ГЛАВА ПЕРВАЯ

  — Ты просто одержим, — Трэвис Кинг с улыбкой посмотрел на своего старшего брата. — Но я не вижу в этом ничего хорошего.

  — Я тоже, — сказал Джексон, тряхнув головой. — И почему, в конце концов, это так важно для тебя?

  Медленно смерив взглядом своих братьев, Адам выдержал паузу. Когда же заговорил, то использовал тон, который он обычно приберегал для своих работников, — тон, исключающий возражения.

  —  Принимая дела отца, мы договорились, что каждый будет заниматься бизнесом в своей сфере.

  На этом он замолчал и снова посмотрел на братьев. Каждый месяц они собирались вместе либо здесь, на их семейном ранчо, либо на виноградниках Трэвиса, либо на борту одного из фешенебельных лайнеров Джексона, которые он сдавал внаем толстосумам.

  Семья Кингов имела собственность в различных областях деятельности, и ежемесячные встречи помогали справляться с возникающими трудностями, но также и давали возможность вмешиваться в жизнь друг друга. И пускай с лучшими намерениями, все же иногда это было похоже на прямое давление.

  Адам поболтал остатки бренди в низком хрустальном стакане, глядя, как мерцают в его глубине отблески пламени камина. Он знал, что ему не придется долго ждать комментариев, и мог бы поспорить: первым подаст голос Трэвис. Через несколько секунд он убедился в этом.

  —  Верно, Адам, у нас у каждого своя сфера, — произнес Трэвис, сделав глоток мерло — бренди он предпочитал вино с собственных виноградников, — и обменявшись быстрым взглядом с Джексоном, — но это не значит, что мы не можем задать пару вопросов.

  —  Вопросов вы можете задавать сколько угодно. — Адам подошел к большому камину, сложенному из грубо отесанных камней, и остановился, глядя на оранжевые языки пламени. — Только не ждите, что я на них отвечу.

  Джексон поднял стакан с ирландским виски и заговорил примирительным тоном, явно желая избежать конфронтации:

  —  Ранчо, безусловно, твое, так что поступай как знаешь. Просто хотелось бы понять, почему для тебя так чертовски важно вернуть каждый дюйм земли, который когда-то принадлежал нашему роду.

  Повернувшись спиной к камину, Адам посмотрел на братьев, ощущая соединяющую их крепость уз. Они были погодки, и чувство товарищества, связывавшее их в детстве, не ослабело до сих пор. Но это вовсе не значит, что он должен объяснять им каждое свое движение. Он, Адам Кинг, старший среди них и не собирается ни перед кем отчитываться.

  —  Ранчо действительно мое, — сказал он. — И если я хочу восстановить его целостность, почему вам нужно беспокоиться?

  — Мы и не беспокоимся, — начал Трэвис, пытаясь опередить Джексона. Откинувшись назад в широком кожаном кресле, он вытянул ноги и, удерживая бокал с вином на плоском животе, прищурился. — Мне всего лишь стало интересно, почему ты так этим озабочен. Наш прадед продал этот двадцатиакровый кусок земли клану Торино почти шестьдесят лет назад. Мы уже и так скупили здесь половину земель. Почему эта несчастная пара акров для тебя так важна?

  Если Адам принимал какое-то решение, он никогда не отступался от него. Что бы ни стояло на его пути и чего бы ему это ни стоило. Он перевел взгляд к широким окнам, выходившим на аккуратно подстриженную лужайку и сад, простирающийся почти на четверть мили по обеим сторонам уходящий вдаль дороги.

  Это ранчо всегда было дорого ему. Но в последние пять лет оно стало для него всем, и будь он проклят, если не соберет вокруг себя всю землю, которая когда-то принадлежала его семье.

  Ранние сумерки сгустились в густую черноту с маленькими лужицами света в декоративных подсвечниках, развешанных по краям дороги. Это был его дом. Их дом. И Адам надеялся, что он снова полностью окажется в их руках.

  — Потому что это последний недостающий кусок, — сказал Адам, думая о прошедших пяти годах, которые он провел, выкупая ту землю, что принадлежала роду Кингов больше полутора сотен лет назад.

  Кинги обосновались в центральной Калифорнии со времен начала золотой лихорадки. Они работали в шахтах и на ранчо. Были фермерами и строили загоны для скота. С годами семья росла и, расселяясь в другие земли, распространяла их династию, члены которой трудились, расширяя свои владения. Вырасти и превзойти — было девизом всех Кингов. За одним исключением.

  Их прадед, Саймон Кинг, был по натуре скорее игроком, чем фермером. И чтобы подпитывать свою страсть, продавал семейные земли. Хорошо, что следующие поколения не пошли по его стопам и смогли удержать то, что у них осталось.

  Последние пять лет своей жизни Адам посвятил задаче собрать из разрозненных кусков ту землю, которой владели его предки, и он не остановится ни перед чем, пока эта задача не будет выполнена.

  — Отлично, — произнес Джексон, посылая Трэвису взгляд, предлагающий заткнуться. — Если это так для тебя важно — вперед, действуй.

  Адам хмыкнул.

  —  Ваше разрешение не так уж необходимо. Но все равно, спасибо.

  Джексон улыбнулся. На него, младшего из семьи Кингов, как всегда, невозможно было сердиться.

  — Дай бог, чтобы тебе подвернулся случай забрать землю у Торино. Хотя, — добавил он, делая длинный глоток виски, — этот старый хомяк крепко держится за свое. Как и ты, брат. Так просто Сэл не сдастся.

  Адам прищелкнул языком.

  —  Как там любил говорить наш отец?

  —  «У каждого человека есть своя цена. Весь фокус в том, чтобы как можно быстрее суметь определить ее», — процитировал Трэвис.

  Джексон тряхнул головой.

  —   Салваторе Торино — исключение из этого правила.

  —  Чушь, — усмехнулся Адам, уже чувствуя на своих губах вкус победы, к которой шел целых пять лет. Он просто не мог позволить одному упрямому соседу испортить себе праздник. - У Сэла есть цена. Должна быть.



  Джина Торино стояла, зацепившись каблуком потертого ботинка за нижнюю перекладину выцветшей от солнца деревянной изгороди. Скрестив на груди руки, она смотрела на расстилавшееся перед ней бескрайнее зеленое поле. Солнце сияло в безоблачной синеве, трава была густой и сочной, и новорожденный жеребенок, неловко перебирая тонкими ножками, трусил рядом со своей матерью.

  —   Вот видишь, Дымка, — прошептала она счастливой мамаше, — я же говорила тебе, что все будет хорошо.

  Конечно, прошлой ночью Джина вовсе не была так уверена. Ей немало пришлось понервничать играя роль повитухи у Дымки, которую она растила с самого детства. Зато сегодняшним зрелищем она наслаждалась с полным правом.

  Взгляд девушки неотступно следовал за черно-белой кобылой с неловким жеребенком возле ее покрытых длинной шерстью ног. Эти маленькие цыганские лошадки породы джипси были самыми красивыми конями, которых Джина когда-либо видела. Их широкие плечи, гордые шеи и «перышки» — мягкие волосы, закрывавшие ноги ниже колен, — выглядели просто изумительно. Впрочем, большинство людей, бросив на них беглый взгляд, скорее всего, подумали бы, что это просто миниатюрные клейдесдали. Но у цыганских лошадей было совсем другое происхождение.

  Относительно небольшие, но крепкие джипси были выведены тем подвижным народом, который и дал им название. Достаточно сильные, чтобы таскать за собой тяжело нагруженные повозки, и в то же время обладающие покладистым характером, они становились для цыган почти членами семьи.

  —  Ты прямо нянчишься с ними.

  Джина даже не повернулась, услышав за собой голос матери. Это было продолжением их затянувшегося спора о том, что она слишком много времени проводит с лошадьми и совсем не заботится о том, чтобы найти себе мужа.

  — Не вижу в этом ничего плохого.

  — Тебе нужны свои собственные дети.

  Джина в изнеможении закатила глаза — слава богу, ее мать не могла этого видеть. Тереза Торино

не принимала в расчет то, что ее дети давно уже выросли, поэтому любое проявление неуважения, будь оно замечено, могло бы кончиться хорошим подзатыльником.

  —  Я знаю, ты опять закатываешь глаза...

  Улыбнувшись, Джина посмотрела через плечо на мать. Это была невысокая, крепкая, уверенная в себе женщина. Ее черные волосы уже начали седеть, но она не думала их подкрашивать — напротив, не уставала повторять, что эту седину она заслужила. У нее был упрямый подбородок и быстрые острые глаза, от которых мало что могло укрыться.

  —  Разве я стала бы так себя вести, мам?

  —  Конечно, стала, если бы подумала, что это может сойти тебе с рук.

  Джина решила переменить опасную тему:

  — Я слышала, ты говорила утром по телефону с Ником. Все в порядке?

  —  О да, его жена опять беременна, — сообщила Тереза, облокачиваясь на изгородь рядом с ней.

  Вот оно что. Это и объясняет сегодняшнюю тему «выходи-ка Джина замуж».

  — Хорошая новость.

  — Да. Теперь у Ника будет трое, двое у Тони и четверо у Питера.

  Ее братья делают все возможное, чтобы наполнить мир отпрысками семьи Торино, подумала Джина с улыбкой. Конечно, ей нравилось быть тетей. Но хотелось, чтобы семьи братьев жили к ним поближе. Из всех сыновей Торино только Тони обитал на ранчо и работал вместе с отцом. Ник был футбольным тренером в старших классах в Колорадо, а Питер занимался установкой компьютерных программ для службы безопасности в Южной Калифорнии.

  —   Ты счастливая бабушка. — рассмеялась Джина.

  —  Счастья могло бы быть и побольше.

  —  Мам, у тебя и так уже восемь с половиной внуков. Непременно нужно, чтобы и я еще постаралась?

  Тереза всегда мечтала о том дне, когда Джина выйдет замуж. Ей хотелось увидеть, как ее дочь торжественно пройдет рука об руку со своим отцом к алтарю. С тем фактом, что Джина до сих пор одна, Тереза не могла примириться.

  —  Не хорошо тебе оставаться одной, Джина, — сказала Тереза, с силой хлопнув по изгороди широкой ладонью.

  — У меня есть ты и папа, мои братья, их жены и дети. Как можно быть одной в такой семье?

  Но Терезу уже нельзя было остановить. Итальянский акцент добавлял энергии ее словам.

  —  Женщина должна иметь мужчину в своей жизни. Мужчину, которого она бы любила и который любил бы ее...

  Джина выпрямилась. Не то чтобы она решила никогда не выходить замуж и не иметь детей. Просто так складывались обстоятельства. В то же время она не собиралась провести всю свою оставшуюся жизнь в горьких сожалениях по этому поводу.

  —  Если я не замужем, — перебила она свою мать, — это еще не значит, что у меня нет мужчин.

  Тереза презрительно хмыкнула, так резко выдохнув воздух, что одна из лошадей с интересом повернула к ним голову.

  — Даже не хочу слышать об этом.

  И слава богу, потому что Джине совсем не хотелось говорить об интимной части своей жизни, а вернее, о полном ее отсутствии. Тереза происходила из большой сицилианской семьи и приехала в Америку сорок лет назад, выйдя замуж за Сэла Торино. И, несмотря на то, что Сэл родился и вырос в Штатах, он склонялся на сторону жены, когда дело касалось ценностей старой добропорядочной Европы. Например, считал, что девушки, которые не смогли найти себе мужей к своему тридцатилетию, должны считаться старыми девами.

  И, как это ни печально, но тридцатый день рождения Джины прошел уже два месяца назад.

  Джина надеялась, что собственный маленький домик, построенный на ранчо, даст ей больше свободы и заставит родителей воспринимать ее как самостоятельную личность. Ей следовало бы знать лучше: ребенок Торино — всегда остается ребенком.

  Возможно, ей стоило совсем уехать с ранчо, но ее удерживала любовь к цыганским лошадям, которых она растила и воспитывала, вкладывая в них всю свою душу. Поэтому ей не оставалось ничего другого, как научится справляться с ролью главного жизненного разочарования Терезы Торино.

  —  Мама... — протянула она.

  —   Знаю, знаю, — сказала Тереза, пытаясь положить конец семейному спору, — ты современная женщина. — Вздохнув, она махнула рукой. — Не надо было разрешать тебе смотреть эти ток-шоу, когда ты росла. Они вложили в твою голову определенный...

  —  Смысл? — улыбнулась Джина. Она любила свою мать, но ее ужасно раздражали эти бесконечные разговоры о замужестве.

Приставкин Анатолий

  —  Если бы! Есть смысл, чтобы жить одной, без любви? Нет, — отрезала Тереза, не дожидаясь ответа, — нет в этом никакого смысла.

Дело о браконьерстве

  Наверное, Джине было бы легче спорить, если бы какая-то ее часть не была согласна с матерью. Внутренний голос тихо нашептывал, что каждый уходящий день не делает ее моложе и что ей наконец пора расстаться со своими фантазиями, которые должны бы умереть еще несколько лет назад.

  Но она не могла с этим справиться.

Анатолий Приставкин

  —  У меня все в порядке, мам.

ДЕЛО О БРАКОНЬЕРСТВЕ

  Тереза внимательно посмотрела на свою дочь и ласково потрепала ее по плечу.

К вечеру они заявились к нам опять. Директор совхоза и его молчаливый спутник. Но приехали они вместе с милицией.

  —  Конечно, детка, конечно.

Милиционер, молоденький белобрысый парнишка, был явно навеселе и держал для чего-то в руках - может, для большего устрашения - полосатый гаишный жезл.

  Если это и было всего лишь утешением, Джина его приняла — хотя бы затем, чтобы закончить этот разговор.

- Эти? Браконьерствовали? - спросил он, выходя из машины и указывая жезлом на нас.

  —  Где папа? — спросила она. — Он собирался прийти посмотреть на жеребенка.

Мы, то есть я и моя жена, и сестра моей жены с мужем, все стояли у палаток и смотрели на прибывших.

  Тереза махнула рукой в сторону дома.

- Они самые, - подтвердил директор. Прищурившись, он поглядел на нас и отвернулся.

  —  У него важная встреча.

- Ну что же, граждане-товарищи, - спросил милиционер, напуская на себя строгость, - будем предъявлять орудие браконьерства или будем сопротивляться?

  — Да? С кем?

  —  Ты думаешь, он мне сказал? — недовольно хмыкнула женщина.

- Вы о чем? - спросил Володя и невинно поглядел на милиционера.

  Джина улыбнулась: мама обожала быть в курсе всего, что происходит в ее доме.

- О том, - сказал милиционер, - что вы ловили недозволенным методом, то есть сетями, здесь рыбу... И свидетели подтверждают.

  —  Ну что ж, если он занят, тогда я покажу жеребенка тебе.

- Вот здесь ловили, у самого берега. - Директор ткнул пальцем на травяной пологий берег, где стояли наши палатки.

  —  Лошади, — проворчала Тереза. — Ты и твои лошади.

Поигрывая полосатой палочкой, милиционер прогулялся вдоль палаток, даже заглянул в одну из них, осмотрел \"Жигули\".

  Джина рассмеялась и потянула ее за руку. Они пошли вдоль изгороди к воротам, но, услышав шум мотора, Джина обернулась посмотреть, кто там свернул на их грунтовку. Пыль волной поднималась позади серебристого джипа, и что-то кольнуло у нее внутри.

- Была у них сеть, мы сами видели, - повторил директор. - Мы стали их увещать, а они начали грубить!

  Ей даже не надо было смотреть на номер. Приехал Адам Кинг. Она чувствовала это так же, как и камни у себя под ногами. Что же это? Какой-то вид внутреннего радара, который пробуждался в ней каждый раз, когда Адам оказывался рядом?

- Вы сами грубили! - сказала Надя.

  —  Значит, вот с кем у него важная встреча, — пробормотала Тереза. — Любопытно.

- Ах, это я грубил! - вспылил директор и сразу как-то побледнел. Стыдно вам, товарищи. Приехали в чужое место на природу и стали хулиганить! Где ваша совесть?

  Джине тоже было любопытно. Адам припарковал свой джип и открыл дверцу. Когда он вышел из машины и обвел взглядом двор, внутри нее словно что-то подпрыгнуло. Как глупо, тут же одернула она себя. Глупо так реагировать на человека, который, должно быть, и забыл о твоем существовании.

- Не вам о совести говорить, - врезалась в спор моя жена. - Приезжаете по ночам, да еще пьяные, да еще грозитесь! Вы же детей напугали!

  Адам продолжал осматриваться, словно сканируя все вокруг. Наконец очередь дошла до Джины. Она замерла. В его взгляде была такая сила, что она ощутила ее как физическое прикосновение, как будто он подошел и дотронулся до нее.

- Ну, ладно, ладно, - произнес милиционер миролюбиво. - Так вы что же, отказываетесь отдать сеть?

  Он кивнул, и Джина сделала над собой усилие, чтобы поднять руку и помахать в ответ. Но прежде чем ее рука перестала двигаться, он повернулся и пошел к дому.

- Нет у нас никакой сети! - сказал Володя.

  —  Холодный человек. — Тереза перекрестилась. — Что-то есть в нем темное.

- Есть у них сеть, они ее спрятали! - воскликнул директор.

  Джина не спорила, но она знала Адама и его братьев всю свою жизнь, и ей всегда хотелось быть тем человеком, который рассеял бы эту темноту.

  Девушка продолжала стоять, глядя вслед Адаму, даже когда он уже зашел в дом. Наконец она почувствовала, что мать наблюдает за ней.

Милиционеру стало скучно слушать нашу перепалку. После некоторого колебания он строго, хотя строгость никак не вязалась с его безмятежным, почти детским, лицом, заявил, что вынужден снять номера нашей машины, чтобы мы никуда не уехали, а завтра в милиции разберемся.

  —  Что у тебя на уме, Джина? — прошептала Тереза, в ее темных глазах мелькнуло беспокойство.

С помощью молчаливого спутника директора милиционер долго отвинчивал номера, но смог отвинтить -только передний. Держа его, как держат при докладе папку, милиционер сел в директорский \"газик\", сел и сам директор. Полоснув узким пучком света по яркой, странно зеленой в лучах фар траве, они медленно проехали по лугу, оставляя за собой след, выехали на грейдер и укатили. Запахло пылью, стало сразу темно.

  Быстро повернувшись, Джина направилась к лошадям. Она все еще ощущала дрожь и потому старалась идти длинным и ровным шагом, высоко подняв подбородок. Откинув с лица волосы, она небрежно бросила через плечо:

- Ну, до ловился, да? - тем же тоном, как она разговаривала с директором, Надя спросила мужа. И так как он виновато молчал, она добавила, уходя спать: - Чтобы я твоего бредня больше не видела! Понял? Можешь сжечь его в костре или.., В палатку я с ним не пущу!

  — Я не понимаю, о чем ты, мам?

  Но Терезу не так легко было сбить с толку. Нагнав Джину, она потянула ее за руку и заставила остановиться.

Надя очень справедливый по характеру человек. Я сразу обратил внимание, что, ругаясь с директором, она ни словом не обмолвилась о том, ловили мы сетью или не ловили. Это было наше дело. Она протестовала против этого ночного набега и была по-своему права. Худенькая, невысокая, в очках, она вовсе не спорщица, но уж если заведется, тогда противнику несдобровать. И Володя, и я - мы оба это качество ее знали. Понял это, кажется, и директор. Во всяком случае, в какой-то момент конфликта он отмахнулся и отошел. Все-таки хоть он был наш противник, но он был настоящий мужчина и не унизился до мелкой склоки с бабами.

  —  Не надо меня дурачить. Что там у тебя с Адамом?

Так я размышлял, ворочаясь на кочковатом своем ложе в палатке, и вдруг подумал: нужно ли было вообще сюда приезжать?

  Джина расхохоталась.

Это произошло как-то стихийно. Вдруг в одночасье решили, забрав детишек, Аньку да Ваньку (первая дочка Нади, а сын - наш), поехать в Подмосковье за грибами, а кто-то Наде говорил, что именно здесь, неподалеку от Дмитрова, сплошь грибные леса. Наскоро

  —  И это я слышу от женщины, которая пять минут назад уговаривала меня выйти замуж и начать рожать детей?

собрались, а Володя взял сумку с пресловутой теперь сетью. Хотя Надя сразу ему сказала, чтобы сеть он не брал. Но Володя упрямый человек: он снес сумку в машину, произнеся, что она не тянет...

  —  Но только не от него! Адам Кинг совсем не тот мужчина, которого я бы хотела для тебя.

А местечко мы нашли на диво живописное. Речка небольшая, но быстрая, дугой обтекала лужок, и стоило лишь свернуть с грейдера и проехать метров сто по траве, и мы оказались на берегу. А по ту сторону грейдера начинался большой сосновый лес, так что все удовольствия: и простор для детишек, и грибы, и даже речка.

  К несчастью, Адам был единственным мужчиной, которого хотела для себя Джипа.



Свободно, на приличном расстоянии друг от друга, мы поставили наши палатки. Соорудили костерок и даже нечто вроде кухоньки с полочками - все это Володя. Он вообще оказался мастером на все руки. Вырыл в откосе ямку-погребок, куда мы сложили скоропортящиеся продукты, сплел из ивняка крышечку для погребка. Из этого же ивняка поставил с подветренной стороны костра этакий заборчик, чтобы огонь не распыляло ветром.



А пока мы налаживали остальное хозяйство, он достал из сумки свой бредень. Бредень или сетку - я, честно говоря, ничего в них не понимаю. И тогда не понимал, и после этой истории тоже не понимал.

- Подзаведем? - спросил он меня, подмигивая и ухмыляясь.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я отвечал, что сетями сроду не ловил и не вижу в них интересу. На удочку я люблю ловить - там хоть азарт есть, а здесь что?

  Дверь широко распахнулась, и перед Адамом появился невысокий пожилой мужчина.

- А здесь рыба, - сказал Володя. - Но ты хоть помоги, а то одному мне не справиться...

  —  Адам, — улыбнулся хозяин, отступая назад и приглашая его войти, — ты, как всегда, точен.

- Да уж помогай себе сам, - отмахнулся я.

  — Спасибо, что согласился принять меня, Сэл. — Адам прошел внутрь и огляделся. Мало что изменилось с того времени, когда он был здесь последний раз.

Он упрямо распутывал на сетях мотню, замышляя как-то ловить в одиночку.

  Коридор был залит солнечным светом, мягким золотом отражавшимся от широких сосновых досок пола. Холл, ведущий в глубь дома, был увешан фотографиями смеющихся детей и их гордых родителей.

Мы же, оставив с Володей детей, взяли ведерки длч грибов и, миновав излучину и грейдер, вошли в теплый, прогретый лес. Пахло хвоей. Грибы попадались не шибко, но мы проходили бы, наверное, долго, если бы не помешал дождь. Слава богу, мы еще были недалеко от лагеря. Тяжелая синяя туча углом выдвинулась откуда-то из глубины леса, зашумели, заметались верхушки сосен, и ста-ло сразу сумрачно и неуютно.

  Через высокий сводчатый проем Адам прошел в гостиную, которая тоже, казалось, совершенно не изменилась. Стены такого же спокойного кремового оттенка, та же большая и удобная мягкая мебель, и на каменном камине, сейчас холодном, стояла та же медная ваза с букетом свежих цветов.

Едва мы успели добежать до палаток, как в небе полоснула молния, грянул долгий с пере-катами гром. С легким шорохом прокатилась первая полоса дождя и затихла. Все кругом замолкло и насторожилось. Опять ударил гром, ухнул, как из пушки, где-то под боком, рванул откуда-то ветер, хлопнула брезентовая дверка палатки, звякнула переворачиваемая у костра посуда. И вдруг хлынуло так, что и грома не стало слышно, - все загудело под напором воды.

  Устроившись на софе, рядом с широким низким столом, Сэл потянулся к кофейнику на старом серебряном подносе.

- Так продолжалось с четверть часа, не убавляясь, а потом, хоть дождь не затих, стало убывать в звуке: уже не гул, а шум, а потом дробящий, как крупой, прошел по палатке волнами, то возрастая, то сникая, и вдруг смолк совсем.

  Пока он наливал кофе, Адам обошел комнату и остановился возле полукруглого окна. Стекло, мерцающее в утреннем свете, придавало загадочное очарование аккуратно подстриженной лужайке, окруженной вековыми дубами. Хотя Адам вряд ли обратил на это внимание, поскольку сосредоточился на предстоящем разговоре.

Мы несмело откинули влажный полог и ахнули. Прямо от нашей речки, от ближайшего круглого куста, окрашивая этот куст в желтый цвет, столбом, нет, фонтаном круто вверх взметнулась широкая радуга. Такая живая, густая, такая переливающаяся влажными соками земли, что смотреть на нее было больно. Наверное, никто из нас никогда не видывал, чтобы радуга вполколеса, такой насыщенности, такой силы, без единого пробела в цвете, огненно полыхала в непосредственной близи. Казалось, что именно от нее, от ее дрожащей поверхности, исходил этот оглушительный зеленый аромат листьев, цветов и трав...

  —  Итак, что за дело привело Адама Кинга этим ранним утром в мой дом?

Наши дети - вот глупый народ! - побежали по мокрой траве к тому самому кусту, где изливалась, откуда истекала радуга, чтобы вблизи посмотреть чудо рождения. Но разве возможно наблюдать чудо, да еще вблизи?!

  Адам обернулся. В черных густых волосах Сэла виднелись серебряные нити, кожа на лице обветрилась, темные глаза смотрели пристально и настороженно.

Мы-то, взрослые, уже знали, что если чудеса и бывают, то лишь на расстоянии, именно там, где никто не может видеть, как они происходят. Теперь в этом предстояло убедиться нашим детям.

  Подойдя к столу, Адам взял чашку и сделал глоток.

Мы же занялись сырыми палатками, опрокинутой посудой, поглядывая в ту сторону, куда уходила, обнажив рваный аспидно-черный бок, уже нестрашная, почти живописная туча. Все блестело, все сияло на солнце.

  —  Я хотел поговорить с тобой о тех двадцати акрах на твоем северном пастбище.

И вот в такой именно момент Володя решил закинуть свою сеть. Ему почему-то казалось, что в мутной от дождя реке сейчас особенно добычливо ловится рыба. Я не упомянул, хотя это надо непременно сделать, что Володя работает шофером - развозит на машине почту. То есть теперь, когда прошло достаточно времени, я говорю о его профессии в прошлом времени. Сейчас он вообще нигде не работает. У него с давней поры, еще с той, когда он работал в колхозе, оказалась застарелая болезнь ног, которая вызывает гангрену пальцев и которая в простонародье именуется \"окопной болезнью\". Гангрена грозила распространиться на голень, и ногу ему ампутировали.

  На лице Сэла появилась понимающая улыбка. Причина появления Адама лежала на поверхности. Кинги уже неоднократно за последнюю пару декад делали предложения насчет этих двадцати акров, и каждый раз получали отказ.

Но это все потом. Через много лет.

  —  Мне нужна эта земля, Сэл. И у меня есть к тебе очень выгодное предложение. Выслушай меня. — Адам сел, поставил чашку на поднос и, широко расставив локти, уперся ладонями в колени. — Ты не используешь эту землю ни для посевов, ни под пастбище. Ты просто сидишь на ней.

Я сейчас подумал, что, как и многие деревенские ребята, он потому и тяготел к сетке, а не к удочке, что на деревне сеть да острога не почитаются чем-то браконьерским. А удочка, с точки зрения мужика, - это скорей городская забава, времяпревожде-ние, а не дело.

  Сэл снова медленно раздвинул губы в улыбке и покачал головой.

В общем, пока мы занимались хозяйством да обедом, Володя в одиночку закрепил один край сети на берегу, а другой потащил за собой в воду. Потащил да за что-то там зацепился. Подергал, подергал и заорал мне на берег:

  Адам обуздал грызущее его нетерпение и попробовал придать своему голосу доверительный тон:

- Эй, потяни другой конец!!

  —  Подумай об этом, Сэл. Предложение такое выгодное, что просто глупо было бы от него отказаться.

Пока мы так тянули да перебрасывались словами, к нам подошли эти двое: директор совхоза и его помощник.

  —  Почему это так важно для тебя?

Мы видели их, но чуть раньше, в самом начале дождя, когда они подъехали на брезентовом \"газике\", в метрах ста от нас вышли из машины, прикрывшись плащ-палатками, и стояли там уводы. Но мы тогда никакого внимания на них не обратили. Теперь же Володя, стоя по пояс в реке, что-то мне кричал, вроде того, что дергай, да не так, а так, и не на себя, а в сторону, да не порви чего. Директор оказался за моей спиной и глуховатым голосом произнес:

  Так, игра начинается, подумал Адам. Сэл чертовски хорошо знает о моем желании иметь землю Кингов в тех пределах, в которых она существовала с давних пор, но, по всей видимости, хочет услышать об этом еще раз.

- Это что же, сеть, да? А кто вам разрешил ловить здесь сетью?

  —  Тебе известно, что это недостающая часть наших прежних владений, — сказал Адам. — Поэтому давай перейдем делу. Тебе земля не нужна. Мне она нужна. По-моему все просто, не так ли?

Сказано, повторяю, это было довольно спокойно, но по-хозяйски. А так как сеть все не тянулась, Володя кричал, а человек за спиной говорил довольно властно, я, психанув, крикнул, не оборачиваясь:

  —  Адам, — начал Сэл, делая паузу для еще одного глотка кофе, — мне не хочется продавать землю. Что мое — то мое. Я думаю, это можно понять. Ты и сам думаешь так же.

- Вы-то кто такие?

  —  Да, и этот кусок земли мой, Сэл. С самого начала он был землей Кингов. И он должен стать землей Кингов снова.

- Я директор здешнего совхоза, - ровно сказал человек. - А это мой завхоз. А вы? Из Москвы? Как же не совестно вам, москвичам, заниматься браконьерством?..

  — Мне не нужны твои деньги. — Наклонившись вперед, Сэл поставил чашку на стол, встал и прошелся по комнате. — Ты это знал и тем не менее пришел снова, надеясь соблазнить меня выгодной сделкой.

- Да подите вы! - крикнул я в сердцах, повернувшись к говорившему. Меня разозлило, что здесь, в этой дурацкой ситуации, когда я не имею отношения к сети, меня стыдят и называют браконьером. Тем более что я всегда считал себя охранителем природы и никогда не позволял себе ветки лишней срубить, не то чтобы попирать законы. А Володя, главный зачинщик и виновник моего позора, спокойно наблюдает из воды за нашим диалогом, и будто бы это его не касается.

  —  Ну, в этом нет большого греха.

Впрочем, нет, он не промолчал. Когда страсти стали накаляться, он крикнул из воды:

  Сэл остановился у камина и положил руку на чугунную решетку.

- А кто вы такие, чтобы нам указывать? А? - И уже как бы сам себе: Много развелось тут всяких, кто начальников корчит...

  — Деньги не единственная вещь, о которой должен думать мужчина.

И опять он закричал мне, чтобы я не тянул, а дернул, потому что он нащупал корягу и ее нужно поднять...

  Во всех переговорах Адам привык занимать активную позицию. Мягкое удобное кресло лишало его этого преимущества. Он поднялся и, засунув руки в карманы, пристально посмотрел на Сэла, пытаясь угадать, к чему тот клонит.

- Ах, вы хотите знать, кто мы такие! - вспылил директор, и лицо его худощавое стало очень бледным.

  —  Мне послышалось какое-то «но», — произнес Адам. — Почему бы тебе просто не сказать, что у тебя на уме, и тогда бы мы уже вместе думали, может ли состояться наша сделка.

Я сразу подумал, что у него довольно-таки расшатаны нервы. Он решительно, кивнув завхозу, направился к своей машине, а его плащ-палатка в темных потеках от дождя волочилась за ним по траве.

  — Ах, как ты нетерпелив. Тебе следует научиться получать больше удовольствия от жизни, Адам. Нет ничего хорошего в том, чтобы посвящать всего себя только работе.

- Я вам покажу! - произнес он с угрозой, хлопнул дверцей и уехал.

  —   Мне такая жизнь подходит. — Адаму не нужны были советы. Все, что ему было нужно, так это те последние оставшиеся двадцать акров земли Кингов.

А мы остались распутывать эту проклятую сеть. Но, видать, я все-таки сильно разозлился-. В сердцах я швырнул конец на берег и крикнул Володе:

  —  А ведь было время, когда ты думал иначе, — сказал Сэл, и улыбка медленно сошла с его лица.

- Ну тебя! Распутывай свою сеть сам! Какого черта она мне нужна!

  Адам замер. Маленькие городки отличаются тем, что любой за несколько миль вокруг знает о твоих делах все. Людям казалось, будто им известна любая мелочь об Адаме и они понимают, что он чувствует. Но они ошибались.

Как там распутывался Володя с сетью, как доставал и куда прятал, я, честно говоря, не видел. А потом, уже в сумерках, часов, наверное, в десять приехали они снова, но уже с милицией, и вконец испортили нам настроение. Да еще и номер от машины забрали. Спали мы плохо.

  Он не нуждался в их симпатии или сочувствии. Его жизнь была такой, какую он для себя и хотел.

Утром я залез в машину и поехал в районный центр. Искать управу на здешнее начальство можно было лишь у еще более высокого начальства - я это знал.

  И если чего и не хватало в ней, так разве что этого чертова куска земли.

Воздух был чист и прозрачен. Роса лежала на избитом асфальте. Моя машина, хоть и с одним номером, бежала легко. Но я никак не мог забыть, что я как бы уже неполноценный водитель, и то, что так оскорбительно у меня забрали мой номер, горячило обиду и возбуждало меня на будущие поступки.

  — Послушай, Сэл, — медленно начал Адам. — Я здесь исключительно для того, чтобы обсудить дело. И если ты не возражаешь...

В другое бы время хватило меня, чтобы отвлечься от дороги и оценить прекрасные церкви, попадавшиеся на моем пути. Как и скромные, но по-особенному русские деревеньки, осененные голубым начинающимся днем. Но сейчас ничего кроме своей конечной цели я не видел. Зло - это темнота, идущая изнутри. Оно лишает возможности видеть мир таким, как он есть. Только сейчас, вспоминая, я думаю, что утро было замечательным, солнце, еще не жаркое, не залоснившееся, не заплывшее от собственного жира, поигрывало зайчиками на стекле, полосами наискось линовало в золото дорогу, и все светилось, и все хотело жить.

  Сэл прищелкнул языком и резко выдохнул.

  —  Ты человек одной идеи, Адам. Я этим восхищаюсь, но это делает жизнь труднее, чем она могла бы быть.

Только я, извлекая из темноты своего сознания все, что не давало затухать моему злу, всю память о вчерашнем, торопил машину и жаждал исполнить свою месть... А ведь день-то сгорел и ничего не оставил мне кроме этой черной ненависти и зла. Впрочем, нет, неправда. Осталось что-то еще, иначе я не смог бы написать этот рассказ.

  — Я сам побеспокоюсь о своей жизни, хорошо? — Нетерпение, которое он сдерживал раньше, теперь переполняло его. — Так что же ты скажешь, Сэл? Сможем ли мы прийти какому-нибудь соглашению?

Но кто мог тогда удержать меня, когда я был уязвлен и уже разъедающая кислота раздражения проникла внутрь и подпекала где-то под сердцем! В таком состоянии, я думаю, и совершаются инфаркты, но машина рвалась вперед, и ее энергия была моим выходом и моей разрядкой.

  Сэл стоял, широко расставив ноги и скрестив на груди руки.

Отделение милиции, хоть я и не бывал в этом городке никогда, разыскал сразу. Оно оказалось, как я ожидал, в самом центре, почти на площади, в цепи других зданий, занимаемых местной властью - исполкомом, горкомом, облпотребсоюзом, - и небольшими магазинчиками.

  — Думаю, наша сделка могла бы состояться, — наконец произнес он. — Правда, то, что я хочу тебе предложить, будет для тебя неожиданностью.

В милиции никого еще не было. Я переставил машину на более удобное место, в тенечек, и опять почувствовал, не увидев переднего номера, как неприятно, неправильно, незаконно выглядит она с пустым, ничем не прикрытым бампером...

  —  О чем ты говоришь?

Я прошел мимо разных палаток, мимо рекламы кино, все это видя и даже проглядывая, но ничего не принимая, ибо все мое зрение, слух, мое сердцебиение и мои вдох и выдох сейчас были целеустремленно заняты одним тем, что я должен сказать в милиции.

  —  Все очень просто. Тебе нужна земля. Я хочу кое-что в обмен. Но это не деньги. — Сэл подошел к софе и сел, устраиваясь поудобнее. Положив ногу на ногу, он откинул назад голову и пристально посмотрел на Адама, словно пытаясь в нем что-то разглядеть. — Ты ведь знаешь мою Джину? Я хочу, чтобы она была счастлива.

Я вернулся в прохладную приемную милиции и сел на деревянный, залоснившийся от множества седоков стул. Потолок в приемной был плохо покрашен, полы какие-то нечистые, а стол, стоявший прямо передо мной, почему-то был весь залит фиолетовыми чернилами.

  —  Это понятно, — сказал Адам. — Но какое, черт возьми, это может иметь отношение к нашему делу?

Я следил глазами за чернильными разводами и узорами, вдруг находя в себе какие-то слова, какие-то веские факты, должные лечь в мой рассказ о вчерашнем дне.

  —   Мне хотелось бы видеть ее устроенной. Замужем. С семьей.

Начальник милиции оказался невысоким плотным человеком с монгольским лицом и кривыми ногами. Кривизну ног еще больше подчеркивала его милицейская форма, особенно сапоги. Он прошел мимо меня, едва не зацепившись за мои ноги, своим ключом открыл дверь и, не прикрывая ее, крикнул из кабинета: \"Эй, вы ко мне? Проходите!\"

  Внутри у Адама все похолодело. Он вдруг услышал тиканье каминных часов. Услышал, как бьется о стекло муха. Почувствовал запах спагетти, доносящийся из кухни. Казалось, у него оголился каждый нерв.

  Тряхнув головой, он уставился на Сэла, чувствуя себя так, словно на его голову был готов обрушиться огромный кирпичный блок. Темные глаза Сэла смотрели на него внимательно, с ожиданием. Но разве можно было поверить, что все это всерьез?

Все было как и бывает в провинции: помпезно и простовато. Впрочем, это две стороны одной и той же медали. Помпезность заключалась в том, что начальник встретил меня сидя за столом в кресле и во время разговора как бы и не слушал, а ворошил бумаги, переставлял с места на место чернильницу и вообще производил впечатление занятого человека. Простоватость сквозила в том, как он это все делал. Но, в общем, он был не плохой человек и выслушал мой рассказ не перебивая. Я же действовал по заранее продуманному плану и повествовал события с наиболее выгодной для себя стороны, отмечая в первую очередь грубость директора совхоза, ночной визит, пьяного гаишника, испуганных детей. В конце я почти вскользь упомянул свою профессию и будто бы для порядка небрежно положил на стол удостоверение журналиста. Я знал, что именно это в конце произведет должный эффект.

  Адам привык к трудным переговорам и умел одерживать в них верх. И сегодня не должно быть иначе.

Начальник кивнул, взял в руки и внимательнейшим образом, вплоть до сверения фотографии, прочитал документ и отложил его. Ему было все ясно. Его монгольские глаза вприщур изучающе смотрели на меня.

  — Я не вижу, какое отношение это имеет ко мне иди к нашему делу, — еще раз повторил он.

- Так, так, - произнес он для начала и постучал пальцами по столу. Так что же, я не понял, была у вас сеть или сети не было?

  — Неужели? — улыбнулся Сэл. — Ты ведь один, Адам. Джина тоже одна, так что...

- Не было, конечно, - отвечал я твердо. Я и сам верил в эту минуту, что никакой сети у нас не было. Но для надежности я добавил: - Может, он какие-нибудь веревки принял за сеть?

  Джина? Замуж? За него? Ни за что.

- Что за веревки? - спросил начальник.

  — Дай мне объяснить, — сказал Сэл, положив руку на спинку софы с видом человека, находящегося в полном согласии с самим собой и со своим окружением. — Я предлагаю тебе сделку, Адам. Женись на моей Джине. Сделай ее счастливой. Подари ей пару ребятишек. И я дам тебе землю.

- Да веревки, которыми мы траву тащили.

  Ребятишек?

- Траву? Из реки?

  Кровь прилила к глазам Адама. Дыхание участилось. Он не помнил, когда еще был так зол. Не помнил, чтобы им кто-либо так манипулировал — напротив, инициатива всегда исходила от него. Во всех переговорах Адам был самой активной стороной. Он никогда не был сбит с толку. Поражен. Расстроен. Он никогда не терял дар речи, черт возьми!

Начальник подумал, метнул в меня черный огонек глаз и наклонил голову в знак того, что он считает, что так возможно объяснять и говорить. Это похоже на правду.

  И то, что сейчас Сэл явно наслаждался его смятением, приводило его в бешенство.

Про траву придумал не я - моя жена придумала. Провожая утречком, в халатике и в резиновых сапожках, обрызганных росой, она довела меня до машины и произнесла, морщась как от боли:

  — Забудь об этом, — едва прошелестел голос Адама — не звук, а выдох. Он прислонился к окну, пару секунд глядя на мир по ту сторону стекла, затем резко повернулся, чтобы посмотреть в лицо человеку, спокойно сидевшему на мягкой удобной софе. — Что за чертовщина с тобой творится, Сэл? Ты не бредишь? Люди давно уже не торгуют своими дочерьми. Мы живем не в средние века, ты хоть знаешь об этом?

- Ты уж не нервничай там... Черт с ними, пускай доказывают, если могут. Скажи, что траву тащили из реки, - мы и вправду потом доставали траву...

  Сузив глаза и сопровождая взмахом руки каждое свое слово, Сэл отчетливо произнес:

И я подумал, что про траву надо сказать, тем более что сети нет и доказать, что она была, уже невозможно.

  —  Это не мне выгодно. Это выгодно тебе. Ты думаешь, для моей Джипы всякий бы сгодился? Думаешь, я ценю ее так низко, что готов отдать любому?

- А что же директор? Он издалека смотрел или близко подошел? - спросил начальник, занявшись снова своим столом и не глядя на меня. Тем самым тоном, когда все ясно и нужны лишь некоторые детали, проясняющие эту ясность еще более. Я увидел, что искал он телефонную книгу.

  —  Я думаю, ты сошел с ума.

- Он подошел, но в общем так, что был сзади... Как бы на расстоянии, объяснил я и добавил: - А он сразу же начал грубить.

  Сэл короток рассмеялся:

- Грубить? - спросил начальник, вдруг удивившись.

  — Тебе очень нужна эта земля, да? Ну, так сделай то, о чем я тебя прошу, и она твоя.

- Грубил... Вообще кричал! Начальник милиции покачал головой:

  Это какой-то бред! Адаму всегда нравился Сэл Торино, но кто знал, что старик спятит?

- Что-то на него непохоже. Я его знаю. Это достойный человек, честный... Нет, не просто честный, он принципиально честный. Из-за его принципиальности у него даже неприятности были. Нет, нет, я не говорю ничего, у него трудный характер, но он бывший фронтовик и у нас в районе на хорошем счету...

  —  Почему тебе это кажется таким невероятным? — Сэл встал, обошел софу и остановился рядом с Адамом. Солнечный свет, проходя сквозь частый оконный переплет, покрывал подоконник и пол золотыми сотами. — Разве это безумие — желать счастья собственной дочери? Желать счастья сыну человека, которого я называл своим другом? Ты слишком долго был один, Адам...

И снова, в неуверенности покачав головой, он стал набирать номер. Набирал и говорил:

  —  Сэл! — в тоне Адама звучало предостережение.

- Конечно, нервы и прочее. У него сейчас с урожаем нелады. Но вообще-то он серьезный товарищ, и жалко, конечно, что так все...

  — Ладно, — Сэл поднял руки, — не будем говорить о прошлом. Поговорим о будущем. Моей Джине нужны не только ее любимые лошади. И тебе нужно не только твое ранчо. Разве это безумие — надеяться, что вы двое могли бы устроить свою жизнь вместе?

Тут телефон соединился, и начальник милиции, насколько я понял, стал разговаривать с коллегой из отделения поселочка, близ которого все и произошло.

  — Ты хочешь, чтобы твоя дочь вышла замуж за человека, который не любит ее?