором в комнатенку, которая оказывается за спиной у кабинета, видимо для отдыха, но имеет отдельный выход. А значит, и вход. Для таких блатных, как я.
– Геннадий Эдуардович сюда придет, как только закончится прием… – торопливо произносит помощник и исчезает.
Вот, дожили, к Бурбулису – по блату!
Посмеиваюсь над собой, но присесть на диванчик не решаюсь, торчу посреди кабинетика, рассматриваю зимний пейзаж на картине, и вдруг осеняет меня простая мысль.
Господи, думаю, на хрена мне вся эта карусель? Кабинеты, кабинеты, кабинеты… Сидел бы я сейчас в Дубултах или в
Переделкине, глядел бы на зимний пейзаж в натуре и писал бы свою книгу… И никогда в жизни никого бы ни о чем не просил. Особенно кто выше тебя…
Такая меня тоска взяла, аж горло свело.
Бежал бы стремглав из этого кабинета и никогда не вернулся… Да вдруг хозяин нагрянул. Худощав, чуть бледен, напряженный взгляд, короткая улыбка: “Простите, был занят.
Так что у вас…” Последнее чуть ли не со вздохом.
И как он, бедненький, тут управляется, вдруг подумалось, тоже как сквозь колючки, небось…
Но сразу же отмечаю: глазки умные, втыкаются в меня, изучают с интересом, желая понять. А я протягиваю пресловутый список.
Он, просмотрев его, спрашивает: “Ну а я при чем?” Видимо, воспринимает мою ситуацию как просительную, раз прислали, значит, что-то не так. Заглянул на оборот, чтобы убедиться в чьих-то, до него, подписях.
Оборотная сторона она как раз и есть главная: там завизировано теми, кто читал. И от этих виз зависит судьба документа. Насколько я понимаю, визы Шахрая еще нет.
– А какие замечания у Шахрая? – И уперся в меня острыми глазками. По-видимому, отношения тут, наверху, не так просты.
– В списке не представлены правоохранительные органы, – мгновенно отзывается вместо меня помощник.
– А правда, почему их нет?
Я торопливо бормочу про их милицейское дело, которое сделано: кого надо поймали, посадили, а теперь нужны люди другие… Ну, гуманисты, что ли…
– Гуманисты, – живо возражает Бурбулис. – Ясно, что список составлен по этому принципу. Но ведь кто-то должен профессионально разбираться?
Были, были в списке профессионалы – один генерал МВД… Но времени в обрез, чтобы начинать спорить. Да и помощник из-за спины что-то подбрасывает по поводу специалистов, которых маловато! Хоть бы помолчал, что ли. Я ведь ему и книжку свою подарил…
А Бурбулис не отстает, острым носом водит по бумаге, нудит:
– Надо бы вам еще подумать… Как следует… Кто помогал составлять список?
Я называю Кононова, потом, подумав, Ковалева. Хотя Ковалев тут ни при чем.
Время останавливается: он заново перечитывает список, но так долго, что кажется, не читает, а спит. Наконец решается: берет со стола шариковый карандаш, самый обыкновенный, ученический, синий, и, помедлив, чуть ли не задевая острым носом бумагу, ставит столь нужную мне закорючку.
Я уже догадываюсь, что для Президента она может оказаться решающей: хитроумный Шахрай знал, куда меня посылать!
Беру осторожно в руки листок и ощущаю: часы вновь пошли. А он, чуть привстав и почти простившись со мной, вдруг выдергивает драгоценный листок из моих рук и, тыча в него пальцем, наставляет:
– Ясно, что список составлен с тенденцией… Но вам и работать!
Выпроваживают меня уже через общую дверь, и на выходе попадаю я в громкоговорящую толпу, все при галстуках и с портфелями… Министры!
В кинофильме моей юности “Весна” статистам, изображающим послов и сановников, сплошь в орденах и лентах, режиссер развязно кричит: “Ребята, заходи!”
Но здесь все по правде, и министры настоящие, и помощник деликатно попросил их войти. Мелькнула зловредная мыслишка, что подвезло мне, самих министров опередил.
Но крошечное везение не убавило смутного чувства тревоги и собственной неполноценности. Когда вернулся домой, сгоряча даже накатал Бурбулису письмо, пытаясь что-то очень важное и несказанное объяснить. Лучшие-то доводы всегда приходят на лестнице… Даже если она ведет вниз.
Но подумал и отсылать не стал. Получалось, что в чем-то перед ним оправдываюсь. А я еще ни в чем не провинился.
В одном виноват: влез в эту историю.
Но уже и до меня начало доходить, что у нас появился исторический шанс быть первыми на Руси жалельщиками и мы не можем его не использовать. Пусть нам отпущено короткое время… Пока длится эта заварушка…
Часы-то идут.
Но и вершители, кажется, опомнились. И на последнем этапе мучительных хождений я уже и не продирался, а бился, как воробей, залетевший в чужое помещение, бьется насмерть о стекло.
Нет, железных стен не было. Была мягкая обволакивающая тина, делающая между тем любое проникновение наверх, особенно к самому, который и должен сказать главное слово, – невозможным.
Я барахтался, как в болоте, и чувствовал, что тону. Но было подспудное ощущение: где-то, с помощью телефонных звонков, опережая мое появление, формируют об мне особое мнение.
Разумеется, негативное.
Обо мне и о будущей Комисии, само собой.
Какое уж там- по Кононову- еженедельное посещение Президента!
Кстати, как раз в это время по “Свободе” передали статью, которая называлась: “Номенклатурное подполье берет власть над Ельциным”. А в одной газете в то же время прозвучало: “К тому же в Администрации Президента образовалось скопление бывших сотрудников ЦК КПСС, которые, по сути, контролируют прохождение правительственных документов и личную информацию для Президента…”
Что ж, я смог лично почувствовать это подполье на себе. Но если бы я знал, каково мне будет с ним в дальнейшем.
И снова в отчаянии, может, не столько из принципа, сколько из настырности, бросаюсь к Шахраю, чтобы высказать ему все, что я испытал. Терять-то уже вроде нечего. Хотя…
Заключенные ведь и правда ждут.
Он молча, без вопросов, не предлагая мне садиться, забирает мой список и спокойно говорит: “Потерпите несколько деньков, может, удастся…”
Что удастся и с кем, понятно.
Потом-то я узнал, что он отнес список лично Борису
Николаевичу, ибо у него был свой явочный час… Кажется, раз в неделю.
А в первых числах марта желтеньким нестандартным ключиком мне отворили двери в кабинет, это оказалось через стенку от
Шахрая.
– Заходите… Будьте как дома…
Как дома?
Не вошел, а как бы вдвинул себя в казенное помещение.
Стандартный предбанник. Направо кабинет небольшой, видать для помощника, налево огромная зала, без самоката не объедешь, и почти от дверей уходящий в безразмерное пространство, будто взлетная полоса, стол для заседаний и второй стол поменьше. Пустые сероватые стены, несколько гвоздиков от картин или карт, зеленая дорожка, множество тоже с зеленой обивкой стульев…
– Это… Зал?
Мой дрогнувший голос утонул в глубинах помещения.
– Нет, это место, где вы будете работать. Здесь работал прежде Пуго… Комитет Партийного Контроля… КПКа.
Нужно было что-то произнести. И я произнес слова Михаила
Светлова: “И зачем бедному еврею такой дворец!”
Правда, его слова относились к близкой женщине… Но я искренне недоумевал по поводу размера кабинета. Зажав злополучный ключик в кулаке, я решился шагнуть и обнаружил, что все взаправду: и стол буквой “Т”, и традиционная зеленая лампа, и перекидной календарик, и корзиночка для бумаг… И масса телефонов. Я долго в них путался.
Первый кабинет в моей жизни… Да в соседстве с Кремлем.
Но, видать, Всевышнему понадобилось и такое мне испытание.
Все остальные, кажется, уже перенес…
Что же касается самочувствия, странного с самого начала, оно было не только от робости или непривычки, но и секретарша моя, которая скоро появится, будет неуютно себя тут ощущать, жаловаться на какие-то шумы и тяжкую атмосферу… Слишком, наверное, много слышали и впитали эти стены, поскольку тут вершилась высшая партийная казнь.
Так я подумал и вскоре попросил священника отца Александра освятить кабинет, что он и сделал. Принес свое одеяние, прочитал молитву, побрызгал на углы и стены, выметая нечистый дух, а мы, все члены Комиссии, выстроились вдоль стены, вдруг почувствовав необыкновенность происходящего.
А мой приятель Михаил Федотов, в ту пору министр печати, оглядев опытным глазом кабинет, заметил, что сюда бы на стены, пока что голые, развесить картины соответствующего содержания… “Утро стрелецкой казни”, к примеру, “Боярыню
Морозову”…
Я согласился. Но сделал по-своему, и со временем здесь возникла галерея детских рисунков. Даже окаменевшие от бесконечных кровавых дел сердца некоторых членов нашей
Комиссии смягчались при виде их.
Так вот, я шагнул в двери необъятного кабинета, в котором, при желании, мог бы разместиться среднего размера детский сад.
Опустился на ближайший ко мне стул.
Надо было сообразить, на каком же свете я нахожусь.
Дело Кравченко (зеленая папка)
Поразмыслив, через какой-то срок я решительно попросил секретаря, – пока еще не моего секретаря, мой появится чуть позже, – принести мне папки с делами казненных… “Тех казненных, – уточнил я, – по отношению к которым совершена ошибка…”
– Судебная? Ошибка?
– Ну да. Судебная… Их, кстати, много?
– Сейчас посмотрим… Мы и сами не знаем, сколько их, никто же никогда не спрашивал…
– Ну а я прошу.
Папки на смертников – зеленого цвета, на жиденькой обложечке так и обозначено: “Осужденные к смертной казни”. Но сами-то дела в архиве хранятся в прочных папках желтого картона с красной огромной буквой “Р” посредине.
Я по наивности даже поинтересовался, а что может обозначать эта красная буква “Р”? Не верилось, что догадка моя верна.
Но мне так же просто отвечали, что обозначает она:
“РАССТРЕЛ”, а больше ничего.
– “Р”- это расстрел? – переспросил я недоверчиво.
– Ну а что еще?
– Это чтобы не перепутать?Да?
– Перепутать невозможно, – отвечали. – Но так всегда было.
Эти папки с давних времен.
Открываю…
Александр Петрович Кравченко, 1953 года рождения, отец колхозник, мать – уборщица. Арестован в 1982 году по обвинению в изнасиловании и убийстве девятилетней Лены Закотновой.
В деле об этом написано так:
“22 декабря около 18 часов вечера Кравченко, находясь в нетрезвом состоянии, около трамвайной остановки встретил малолетнюю Лену Закотнову, возвращавшуюся из школы, затащил ее в безлюдное место на берег реки Грушевка, где сжал ей горло руками и держал до тех пор, пока она не перестала сопротивляться; завязал ей глаза шарфом и изнасиловал в обычной и извращенной формах, затем нанес ей три ножевых ранения в живот и бросил труп в реку… Труп был обнаружен под пешеходным мостом, на нем в числе другой одежды было красное пальто с капюшоном и комбинированные войлочные сапоги… Чтобы скрыть следы преступления, Кравченко забросил в речку и нож, после чего вымыл руки, привел в порядок одежду и ушел домой. Потом он вернулся, вспомнив о портфеле, и тоже выбросил в речку недалеко от своего дома…
Дома его ждала жена Галина и подруга жены Гусакова.
Кравченко вину свою в содеянном не признал и показал, что 22 декабря в 18 часов 15 минут пришел с работы и после этого никуда не выходил. На предварительном следствии вину он признал под влиянием незаконных методов работников милиции…”
Что это за методы, мы сегодня уже знаем: с ним в камеру был посажен уголовник, который каждый день его избивал. Были применены “методы” к его жене и ее подруге. Им пригрозили тюрьмой и расправой над детьми. Обе после этого дали показания, что вернулся Кравченко домой не в 18 часов, а в 19-30.
Показания на предварительном следствии суд признал достоверными, поскольку они соответствовали всей совокупности собранных по делу доказательств: и сперма, происхождение которой от Кравченко не исключалось, и кровь на свитере обвиняемого, сходная с группой крови убитой, и частицы растений, обнаруженные на его одежде, были, по мнению судебно-биологической экспертизы, однородны с растениями на месте преступления…
Вот тут и задумаешься о том, что всегда можно свести все доказательства воедино, если это кому-то хочется. Но что же делать тогда с другими делами, в которых мы прочтем об убийце и о группе крови и других совпадениях… Не шевельнется ли в душе червячок сомнения: а вдруг и здесь – ошибка! Ведь тогда…
Я делаю первое для себя и невозможное для сознания открытие… Тогда… любой человек, кто бы он ни был, может пойти на эшафот невиновным. И я… И вы… И кто-то иной…
Председатель областного суда (фамилию не стану называть, он не лучше и не хуже других) впоследствии будет утверждать, что сомнений в виновности Кравченко у него тогда не было, и по совокупности преступлений Ростовским судом он был приговорен к смертной казни. Ему было двадцать девять лет.
Ходатайство Кравченко написано аккуратно синими чернилами, и почерк у него почти детский, очень старательный.
“… Всеми возможными средствами от меня добивались признания в преступлении, которого я не совершал… Был бы труп, можно найти любого, кто не сможет доказать своего алиби… В данном случае это было сделано со мной… Я не прошу у Вас помилования за то преступление, которого не совершал, а хочу, чтобы Вы, высшая инстанция, более тщательно просмотрели дело и решили мою судьбу и также жизнь…”
Эти слова будут многие годы звучать в моих ушах, ибо он лучше, чем его образованные оппоненты, разобрался в юридических тонкостях нашей судебной практики.
“… Я все равно, даже перед лицом смерти, буду знать и говорить, что я не виновен в этом преступлении, пусть легче станет тому, кто вел следствие и не сумел найти настоящего преступника, пустив пыль в глаза общественности… Я не такой уж социально опасный элемент, каким меня разрисовали…”
Это не только крик беззащитного человека, это его обвинение всем нам уже практически оттуда. Он уже понял, когда писал это, последнее, письмо, что пыль в глаза общественности удалось пустить, но для этого было необходимо уничтожить человека. И его уничтожили. А безымянные расстрельщики, наверное, твердо верили, что это, приведенное мной, письмо не прочтет и не услышит никто…
Как, наверное, многие из других дел, других писем, что были до меня.
Последней на этом ходатайстве стоит подпись тогдашнего
Председателя Верховного Совета. По совместительству он еще и руководил помилованием.
Впрочем, можно предположить, что сам он вряд ли читал обращение смертника. Читал, как водится, кто-нибудь из помощников, и он же от имени верховной власти вывел последнее решение: “Учитывая, что Кравченко совершил изнасилование и убийство малолетней… ходатайство отклонить. М. Яснов”.
И вот она, вершина человеческой несправедливости, последняя строчка в деле:
“Приговор в отношении Кравченко Александра Петровича приведен в исполнение 5 июля 1983 г. Прокурор РСФСР государственный советник юстиции I класса Б. В. Кравцов”.
А в девяносто первом году следователь бригады прокуратуры специально посетил украинское село Разумовка и сообщил матери Кравченко Марии Степановне, что приговор в отношении ее сына отменен.
– А сам-то он где?- спросила бедная мать.
Что могли ей на это ответить?
Могли бы, если бы захотели, рассказать о ростовском маньяке
Чикатило, убийство Лены было первым его преступлением.
Осуждение невиновного Кравченко практически развязало ему руки. Если бы не это, не было бы стольких бед для других, череды ужасов, которую испытали многие и многие, потеряв своих детей и жен в течение десяти лет.
Более пятидесяти жертв, в основном детей и подростков, стоит за одним невинно убиенным.
Такова цена равнодушия и несправедливости.
Но вот какой эпизод возникает из жизни Кравченко, о котором я не могу не упомянуть: был у него грех в детстве, в 14 лет, раскопал он гроб покойника на кладбище, за что отец понес материальную ответственность, заплатив штраф 30 рублей.
В американской школе молоденькая, наивная учительница пытается внушать детям истины добра… Это из кинофильма, снятого по знаменитому роману. Где-то в финале на лестнице с односторонним движением – вниз (есть, оказывается, такие лестницы), что-то перепутав, пытается она пройти-пробиться вверх, сквозь мощное движение своих учеников, которые буквально валятся ей на голову, и она в беспамятстве мучительно продирается через них, против общего течения.
Сцена символическая, ибо все ее попытки научить детей благородству и честности заканчиваются трагической неудачей.
Фильм и сама книга так и назывались: “Вверх по лестнице, ведущей вниз”.
Каждый раз я вспоминаю ту учительницу, когда думаю о наших судорожных попытках идти против движения, направленного вниз, в пропасть.
Вся наша работа по помилованию представляется мне такой же безнадежной попыткой подняться по лестнице, которая на самом деле ведет вниз.
Крошечная кучка в полтора десятка человек, как водится, в безнадежной и вечной попытке служить своему народу. Может прийти на память и другое: попытки вычерпывать воду ложкой из океана. А с другой стороны, сам народ, общество, Россия, не желающие знать ни о каком милосердии, а лишь о том, чтобы унизить, посадить, ужесточить…
Казнить…
ЗОНА ВТОРАЯ. БЫТОВУХА
Занимательная математика
Так называлась книжка моего детства, дивная книжка
Перельмана, в которой при помощи цифр доказывались самые невероятные вещи. Ну, такие, например, что полуживой человек и полумертвый обозначают как бы одно и то же. Математически это выглядело бы так:** 0, 5 живого человека = 0, 5 мертвого человека.** Цифры (по 0,5), понятно, сокращаются, и в результате:
живой человек = мертвому человеку.
Наша математика примерно о том же, о живых, которые потом становятся неживыми, только цифирки у нас не столь абстрактные, а вполне реальные.
Ну, например, известно, что в России всегда преобладали убийства бытовые, и еще недавно, скажем десять лет назад, в криминальной статистике они занимали первое место, около сорока процентов. В то время как убийства при разбойном нападении, или при изнасиловании, или из хулиганских побуждений в совокупности едва достигали двух процентов.
Такими, думаю, остаются и поныне.
Как говаривал один мой знакомый: “Правительства приходят и уходят, а краны все равно текут…” При этом добавлял:
“Соседи страдают от соседей, и все обречены”, имея в виду бытовые проблемы, которые в России становятся чаще всего и проблемами уголовными.
Бунин писал: “Уголовная антропология выделяет преступников случайных: это то, что называется “обыкновенные люди”, случайно оскорбленные жизнью и случайно совершившие преступление; и они никогда не бывают рецидивистами, они чужды антисоциальных инстинктов… Совершенно другие преступники “инстинктивные”, преступники душевно-больного склада. Эти всегда дети, как животные, и главный их признак, коренная черта – жажда разрушения, антисоциальность… В мирное время мы как-то забываем, что мир кишит этими выродками, атавистическими натурами, огромное количество их сидит по тюрьмам, по желтым домам. Но вот наступит время
(вроде нашей перестройки. – А. П. ), когда “державный народ” восторжествовал… Двери тюрем и желтых домов распахиваются настежь, жгутся архивы сыскных отделений – начинается вакханалия… Русская вакханалия превзошла, как известно, все, до нее бывшее, и весьма изумила и огорчила даже тех, кто звал на Стенькин утес послушать то, что “думал
Степан”… Степан был “прирожденный преступник”, по выражению уголовной антропологии…”
Но вот бытовуха как бы стала отступать (25%), хотя по делам, которые мы рассматриваем, это не очень заметно. На передний план выплыли убийства “заказ-ные”, которые специалисты именуют “убийством за вознаграждение”. Этакий вариант уничтожения человека.
Но вот странность, о которой население не догадывается, а представители МВД предпочитают не упоминать: среди тысячи и более смертников, дела которых мы за эти годы рассмотрели, нет ни одного профессионального убийцы, лишь та самая бытовуха, да хулиганы, да насильники… Ну и сексуальные маньяки, которых можно пересчитать по пальцам, зато наша пресса, охочая до жареного, так их разукрашивает, что они выглядят чуть ли не героями, может показаться, будто их сотни.
И получается, что смертными казнями всяких бытовых разбойничков наши доблестные милиционеры прикрывают настоящую преступность, от которой мы сегодня страдаем.
Такой занимательной математике позавидовал бы сам Перельман.
Да вот, посудите сами…
Пили двое
(голубая папка)
“… Пили двое… В течение вечера и ночи они поспорили и подрались. Один ударил другого кухонным ножом в грудь и убил…”
Этим начинаются сотни, если не тысячи уголовных дел. Они похожи так, что можно составить одно “типовое дело” и в пропуски вставлять недостающие детали.
Кто пьет? Да практически все. Муж с женой, брат с братом, сын с отцом и т. д.
Если учесть социальный уровень, то обычно это сантехники, ремонтники, дояры, чабаны и пастухи (обычно многодетные).
Много кочегаров, сторожей, трактористов, грузчиков, водителей. Особенно почему-то много железнодорожников. И конечно, большое количество бомжей и пенсионеров.
Возникает некий обобщающий образ старика, ровесника советской власти, ею обработанного, обделенного, выпотрошенного на великих стройках коммунизма и с кучей болезней выкинутого теперь за ненадобностью.
Образование обычно низкое: три-четыре класса, живет бедно, много пьет, бездуховен, но агрессивен… в любой склоке порывается кого-нибудь прибить: соседа, жену, собственное чадо, которое раздражает.
Дают им сроки не более трех-четырех лет, но что ждет их за воротами тюрьмы, обезумевших от этой непонятной им жизни?!
Где пьют?
Везде. Дома, на работе само собой, в дороге, в поле, в лесу, на берегу реки или озера, на вокзале, в машине, в магазине…
Что пьют?
Все, что возможно. Перечислять нет смысла, все равно список будет не полон. Удивляет лишь необыкновенная живучесть, стойкость организма ко всяким кислотам и растворителям, которые легко плавят и камень, и стекло, и любой металл, но не могут побороть нутро российского алкоголика.
Ну вот, для примера: “Двое рабочих потребляли на своем рабочем месте клей БФ…”
Или: “Удалившись на дачу, Круглов с возлюбленной пили всю ночь стеклоочиститель…”
Или: “Свежухин и Борисова в подсобке кочегарки распивали жидкое средство для уничтожения клопов…”
Одному алкашу с целью убийства дали выпить ядовитую смесь водки с дихлорэтаном, но это на него не подействовало, и его
“… пришлось задушить…”.
Какова продолжительность пьянки?
Диапазон обширен, но обычно ограничивается одним днем
(понятно, рабочим) или одной ночью. Но бывают исключения.
Пенсионер, купив на всю пенсию двадцать пять бутылок вина, пил со знакомой неделю и лишь потом ее прибил. А прибил за то, что она успела потребить из тех двадцати пяти бутылок больше, чем он сам.
Из-за чего же ссорятся?
Причин миллион. Кто-то кому-то не долил, или перелил, или предложил выпить, а тот отказался…
Этого, кстати, вполне достаточно для убийства.
В одном деле значится: “…Пассажир… угрожая ножом, заставлял другого пить с ним водку в туалете поезда…”
Говорят, что в России пьют “одним духом”, по возможности на двоих, на троих, и открытая бутылка должна быть выпита до дна. Отказаться выпить или не допить в компании равносильно оскорблению тех, с кем пьешь. Зато согрешить во время пьянки, врезать кому-то, пырнуть ножичком не считается предосудительным.
В народе. Но не в суде.
Пили двое… Некий Герасимов пятидесяти лет и его приятель, а когда тот отказался продолжать пить, встал и пошел,
Герасимов, обидевшись, нанес ему удар ножом в спину, но лишь тяжело поранил, после чего допил стакан и повез приятеля в больницу…
Такая вот она, загадочная у русского человека душа. Но правда, кто-то однажды на Комиссии к этой фразе добавил: “и тело”.
По этому же поводу писатель Юрий Давыдов однажды заметил:
“Чаще всего слышишь о цене на колбасу, почти бесплатное приложение к поллитровочке… О цене на жизнь умалчивают…”
Пили двое, один стал жаловаться на жизнь, другой его из сочувствия погладил. Первому это не понравилось, он взял мелкокалиберку и застрелил жалельщика.
Но чаще даже так: “Сидели, пили в колбасном цехе, вдруг
Кузьмичев без видимых причин ударил Шипкова… И убил”.
Вот это – “без видимых причин” – в той или иной форме присутствует во множестве дел.
Чем убивают?
Да чем хочешь. Что под руку попадет. Кухонным ножом или той же бутылкой, топором, сапогом, бельевой веревкой, утюгом, мясорубкой, гвоздодером, кочергой, поленом (часто!), почему-то антенной, ремнем, зубилом, отверткой (это почти холодное оружие), собачьим поводком, крышкой от унитаза и так далее.
Встречаются весьма экзотичные орудия убийства, такие, как нунчаки, пика и даже булава! Кстати, милиция долго ломала голову, но решила приравнять булаву к холодному оружию.
Все это позволило одному исследователю преступного мира определить, что культура убийства в России довольна низка!
Но наступит война в Чечне, и мы поднимемся в деле убийств до уровня ракет с их “точечными ударами”… Если только называть “точками” населенные пункты, поселки и города, которые выглядят точками лишь на карте, а когда их бомбят, превращаются в свалку бетонной крошки, под которой похоронены люди. Это ли не культура убийства!
В упомянутой мной книге Н. Евреинова приведены стихи, написанные в 1863 году и посвященные драке:
“… От размашистой натуры не сидится нам: есть меж нами самодуры с страстью к кулакам. Все они чинят расправу собственным судом. Кто пришелся не по нраву, учат кулаком…”
Автор книги утверждает, что “…кнут, правеж, батоги и другие орудия истязания пришли к нам от азиатских народов.
Русским вообще в те времена (12-13 века. – А. П. ) совершенно чужды были телесные наказания…”. Очень сомнительно это, тем более в сноске указывается, что византийские и немецкие историки неоднократно упоминают о необычайных зверствах славян на войне. Можно подумать, что в домашних условиях эти люди вели себя иначе!
В тех же стихах вообще про наш быт:
“Поговорку не напрасно выдумал народ Кого кто полюбит страстно, тот того и бьет. И выходит, что, по мненью всех вступивших в брак, Нежной страсти выраженье наш родной кулак…”
Конечно только кулак. А разнообразие бытовых предметов у нас
– для убийства.
Очень себя оправдывает, например, дешевый целлофановый пакетик, когда нужно кого-нибудь мучительно задушить. А совсем недавно, во время обсуждения, мы вдруг узнали, что двое убивали друг друга вафельницей, хрустальной вазой и хрустальной пепельницей, из чего смогли справедливо заключить, что уровень жизни у нас прилично-таки вырос.
Во всяком случае, наши женщины на заседании, а их у нас двое, воскликнули, что лично у них в хозяйстве вафельниц и хрустальных пепельниц пока что нет.
А недавно прочитали про убийство с помощью… домашней тапочки! Хотелось воскликнуть: какая мягкая смерть.
Частенько, не затрудняя себя поисками орудия убийства, наши подопечные бьют друг друга не только руками, но и ногами, а для большего эффекта валят жертву на пол, а потом прыгают на нее, скажем, с кровати. Очень даже помогает.
Прыганье на теле (на живом, разумеется) становится на нашей спортивной родине чуть ли не популярным видом легкой атлетики. Ее всячески разнообразят: прыгают с дивана, с кровати, со стула… на грудь, на голову, на лицо.
Любят у нас сбрасывать с балкона, особенно с верхних этажей.
Ну а с тракторами, с техникой, которая предназначена для доброй работы, происходят странные вещи, они становятся самыми современными и удобными предметами для убийства.
Трое пьяных поехали покататься на машине и потеряли девицу, которая отошла от машины по надобности и упала на дорогу.
Они поехали ее искать, но, так как фары в машине не горели, они не заметили лежащую девицу и переехали ее прямо по голове…
Некий Пудовкин за отказ сожительницы в совместном проживании сперва нанес ей удар кулаком в лицо, затем совершил наезд на легковом автомобиле. Колесами он проехал по телу, протащив днищем пятнадцать метров, двигая машину вперед и назад. Тело застряло под днищем, машина заглохла, а водитель бежал…
Финал же у этой истории необычен: женщина осталась жива и отделалась легкими ушибами.
И еще один вывод: наши женщины не только коня на скаку остановят, но и самые живучие в мире, никакой техникой их не раздавить.
Но повторю, нет предела изобретательности. Встречаются самородки, изобретающие электробритвы, которые взрываются в руках соперника, или -чтобы убить ревнивого мужа – специальное электроустройство для забоя скота.
Правда, в данном случае оно не сработало, и пришлось действовать традиционно испытанным методом, добивать при помощи топора.
Встречаются и рекордсмены, достойные книги Гиннесса. Так, некий Власов, восьмидесяти одного года, убил во время пьянки кулаком соседа. То ли силенку сохранил, то ли сосед был в его же возрасте, если не старше…
Что же происходит далее?
А далее, как правило, продолжают пить.
О покойнике обычно вспоминают на второй, на третий день. И неважно, что это жена, с которой взращены дети, мать, что тебя родила, родной брат, сестренка, сват, возлюбленная.
Бывает, что тело, еще дышащее, сбрасывают в подпол, в подвал и труп обнаруживается по истечении какого-то срока. Один находчивый пенсионер (прямо-таки “Синяя борода”!) ухитрился в течение нескольких лет сбросить в подпол трех жен… После третьей только их и обнаружили.
В упомянутом случае с прибором для забоя скота жертву разделали на двадцать три куска (и это подсчитано!), потом в чемоданах вывезли в другой город и там разбросали по свалке.
Местом захоронения частенько фигурируют бак для мусора, сточный колодец, отстойник, нефтяное хранилище, свалка и так далее. Обожают топить в реке, озере, канале. Или же сжигать труп в лесопосадках, облив бензином.
Один “серийный” убийца предпочитал, например, отрезать головы и сбрасывать их в мусоропровод. Ему “нравилось”, как он заявил на суде.
В музее восковых фигур мадам Тюссо, как я упоминал, таких выставляют напоказ. Но ведь у них по статистике бытовых убийств на всю Англию за весь год около шестисот. У нас по пьянке еще в 94 году произошло 600 тысяч преступлений, более пятидесяти тысяч отравились насмерть всяческими суррогатами.
И никакой национальной трагедии.
Да ведь когда началось-то, вот и Бунин рисует такую картину революции: “…шатание умов и сердец из стороны в сторону, саморазорение, самоистребление, разбои, пожарища, разливанное море разбитых кабаков, в зелье которых ошалевшие люди буквально тонули, порой захлебывались до смерти…”
Лунный удар (голубая папка)
Люди науки утверждают, что с каждым может случиться “лунный удар”, когда благопристойный человек превращается в преступника. Луна, говорят они, регулирует настроение, вызывает чувство угнетенности и агрессии.
Колдовство, заговоры, порча, расположение планет – все это, возможно, и существует. Но думаю, что большая часть таких бессмысленных, не поддающихся никакой логике преступлений происходит в момент внутренней разрядки человека, некоего расслабления души и тела, наступивших в результате бурной пьянки.
Не секрет ведь, что в каждом из нас днями, а то и годами копятся злость, раздражение. Они никуда не исчезают, а, как черная кровь больного, застаиваются в теле, скапливаются отравой на дне души. И разъедают ее изнутри, требуя выхода.
Иначе, наверное, не выжить.
И он наступает… такой момент. Как говорил один мой знакомый, в прошлом зек: “Тормоза сняты, все выходит наружу!”
Близость раздражителей – конкретных, живущих рядом людей, родни, приятелей – может оказаться тем запалом, который способен взорвать накопленный годами заряд.
Не случайно же после совершенного, как признаются сами преступники, наступают спокойствие, усталость, разрядка.
Оттого бьют и крушат они без раздумья, как бы механически, и терзают свои жертвы, увечат, изгаляясь даже над трупом. А поостыв и придя в себя, не могут понять, даже вспомнить, что же они натворили.
Действие явно одноразовое. С таким же успехом этот человек мог совершить и героический поступок в каком-то другом конкретном случае. То есть излить свой праведный гнев на врага и даже закрыть грудью амбразуру.
Две стороны медали в поведении “афганцев” тому пример: там, на чужбине они были героями, хотя и убивали, а по возвращении за такое же их осуждают и сажают.
Для большей наглядности приведу дела из одной какой-нибудь папки. Мы, разумеется, читаем их каждую неделю.
“Пили двое, братья. Один убил другого ножом, а на полу кровью написал: “убил дурака””.
“Двое пришли выпить к приятелю в котельную, а он пить не хотел и стал их гнать. Тогда они его избили и живьем засунули в топку, где он и сгорел…”
“Пили двое… Некая Трубачева Люба поругалась с мужем и, когда он уснул, облила его бензином и сожгла…”
“Пили двое… Тракторист Патрикеев распил с приятелем дома три бутылки коньяка. Утром опохмелился (сколько выпил, неизвестно) и пришел на работу, где они с этим приятелем ремонтировали трактор. Во время работы они употребили коньяк, принесенный из дома. Около 14 часов закончили работу