Даниэль Уолмер

Багровое око

Часть первая

Глава 1. Плач озерного бога

Конан не любил видеть сны. Он справедливо полагал, что усталый воин должен проваливаться на ночь в краткое небытие, в черную прорубь беспамятства с тем, чтобы утром вскакивать с новыми силами и головой, свободной и ясной. А туманные видения, смутные странствия души, воровато покидающей беспомощное тело в поисках новых впечатлений, — это для изнеженных женщин, для чародеев, поэтов и прочего малодостойного люда. Воин же должен спать, как сраженный намертво.

Но на этот раз сон пришел к нему, и с этим ничего нельзя было поделать. Нельзя было отогнать его, как приставалу-нищего, либо уничтожить двумя-тремя взмахами меча. Сон не спрашивал позволения, он просто был. Он окружил его, загнал в ловушку, выхватил расслабившуюся душу и перебросил в детство.

…Осеннее утро. Редкие, словно случайные снежинки падают с серого неба, тают, оставляя влажный блеск на рыжей шерсти коня. Горло и ноздри щекочет — до кашля — морозный воздух, льдистая земля хрустит под тяжелыми копытами, пахнет сосновыми иглами, снегом, теплым конским навозом… Отец впервые посадил его, четырехлетнего малыша, на коня, и он изо всех сил сжимает коленками мохнатые, мерно вздымающиеся бока фыркающего зверя, руками вцепившись в пук рыжей гривы на острой, костистой холке. Скрестив на могучей груди руки, широко расставив ноги в прочных штанах из оленьей кожи, отец угрюмо наблюдает за его неуклюжими попытками удержаться на его хребте, не съехать набок от крупной, неровной тряски. Отец всегда хмур. Конан не помнит, чтобы он когда-нибудь улыбался или обнажал зубы в беззаботном смехе. Сурово сведенные над светлыми глазами брови, тяжелая складка у губ — такие же неотъемлемые черты его облика, как несмываемая чернота на ладонях и въедливый запах кузнечной сажи. Неожиданно отец резко вскрикивает, машет рукой, и жеребец срывается в галоп, закидывая голову и взбрыкивая ногами. Он вовсе не хочет сбросить маленького всадника, он вряд ли вообще ощущает на себе его невеликий вес, просто, шалея от морозного воздуха, играет, горячит застоявшиеся мышцы. Но Конан после особенно резкого курбета (скачка) теряет равновесие и кубарем скатывается на острую, словно кости без плоти, землю. Он вскрикивает от сильной боли в спине, и крик его, точно эхо, подхватывает и усиливает знакомый голос. Мать спешит к нему, причитая и протягивая руки. Конан хочет сказать ей, что сейчас он встанет, какие пустяки, но отчего-то не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Голове его жестко и холодно, обледеневшие комки навоза и сосновые иглы царапают шею… Но отчего она так кричит? Киммерийские женщины никогда не плачут и не кричат, разве только в багровом тумане битвы, опуская на выдохе тяжелые мечи на шеи и плечи врагов. Ему стыдно за мать, за ее заунывный, слезно-жалобный вой. «Ай-е-о-о-о!..»

«Ай-е-о-у-у!!!» — раздалось совсем близко, и Конан открыл глаза. Проклятье! Опять эти стоны озерной твари! Он перевернулся со спины на живот. Все тело было мокрым и скользким от пота, хотя он спал совершенно обнаженным. В этих проклятых джунглях изнуряющая дневная жара сменяется не менее мучительной духотой ночи. О Кром! Еще бы один глоток свежего киммерийского воздуха! Хруст льда под копытами… Запах сосновых игл… Конан не любил снов, но в этот, только что отлетевший, он нырнул бы с радостью, словно в прозрачные воды горного озера, в котором плескался все детство.

Но сон больше не возвращался. Странный он был… И странный вкус оставил после себя в душе — смесь безотчетного счастья и томительной тревоги. Знающие люди говорят, что если сумеешь правильно растолковать свой сон, узнаешь нечто важное из своего ближайшего будущего. Вот только кто его растолкует? Шумри? Он-то, конечно, согласится — и с большой охотой, но Конан будет последним недоумком, если примет его цветистое вранье всерьез.

Конан покосился на своего безмятежно посапывающего спутника. Бродяга скорчился в двух шагах от него, подтянув колени к груди, в позе младенца в утробе матери. На губах его блуждала смутная улыбка, веки подрагивали. Похоже, рев чудовища ничуть не мешал странствиям его души. Он был так же обнажен, как и Конан, но на тело его до самой макушки была наброшена сеть с крупными ячейками, сплетенная из тонкой и прочной травы и пропитанная каким-то вонючим снадобьем. Шумри утверждал, что эта вонь отпугивает ночных насекомых. Он предлагал сплести такую же и для Конана, но тот, презрительно усмехнувшись, отказался. Что ему укусы каких-то летающих и ползающих тварей, его богатырскому сну — провалу в прорубь небытия — это не помеха… Мелкая кусачая нечисть, действительно, ему не мешает, но вот вой озерного демона (как, кстати, называют его туземцы — «Ба-Лун»? — нет, не совсем так, а с подвыванием и обязательным благоговейным опусканием век — «Ба-Лууун»…), разбудил, вышвырнул из-под прохладных небес родины в душную темень чужих джунглей. О Кром! Зачем он здесь?!

Проснувшееся раздражение теснилось в груди. Конан охотно разнес бы по бревнышку жалкую туземную хижину из тонких пальмовых стволов. Ну почему он увлекся речами этого бродяги? Какой глумливый бог плюнул ему в глаза, всегда такие холодные, зоркие и недоверчивые, какой демон замутил рассудок так, что он послушно пошел за только что встреченным проходимцем, словно ребенок за флейтой чародея?.. Шумри умеет опутывать липкой словесной сетью, этого у него не отнимешь. Единственное, на что он способен.

«Ай-е-у-у-у!» — снова прокатилось по джунглям. Не было в этом вое ни угрозы, ни предупреждения о нападении. Скорее, стон или слезная жалоба — словно чудище плакалось кому-то в ночи на свою одинокую судьбу, на унылое прозябание в тухлых водах болотистого озера. Конан скрипнул зубами и в который раз переменил положение — теперь глаза его упирались прямо в круглое отверстие на крыше, если только ворох жестких глянцевитых пальмовых листьев можно было назвать крышей. Как назло, в отверстии этом застыла луна. Ярко-оранжевая, почти алая. Словно не луна это, а закатное солнце, и каким-то чудом, зацепившееся в небе, не успевшее убежать от ночи.

То ли заунывный вой, то ли сумасшедшая луна, посягнувшая на облик старшего светила, светлого глаза Митры, то ли глухой гнев на навязанного ему судьбой спутника, а скорее — все это вместе, окончательно разорвали прохладные сети сна. Конан ворочался на глиняном полу, лишь слегка прикрытом охапкой листьев, подергивал мокро-блестящей кожей, словно конь, сгоняющий с крупа оводов; укусы летающей нечисти были не столько болезненны, сколько невыносимо щекотны…

Да, если бы судьба не скрестила его путь с извилистой тропинкой лжеца и бродяги, если бы пару лун назад, в Кеми, он не пошел следом за ним в портовый кабак, не опустошил поставленную за его здоровье внушительную бутыль темно-бордового, крепкого, как объятья бойца, вина… все могло быть иначе. Этой бутылкой Шумри хотел отблагодарить его за спасенную жизнь. И отблагодарил, в конечном итоге, славно отблагодарил!

В Стигию Конан попал, ведомый ясной и недвусмысленной, как утренняя звезда богини Иштар, целью. Ему и прежде случалось бывать в этих местах, но никогда он не задерживался здесь подолгу, стремился поскорее покинуть мрачные и загадочные земли, лежащие по обоим берегам Стикса. Простой и цельной натуре варвара многое претило здесь: рассказы о магах Черного Круга, якобы негласно управляющих всей страной, жуткие обряды жрецов Сета, Великого Змея, угрюмый и подозрительный нрав стигийцев.

И в этот раз он не собирался задерживаться. Как только он осуществит свой дерзкий план: наведается в одну из пирамид Кеми, он тут же отправится в края более веселые и привольные.

Идея проверить на прочность громадное каменное сооружение, сотворенное неизвестно кем, когда и с какой целью, пришла к нему в Шеме. В портовых кабаках Асгалуна, где круглые сутки гудит рой полупьяных и пьяных вдрызг голосов, где подозрительно ярко горят глаза у вдохновенных рассказчиков и всего за вечер можно услышать с десяток невероятных историй, сокровища, собранные магами и жрецами Стигии в течение десятилетий, были одной из излюбленных тем. Особенно много, с придыханием и воздеванием глаз к небу, с дрожью пальцев и прищелкиванием языка, говорилось о драгоценностях, упрятанных глубоко под гранитными стенами пирамид.

Конану запал в душу рассказ о сердоликовой маске одного из древнейших правителей Стигии, умершего около четырех тысяч лет назад. Маска эта, в натуральную величину, с двумя желтыми топазами чистейшей воды вместо глаз, помимо невероятной цены обладала еще целым рядом достоинств. Во-первых, она могла исцелять все недуги — как телесные, так и душевные. Стоило приложить ее на короткое время к воспалившейся ране, как боль исчезала, а рана затягивалась прочным рубцом. Зубные, головные и желудочные боли испарялись мгновенно. Тяжелая, сосущая сердце тоска, от которой даже крепкие мужчины начинают, как о благе мечтать, о сумраке Серых Равнин, рассеивалась без остатка, стоило лишь совместить прохладную вогнутую поверхность камня со лбом страждущего. Во-вторых, если правильно расположить сердцевины топазов против своих зрачков, маска могла показать картины близкого и дальнего будущего. В-третьих…, но прочие достоинства маски — а их было немало! — хранились в строжайшей тайне жрецами, как, впрочем, и сама маска.

К тому времени, как к нему пришла идея ограбить пирамиды Кеми, Конан уже имел немалый опыт в подобного рода делах. Прекрасная выучка в Шадизаре, городе воров, практика в не менее славном Аренджуне, морские походы с несравненной Белит не прошли для него даром. Амра — Лев! — под таким именем запомнило его и долго будет помнить все юго-западное побережье, от Шема до Черных Королевств. Но если он Лев, то и новая цель у него должна быть соответствующей. Блистательной. Львиной!

До Кеми Конан добрался без особого труда. Пару лет назад, когда они плавали вместе с Белит вдоль стигийского побережья, по настоянию киммерийца, в котором беспечность и широта натуры странным образом уживались с редкими вспышками предусмотрительности, они закопали несколько кладов в показавшихся им наиболее безлюдными местах. Теперь Конану удалось отыскать один из них — ящик со слоновой костью и благовониями, часть товара, которым поделился когда-то пузатый и медлительный купеческий парусник, шедший на север из Куша.

Побыв несколько дней в непривычной для него шкуре купца, Конан на удивление удачно распродал весь товар. Теперь у него были деньги. Можно было не отказывать себе ни в одной из земных радостей — жить на приличном постоялом дворе, вкусно есть, обильно пить, развлекаться с самыми красивыми женщинами — и при этом потихоньку собирать все необходимые сведения и вынашивать в голове план блистательного мероприятия.

Правда, при более близком знакомстве с жизнью этого древнего и загадочного города оказалось, что радость и веселье произрастают на его почве весьма скудно. Красивые стигийки не удостаивали Конана своим вниманием, ему приходилось довольствоваться лишь чернокожими рабынями либо шоколадными уроженками Куша; и те и другие были совершенно не в его вкусе. Вина, правда, было вдоволь, и оно было на редкость крепкое, но почему-то опьянение от него не приносило желанной радости. С каждым стаканом голова становилась все более тяжелой, чугунной, мысли текли все медленней, шевелились еле-еле, словно плавники у выброшенной на берег рыбы… затем наступал провал в сон, глухой и изнуряющий.

Сам город напоминал своим обликом старого злобного мага. Он был окружен высокими стенами и башнями из черного камня, и даже густая зелень пальмовых и апельсиновых рощ, широким кольцом раскинувшихся вокруг города, не скрашивала гнетущее впечатление. С наступлением сумерек улицы быстро пустели, и мрачную тишину не нарушали ни смех, ни пьяные разгульные песни, ни вопли расшалившейся молодежи.

Несмотря на все это, Конан часами ходил по узким кривым улочкам, словно хищник на полусогнутых, подрагивающих от нетерпения, пружинящих лапах. Энергия и жажда дела — громкого, достойного имени Льва, — так и рвались наружу. Но прежде необходимо было все как следует разузнать, исследовать, продумать.

Конану удалось завести двух-трех приятелей, но все они были чужеземцами, главным образом, из охраны купцов или вельмож, приехавших по посольским делам. Благодаря их рассказам и собственным наблюдениям его сведения о таинственной стране становились все более полными. Когда речь заходила о сокровищах пирамид, все его собеседники сходились в одном: пробраться в именные тайники и ограбить их невозможно. Не раз предприимчивые и отважные люди совершали подобные попытки, но как бы хитроумны они ни были, ни один из проникших в пирамиду не возвращался назад.

Такие речи действовали на Конана как красная тряпка на зингарского быка. Невозможно? Как бы не так! Это чугунное слово «невозможно» применимо ко всем его предшественникам, но только не к нему, Конану-киммерийцу, Льву. Он молчал, ничем не выказывая своих чувств, лишь усмехался неприметно, да синие глаза его принимали странное выражение, отчего простодушные собеседники непроизвольно ежились.

Часто его новые приятели обсуждали храмовые обряды, совершаемые здесь во имя главного божества Стигии — Великого Змея Сета. Молва не лгала, не преувеличивала: поистине Стигия была оставленной светлыми богами страной. Даже у толстокожего, ко многому привычного, лишенного сентиментальности варвара, каким был Конан, рассказы об обычаях местных жрецов вызывали что-то похожее на содрогание. Чего стоило, к примеру, периодическое появление на улицах города храмовых змей — огромных, пятнистых, толщиной со среднюю пальму тварей. Те из прохожих, кем гадины насыщали свой голод, считались принесенными в жертву Великому Сету. Не менее жутким и отвратительным был обряд, называвшийся «выбор Кээ-Ту».

Со дня прибытия Конана в Кеми не прошло и пол-луны, как ему пришлось стать свидетелем — больше того, участником «выбора Кээ-Ту». К счастью, благодаря беседам с бывалыми приятелями, он был готов к этому испытанию, знал, как нужно себя вести, и почти не испытал страха или тревоги.

В тот день с утра Конан бродил по базару, самой большой городской площади, заполненной разноязыкой толпой народа. Он бесцельно поглядывал на груды товаров, разложенных прямо в пыли: голубоватые бритунские клинки из отличной стали; расписные фарфоровые безделушки из далекого Кхитая; свитки выделанной особым способом кожи из гирканских степей — броню из такого материала пробивало далеко не всякое копье; оленьи и медвежьи меха из Ванахейма; яркие вендийские ткани — одеяние фей, — один взгляд на которые мог лишить женщину ее и без того невеликого разума… Несколько дней назад он сам торговал здесь, напрягая глотку, чтобы перекричать сотни других торговцев, призывно расхваливал свой товар: резные украшения из слоновой кости и кушитские благовония. Чтобы покончить с несвойственным ему занятием побыстрее, киммериец почти не торговался, охотно уступал в цене и разрешал богатым стигийкам подносить к носу каждый флакончик, чтобы выбрать наиболее пленительный запах.

Неожиданно беспорядочный базарный гул стих. В воздухе почувствовалось непонятное напряжение. Купцы и покупатели с застывшими и словно схваченными неведомым здесь морозом лицами смотрели в одну сторону. Конан заметил, что четыре узкие улочки, впадавшие в площадь, как ручьи в круглое озеро, оказались перегорожены — на каждой встали по два стражника с длинными бронзовыми копьями.

В центр толпы, стремительно освобождавшей ему дорогу, в окружении таких же стражников неторопливо шествовал человек в длинном, ниспадающем до земли фиолетовом жреческом одеянии. Его голову с наголо обритой макушкой украшал золотой обруч в виде змеи, кусающей свой хвост. И макушка, и обруч сверкали под лучами полуденного солнца. На правой руке человека сидела крупная коричневая птица — она была укрыта куском темного бархата так, что виднелись лишь цепкие когти да концы острых крыльев.

Остановившись, жрец выждал паузу, обводя темными, без блеска, лишенными какого-либо выражения глазами окаменевшую толпу. В полной, неестественной тишине он произнес несколько торжественно-громких фраз. Конан был не слишком силен в стигийском наречии, но, подготовленный рассказами приятелей, все хорошо понял.

— Великий Сет и его слуги сегодня утром снизошли до своего раба, чтобы объявить, что они голодны. О позор! О страшное бесчестье! Мы позволили голодать Великому Сету, Колебателю Земли, Владыке Пучин, Сердцу Пустыни! Прости нас, недостойных! Прими нашу жертву, Великий Сет! Пусть мудрый Кээ-Ту совершит свой выбор.

С этими словами жрец сдернул ткань с головы птицы, и по толпе пронесся тихий вздох, похожий на стон. Конан увидел, что то был коршун, по-видимому, очень старый, с вылезшими на шее и боках перьями. Его круглые глаза снабрякшей пленкой век напоминали желтый лед. Жрец вытянул руку, и птица, сильно оттолкнувшись от его жилистой кисти, взмыла вверх. Несмотря на старость, крылья были еще крепки, они вознесли ее высоко над площадью и медленно кружили над замершей толпой.

Конан заметил, что ни один человек не осмеливался поднять голову, чтобы проследить за полетом Кээ-Ту. Все лица были опущены долу; те, у кого были головные уборы, торопливо сняли их. Киммериец знал, что, если хочешь сохранить свою жизнь, нужно поступить так же. Если Кээ-Ту увидит запрокинутое вверх лицо — немыслимое святотатство! — он бросится на наглеца в первую очередь. Если чья-либо голова под холодным взглядом божественного слуги будет покрыта чем-то, помимо волос, — последует та же кара. Ну, а из всех остальных голов, непокрытых, покорно склоненных, Кээ-Ту выберет те, чьи волосы отличаются от вороного блеска урожденных стигийцев: светловолосых и рыжих северян, русых немедийцев, темных, но мелко-курчавых кушитов, бреющих по-особому головы уроженцев Кхитая…

Кром наградил Конана волосами прямыми и черными, как хвост вороного жеребца, но, тем не менее, он не смог бы поклясться, что под взглядом зловещей птицы сердце его так же ровно и уверенно, как обычно, гонит по его жилам кровь.

Коршун стремительно ринулся вниз, выбрав, наконец, жертву, достойную утолить голод Великого Сета, и вцепился в волосы пожилого мужчины, по виду купца из стран Севера. По толпе пронесся крик — ужаса и облегчения одновременно. Несчастный, не издав ни звука, закрыл лицо руками — и вдруг рухнул на землю, словно когти птицы были отравлены смертельным ядом. К нему тут же подбежали двое стражников, подхватили безжизненное тело и волоком подтащили к ногам жреца. Тот нагнулся, несколько мгновений всматривался в зрачки несчастного, затем выпрямился и махнул рукой.

— Этот презренный отверг великую честь стать лакомством для Великого Сета! Жалкая участь! Его тело будет брошено на городскую свалку — на растерзание псам.

Коршун, на этот раз севший не на руку, а на плечо жреца, снова взмыл в воздух.

Чтобы достойно угостить Великого Сета, нужно было семь жертв — но они должны быть живыми. Поскольку некоторые расставались с жизнью от непереносимого страха, стоило им только почувствовать жесткие когти у себя в волосах, мудрой птице, как правило, приходилось взлетать не семь раз, а больше.

Только три дня назад Конан расспрашивал своего нового приятеля Ойшли, отчего быть выбранным Кээ-Ту считалось намного страшнее, чем попасть в желудок пятнистому храмовому питону. Ойшли был начальником охраны купеческого каравана, пришедшего из Иранистана с грузом ковров и парчовых тканей. Это был жизнерадостный толстяк с абсолютно лысой, масляно блестевшей на солнце головой и хитрыми глазками. Они оказались соседями по постоялому двору и разговорились за обильным ужином. К их беседе присоединился Ванн — молодой белобрысый воин с бычьей шеей, сопровождавший посланника из Бритунии.

Разговорчивый Ойшли прибыл в Стигию уже в третий раз, в общей сложности он прожил здесь несколько месяцев и считал себя большим знатоком местных нравов.

— Ты спрашиваешь, в чем разница между глоткой питона и когтями старого облезлого стервятника? Как бы тебе объяснить попонятнее… — Толстяк огляделся вокруг и указал Конану на группу бедно одетых людей, по виду пастухов, поглощавших в закутке за дверью таверны свою незатейливую пищу. — Ответь, что, по-твоему, едят эти оборванцы?

Тур Хейердал

— Ну, сыр, лепешки, — пожал плечами киммериец. — Пьют же наверняка какую-нибудь прокисшую дрянь.

Уязвимое море

— Скорее всего, так, — согласился Ойшли. — Ничего приличного этим туповатым овечьим сторожам хозяин не нальет. Так вот, если жертву Сета просто убивают — мечом там, или веревкой, или ядом — для Великого Змея это все равно, что нам, к примеру, перекусить хлебом, сыром, мучной похлебкой — короче, пищей простой и грубой. Голод это, конечно, утоляет, но особого наслаждения языку и желудку не приносит, Теперь ответь мне, — Ойшли кивнул на миску, стоящую перед киммерийцем, — что сегодня вечером едим мы с тобой?

Около пяти тысяч лет назад человек впервые начал восставать против природы — той самой природы, которая породила его и кормила больше миллиона лет. Пять тысяч лет технического прогресса, пять тысячелетий новых и новых триумфов двуногого бунтаря, единственного мятежника среди многочисленных детей природы. Природа сдавала гектар за гектаром, дерево за деревом, вид за видом, реку за рекой, а человек все наступал, все расширял свои завоевания, используя руки и мозг, данные ему природой, изобретая и применяя новые орудия, создавая новые материалы. На седьмой день творения, когда бог решил отдохнуть, человек взялся за дело. И начал переиначивать мир по своему произволению. Столетие за столетием продолжаем мы беспорядочно воздвигать свою постройку, каждый изобретатель проводит свою идею, каждый каменщик сует свой камень куда попало. Только в самые последние годы мы начали спрашивать себя, что же мы все-таки строим. До сих пор считалось неоспоримым, что каждый шаг, отдаляющий нас от природы, — это шаг вперед для человечества. Однако теперь становится все более очевидным, что изменения, которые человек навязывает первичной среде, могут принести ему вред, даже вызвать мировую катастрофу. Новые изобретения и новые изделия продолжают сыпаться, как из рога изобилия, и сейчас, когда представители разных стран собрались в Стокгольме, чтобы впервые совместно обсудить возможности решения проблем среды.

Конан выразительно потянул носом.

ЧТО ЖЕ МЫ СТРОИМ, ЧТО ДЕЛАЕМ СО СРЕДОЙ?

Может ли этот стихийный бунт против природы, это беспорядочное всемирное строительство продолжаться и впредь в нарастающем темпе, не рискуем ли мы, что сляпанная кое-как постройка обрушится нам на голову? Можем ли мы сделать что-нибудь, чтобы обезопасить свое существование в этом переменчивом мире? Или мы уже несем невосполнимые потери, губим то, без чего нам и нашим потомкам нельзя жить?

— Будь я проклят, если это не добрый кусок теленка в чесночном соусе с приправой из тушеных бобов!

Наша цивилизация многосложна, и мир велик, так что у рассматриваемой нами проблемы много граней. Я остановлюсь только на некоторых сторонах одного важного вопроса: что мы делаем с морем? Все знают, что океан велик, на его долю приходится почти три четверти поверхности земного шара. Можем ли мы его погубить? И если да — можем ли мы без него обойтись?

— Вот! — обрадовался толстяк. — Это уже куда привлекательнее хлеба и сыра, верно? За таким ужином, да еще с хорошим вином, не скучно и вечерок скоротать! Любимому божеству так же приятно, как нам с тобой сейчас, когда жертву его убивают не сразу и не простым способом. Скажем, четвертуют, сажают на кол, кипятят в масле…

Для большинства людей океан — всего лишь огромная ямина, заполненная непригодной для питья соленой водой, преграда для пешеходов и водителей, бездна, разделяющая страны. Поразмыслив, мы готовы признать, что океан, пожалуй, не так уж и бесполезен: по нему идут груженые суда, он кормит нас рыбой, в нем приятно искупаться. А в школе нас, кроме того, учили, что он служит фильтром, принимает загрязненную речную воду, очищает ее и возвращает на наши поля в виде дождя. Наверное, многим кажется, что океан чересчур велик и от него больше вреда, чем пользы. Будь его площадь поменьше, можно было бы расширить сельскохозяйственные угодья, добывать больше полезных ископаемых, расселить больше людей. Но на самом деле соотношение суши и моря либо тщательно рассчитано, либо являет собой пример исключительно благоприятного стечения обстоятельств. Ибо это соотношение, сделало возможным жизнь в той форме, какая известна нам на Земле.

Конан скривился и сплюнул позади себя на глиняный пол.

Одни верят в библейскую историю творения, другие — в доводы современного естествознания, но все согласны, что жизнь зародилась в океане. Ни бог, ни природа не смогли бы сотворить человека из безжизненной вулканической породы. Долгое и сложное развитие, венцом которого явился человек, началось в толще океана, когда энергия солнца впервые преобразовала газы и продукты выветривания горных пород в протоплазму и живые клетки. Мы не знаем точно, как это происходило, но постепенно в океане появились первые одноклеточные — прародители всех животных и всех растений на Земле. Многие из них эволюционировали в более крупные организмы, другие остались почти неизменными до наших дней, мы находим их среди микроскопических, по преимуществу морских организмов, именуемых планктоном. Зоопланктон (животные) кормится фитопланктоном (растения), а питанием фитопланктона служат остатки умершего планктона обоих видов и минеральные соли. В процессе обмена растительный планктон и развившиеся из него более крупные водоросли производили все больше кислорода, по мере того как они, размножаясь, заполняли прогреваемые солнцем поверхностные слои. Постепенно морские растительные организмы стали выделять столько кислорода, что он начал смешиваться со стерильными газами земной атмосферы. Спустя миллионы лет в атмосфере накопилось достаточно кислорода, и прибитые к берегу водоросли начали обзаводиться корнями и листьями, превращаясь в первые наземные растения. Но понадобились еще сотни миллионов лет, чтобы содержание кислорода в воздухе стало почти таким же высоким, как сейчас, и появились первые организмы, оснащенные легкими. Обитатели моря вышли на сушу и на воздух. Возникли предпосылки для длительной эволюции, которая создала млекопитающих и, в конечном счете, человека. Человек — крона могучего генеалогического древа, все корни которого уходят в океан. Это наше биологическое прошлое, от него никуда не денешься.

— Клянусь Кромом, я не сел бы с этим разборчивым божеством рядом на дружеской пирушке!

Мы, люди двадцатого века, несмотря на все наши суперсамы и реактивные самолеты-гиганты, отнюдь не стали суперменами, коим дозволено обрубить пуповину, связывающую нас с природой, и во всем обходиться собственными силами. Нам нельзя забывать, что мы — частица чрезвычайно сложной системы, единого биологического комплекса, объединяющего все — от производящих кислород планктона и лесов до производящих продукты питания земель и вод, незаменимые ресурсы которых доступны нам всецело благодаря деятельности насекомых, червей и бактерий — этих неприметных существ, которыми человек по своему невежеству часто пренебрегает.

Сам незримый творец — назовите его богом, природой или еще как-нибудь — не мог бы создать человека прежде всех биологических видов, необходимых для его существования. Лишь в последние годы начинаем мы постигать связи внутри сложнейшей экосистемы, где каждый биологический вид нужен, чтобы могли жить другие, более высоко развитые виды. И на самом верху мы видим человека, всецело зависящего от видов, развившихся до него и обусловивших его появление.

— Но и это еще не все! — Ойшли назидательно поднял толстый указательный палец. — На нашем постоялом дворе такого, конечно, не подадут, да и вообще, не в обиду будет сказано, вряд ли вам доводилось это пробовать, но поверьте на слово — есть на свете такие изысканные кушанья, которые едят только правители и высочайшие вельможи, и чтобы приготовить их, нужен труд десятков людей и море времени. К примеру, паштет из язычков птенцов розовой птицы, живущей в джунглях Зембабве, вымоченный в соусе из столетних зингарских вин… Или еще что-нибудь в этом роде. Когда человека выбирает коричневый стервятник, это означает, что богу и его шайке захотелось потешить себя чем-нибудь особенно лакомым. Обычно это случается, когда страна долгое время ни с кем не воюет, не происходит наводнений, засух, повального мора и прочих бедствий. Тишь, покой, веселые и сытые лица — для Змея это все равно что унылый пост… Знающие люди говорят еще вот что, — Ойшли оглянулся по сторонам, словно желая проверить, не подслушивают ли их, и дал знак собеседникам нагнуться над столом и сдвинуть поближе головы.

Более половины биологической пирамиды, которую венчает человек, составляют морские организмы. Если они погибнут, пирамида обрушится, исчезнет основа всякой жизни на суше и в воздухе. Все мы знаем, что человек черпает немалую часть своей пищи непосредственно из океана. И надо добиваться еще большей отдачи от морского рыболовного промысла, если мы хотим решить проблему, которая становится все более сложной, — как прокормить людей завтрашнего дня. Убивая планктон, мы тем самым убиваем рыбу и резко сокращаем запасы жизненно необходимого протеина. Может быть, какое-то время мы еще продержимся без достаточного количества пищи. Но без воздуха мы не можем жить. От голода умирают через неделю-две, от жажды — через день-другой, без воздуха человек задыхается в несколько секунд. Если мы погубим морской планктон, запасы доступного животным и человеку кислорода сократятся больше чем наполовину. Опасность усугубляется тем, что площадь лесов и зеленых угодий быстро сокращается под натиском урбанизации, индустриальной экспансии и пагубных методов землепользования. Там, где прежде была плодородная почва, теперь простирается асфальт, бетон, песчаные дюны. Наземная жизнь все больше зависит от жизни в океане: мертвый океан — мертвая планета.

Конан и Ванн послушно склонились, и в их уши полился жаркий шепот осторожного толстяка:

БЕЗ ОКЕАНА НАМ НЕ ОБОЙТИСЬ.

— Говорят, что из семи жертв, отобранных Кээ-Ту, только двое достаются Сету, остальные же пятеро уходят кое-кому иному, более могущественному, чем Великий Змей.

МОЖЕМ ЛИ МЫ ПОГУБИТЬ ЕГО? НАСКОЛЬКО ОН УЯЗВИМ?

— И кто же это может быть? — громко спросил Конан.

Спросите человека с улицы, спросите власть имущих, спросите самих себя — ответ скорее всего будет одинаковым: океан неуязвим. Он чересчур велик, чтобы мы, маленькие людишки, могли причинить ему вред. Этот гигантский фильтр миллионы лет сам себя очищает, и так будет во веки веков.

— Тс-с-с! — Ойшли приложил палец к губам. — У него много имен, но ни одно мне не хочется произносить вслух! У этого темного божества нет ни жрецов, ни храмов, но по сравнению с ним Великий Змей Сет — все равно что первый советник рядышком с королем. Больше я о нем ничего не скажу, да и вы лучше молчите… Кстати, а вы знаете, что именно делают в подземельях кемийских храмов с теми, кто имел счастье приглянуться милой пташке?

Искони таинственная сила тяжести удерживает на Земле всякую материю. Ничто не улетало в космос — ничто, если не считать небольшого количества приборов, недавно доставленных ракетами на Луну. Миллионы лет длилось естественное загрязнение, без участия нашей индустрии. Миллионы лет природа сама была исполинской мастерской, сама экспериментировала, изобретала, производила. И накапливала отбросы. Многие миллиарды тонн гниющего дерева, мертвых тел, костей, экскрементов. Можно мерить тоннами, можно кубометрами, все равно — отбросы, произведенные всей мировой индустрией за какие-то десятилетия нашего века техники, ничто перед тем, что природа сама сбрасывала в океан за предшествующие сотни миллионов лет: вулканический пепел, речной ил, прах несметного количества погибших организмов. Человек не может претендовать на приоритет в созидании, значит, не он первым и загрязнять начал? Наш космический корабль «Земля» оснащен встроенным океанским фильтром против всевозможных загрязнений — так с какой стати нам тревожиться?

— Что? — разом выдохнули Конан и молчавший до сих пор бритунец.

Правда, человек начал манипулировать с атомами и молекулами: расчленяет их и составляет новые сочетания. Но и природа этим занималась задолго до человека. Мастерская природы изобретала и производила нейтроны и электроны. Радиацию и гравитацию. Газы, жидкости, металлы и живые клетки. Витамины и хромосомы. Бьющееся сердце и мыслящий мозг. Видящий глаз и слышащее ухо. Природа собрала из молекул юрких рачков и тяжеловесных слонов. Преобразовала рыб в птиц, млекопитающих — в людей. Придумала способ делать апельсины из земли и солнечных лучей. Изобрела «радар» и снабдила им летучих мышей и китов, оснастила жуков и бабочек коротковолновыми передатчиками. Принцип реактивного движения был испытан на кальмарах задолго до того, как появился человеческий мозг — новейшее и наиболее совершенное изделие мастерской космического корабля «Земля», сложнейшая вычислительная машина на свете, заключенная в прочный кожух и снабженная механизмом, который переносит ее куда нужно.

Ойшли выдержал эффектную паузу.

А где же несметное множество умерших растений и животных, где все прочие отходы, сброшенные с конвейера? Их нет. Но они не выброшены в космос. Они преобразованы. Преобразованы в новую живую материю. Жизненный цикл, экосистема космического корабля «Земля» являет собой максимальное приближение к вершине изобретательской фантазии — вечному двигателю.

ПРИРОДЕ МОЖНО БЕЗНАКАЗАННО ПРОИЗВОДИТЬ И ЗАГРЯЗНЯТЬ.

— А вот этого я вам, друзья мои, сказать не могу. И вряд ли кто-нибудь сможет. Жрецы Сета умеют хранить свои тайны.

А ЧЕЛОВЕКУ?

Сколько существует жизнь на Земле, вулканы и песчаные бури насыщали воздух газами и пылью, на дно океана ложились погибшие рыбы и планктон, а также речной ил. Ни воздуху, ни земле не грозило длительное загрязнение — все шло в океан. Дождь очищал воздух, начисто отмывал скалы. Бактерии трансформируют смерть и последующее разложение в жизнь и последующее плодоношение. Через естественную канализацию — ручьи и реки — измельченные отходы попадают в великую очистительную установку Земли — океан. Океан не имеет стока для твердых продуктов. Но поступающие в него с суши ил и отбросы служат волшебным горючим для миллиардов тонн планктона, который заботится о том, чтобы море оставалось чистым и жизнеспособным.

— Проклятье, — пробормотал бритунец. — Еще целую луну или даже больше я должен находиться в этом проклятом городе…

Почему же природе можно загрязнять, а нам нельзя? Да потому, что с развитием нашей современной техники появились такие отбросы, каких природа никогда не знала.

Его выпуклые серо-голубые глаза потускнели, а лицо приняло обреченное выражение, неприятно контрастировавшее с перевитой мускулами шеей и тяжелыми буграми челюстей.

Подобно природе, мы занялись экспериментами с молекулами. Мы начинаем постигать некоторые гениальные изобретения, предшествовавшие нашему появлению. Расчленяя молекулы и составляя новые по своему разумению, мы, к своей великой радости, получаем поразительные вещества, которые никогда не производились природой, хотя они очень даже удобны для людей: пластмассы, ДДТ, стиральные порошки и всякие синтетические продукты, коих прежде не существовало. Почему же природа сама не изобретала этих веществ? Обыкновенное упущение? Теперь мы можем как следует отстирать белье и истребить всяких гадких насекомых. Мы опрыскиваем листья и деревья, поля и болота. Морим жуков, гусениц, пчел и бабочек. Распыляем химикаты в воздухе и на почве. Стираем, опрыскиваем и отправляем все в канализацию. Мы наладили массовое производство. Промышленные здания — эти храмы нашего века — окружают города и озера, выстраиваются вдоль рек и дорог. Ядовитые отходы заполняют все стоки, вливаются в каждый водоем. Дождь, реки, трубы несут их в океан. Мощные океанские течения вбирают их в себя и уносят. Уносят? Нет, разносят по свету. Земля круглая — и океан такой же круглый, замкнутый со всех сторон: тысяча притоков и ни одного стока.

Ойшли расхохотался и хлопнул его по плечу.

Почему же фильтрующая система океана не может действовать в наше время так же эффективно, как она действовала во времена наших отцов и дедов, во времена первобытных людей, динозавров? Разве нельзя, как это было прежде, утилизировать отбросы как горючее для биологического механизма? Нет, нельзя. В этом-то и заключается причина наших недоразумений со средой. Человек технической эры производит материалы, от которых природа предусмотрительно держалась подальше, ибо для них не было места в безупречно отлаженном механизме глобальной экосистемы. В этот механизм человек начал добавлять свои болты и гайки. Производство материалов, не поддающихся разложению, началось недавно, на глазах нашего поколения, но оно неудержимо растет из года в год, изо дня в день. Всюду сыплются на землю ядохимикаты и всякие отбросы, и все это мы сплавляем в океан — как нерадивая хозяйка заметает мусор под ковер. Мы отлично знаем, что отходы современного производства по большей части ядовиты и не поддаются разложению. Ничего, океан бесконечен. Океан глубок.

Вот вам еще одно ложное представление. Потому что на самом деле океан не бесконечен — ни протяженность его, ни глубина, ни возраст не могут гарантировать ему неуязвимость в век техники.

— Не надо киснуть, мой молодой друг! Никогда не стоит терять хорошего расположения духа. Смотри, — он вытащил из-за пазухи что-то лохматое и черное и водрузил себе на голову, прикрыв блестящую лысину. Это оказался парик из конского волоса. — Жарковато, конечно, в таком тюрбане на здешнем солнце, но что поделаешь, лучше потерпеть. В котле с кипящим маслом уж, наверное, жарче! Дальше десяти локтей от постоялого двора я не рискну и носа высунуть без этой полезной штуки, В моих тюках найдется еще, пара-тройка таких же, — подмигнул он бритунийцу. — Отдам недорого, для друзей у меня всегда скидка!

Дрейфуя из одной части света в другую на связках камыша или на бревнах, невольно убеждаешься, что океан, по сути дела, — огромное озеро. Озеро поддается загрязнению, хотя бы у него был сток для природных отбросов. Полдюжины городов хватило, чтобы загрязнить озеро Эри настолько, что теперь оно почти мертво. Все города, все пароходы, все промышленные предприятия планеты прямо или косвенно отправляют свои отбросы в море. Поставьте в ряд десять озер Эри, они протянутся через Атлантику от Африки до Америки.

Ванн осторожно ощупал черную прядь и даже попробовал ее на зуб.

Технический прогресс сократил расстояния, изменил пропорции. Космонавты помогли нам уразуметь, что океан, как и озеро, не безграничен, что наша планета — космический корабль с замкнутой системой. Космический корабль без выхлопной трубы. Мы начинаем понимать: нет такой высокой трубы, которая извергла бы зачумленный нами воздух в космос, нет такой канализации, которая вынесла бы наши отбросы за пределы Мирового океана. В представлении первобытного человека голубой океан сливался на горизонте с голубым небом. В нашем представлении он уходит за пределы видимости и возвращается к нам с другой стороны. Земля и море, воздух, ядовитые газы и сточные воды — все это неотделимо от вращающегося земного шара.

— Товар отличный, не беспокойся! — кивнул Ойшли, который, видимо, не раз сопровождал купеческие караваны, развил в себе немалые способности к купле-продаже.

Но ведь океан все-таки велик по сравнению с человеком? Наибольшая глубина его превышает 10 тысяч метров. Да, но средняя глубина — всего полторы тысячи метров, хороший бегун преодолевает такой путь за четыре минуты. На обычном топографическом глобусе не передашь в масштабе глубину океана, слишком тонким будет слой голубой краски.

С глобальной точки зрения слой, составляемый океаном, куда тоньше, чем представляют себе люди. К тому же, достаточно загрязнить только малую часть этого слоя, чтобы погибла всякая жизнь. Жизнь в океане концентрируется у поверхности, преимущественно вдоль берегов. Все морские животные прямо или косвенно зависят от растительного планктона, лежащего в основе пищевой цепи, а растительный планктон может существовать лишь там, где в толщу воды проникает достаточное для фотосинтеза количество солнечного света. В тропиках этот верхний слой достигает 80–100 метров, в северных широтах, притом в, солнечный летний день, — всего 15–20 метров. Ниже этого слоя жизнь быстро скудеет, так как глубоководные организмы всецело зависят от поступающих сверху остатков растений и животных.

— Жаль только, что тебе я не могу оказать подобной услуги, — обернулся он к Конану, — потому что намного раньше меня ее оказал тебе твой Кром, которого ты здесь так часто упоминаешь! — Толстяк захохотал, довольный своей шуткой, и потрепал киммерийца по гриве вороных волос, небрежно спадающей ему на плечи.

Почему бóльшая часть организмов поверхностного слоя сосредоточена у берегов? Потому что морским растениям нужно не только солнце, но и минеральные соли. В прибрежных районах часть этих солей поставляется реками, часть поднимается к поверхности со дна моря. Морское дно богато минеральными солями — продуктами разложения умерших организмов, но к поверхности эти соли поднимаются лишь на сравнительно мелководных участках с сильными течениями. Около 90 процентов всех морских организмов обитает в прибрежной зоне, на так называемой материковой отмели, или континентальном шельфе. А на шельф приходится всего 8 процентов общей площади океана и совсем малая часть его объема.

Конан дернул головой, как жеребец, сгоняющий оводов, и хотел было подняться, но Ойшли удержал его за рукав.

Говоря о возделываемых землях, мы подразумеваем только верхний почвенный слой, а не подстилающие его бесплодные горные породы. Точно так же, говоря о плодородии океана, нельзя подразумевать его полную глубину. А человек больше всего загрязняет, именно те зоны, где сосредоточена почти вся жизнь.

— Погоди-ка! У меня есть еще кое-что, не менее полезное в здешнем климате. Должно понравиться вам обоим, — порывшись у пояса, он достал небольшой стеклянный флакончик, открыл пробку, и киммериец поморщился от резкой вони. — Запашок, конечно, не так приятен, как розовое масло или миро, но ценится здесь — для тех, кто понимает! — намного дороже всяческих благовоний. Зелье это — одна вендийская травка, настоянная на желчи шакала. Запах ее не переносят змеи, в особенности питоны. Да-да, друзья мои, я вижу, вы понимаете, каких питонов я имею в виду… Настоятельно рекомендую! Друзьям — скидка… И тогда прекрасное расположение духа навсегда обеспечено…

ЯДЫ, ГУБИТЕЛЬНЫЕ ДЛЯ ОКРУЖАЮЩЕЙ НАС СРЕДЫ, ПОСТУПАЮТ В ОКЕАН С СУШИ

У ног фиолетового жреца уже лежало два трупа и рядом стояли шесть крепко связанных живых жертв Кээ-Ту. Богу требовалась последняя, седьмая жертва. На этот раз коршун выбирал очень долго, словно проверяя на прочность нервы толпы. Когда стало казаться, Это зловещему парению не будет конца, Конан вдруг заметил, как стоящий невдалеке от него человек украдкой поднял голову и посмотрел вверх. «Вот недоумок!» — выругался про себя киммериец. Волосы у незнакомца были хотя и не черные, но довольно темные, и он имел немало шансов на то, что птица не обратит на него внимание среди более светлокудрых чужеземцев. Если бы не поднятое лицо…

Много ли сегодня рек, в устье которых вода пригодна для питья? Во всяком случае, если говорить о реках, показанных на карте мира? Некоторые реки вообще прекратили бы свое существование, если бы не бытовые и промышленные сточные воды. Все стоки, канализационные трубы, все реки сбрасывают свой яд на шельф. И он же служит самой удобной свалкой для огромного количества отравляющих веществ, вывозимых в море на пароходах. «С глаз долой — из сердца вон». Все, что слишком опасно хранить на суше, мы отправляем за борт. Так, в последние годы, тайно или открыто, неимоверное количество ядовитых отходов европейской промышленности сброшено в якобы бездонное Северное море. Между тем, это море глубиной уступает озеру Меларен, местами глубина не превышает 13 метров, в бронзовом веке половину занимаемой им площади составляла суша.

США и другие государства утопили в Атлантике изрядное количество ядерных отходов и отравляющих веществ, оправдываясь тем, что опасный груз помещен в особые, не поддающиеся разрушению контейнеры. Но уже известно немало примеров, когда в сравнительно неглубоких фарватерах Ирландского моря, Ла-Манша, Северного моря донные течения перемещают и разбивают «особо прочные» контейнеры, и это имеет самые пагубные последствия для миллионов рыб. Сорок лет назад в мелком Балтийском море были сброшены цементные контейнеры, содержащие 7 тысяч тонн мышьяка. Теперь они продырявились. А яда в них в три раза больше, нежели требуется, чтобы отравить все население земного шара.

Через секунду коршун камнем ринулся вниз и вцепился в макушку неосторожного. Толпа взвыла на этот раз с неподдельным ликованием: наконец-то! Последний! Но тут случилось неожиданное: выбранный слугой бога вдруг резким движением смахнул птицу со своей головы (так резко, что хрустнуло крыло, как не без злорадства отметил Конан) и бросился бежать. Это было полным безумием — надеяться убежать в толпе, в такой близости от вооруженных стражников… Несколько мгновений оцепенения сменились возмущенными воплями: «Лови его!», «Святотатец!», «Хватай его!!!» Конан неожиданно для себя вдруг ринулся следом за убегавшим, перекрывая своим криком рев толпы: «Прочь с дороги! Не мешать! Я его поймаю!»

Может быть, сейчас трудно прекратить загрязнение океана сточными водами, но намеренное сбрасывание смертельных ядов следовало бы запретить, а виновных — сурово карать по международным законам. Строго говоря, в океане нет «национальных вод». Океан непрестанно движется. Можно нанести на карту и поделить между государствами неподвижное морское дно, но не воду над этим дном. Если спустить на воду плот у берегов Перу, через несколько недель течения доставят его в Полинезию. Если сесть на камышовую лодку у берегов Марокко, через некоторое время окажешься в тропической Америке. То, что сегодня называют территориальными водами Перу, завтра становится территориальными водами Французской Океании. Прибрежные воды Марокко становятся водами Мексиканского залива.

Очень важно тотчас положить конец намеренному сбрасыванию отходов в океан. Но это лишь часть проблемы, ведь несравненно больше ядовитых отбросов непрерывно поступает в море через ручьи и реки, из бытовой канализации и промышленных стоков.

Несколько человек он смел, словно детей, зазевавшихся на пути боевой колесницы, затем от него стали предусмотрительно шарахаться в стороны. Когда Конан добежал до незнакомца, того уже держали за шиворот двое мужчин, а визжащие женщины норовили выцарапать ему глаза и выдрать бороду. Киммериец с размаху, не останавливаясь, вырвал из их рук щуплое тело недоумка и понесся дальше, рыча: «Я сам! Я сам скормлю его Великому Сету!» Незнакомец делал слабые попытки вырваться, но Конан хорошо приложил ему по затылку, одновременно хрипло шепнув в ухо: «Не будь идиотом! Беги!» Уразумев, что к чему, незнакомец перестал сопротивляться, и Конан придерживал его лишь для вида. Вместе они развили хорошую прыть.

Поскольку океан не выходит из берегов, хотя все реки мира непрестанно наполняют его водой, мы бессознательно воспринимаем его как некий заколдованный котел, который, сколько ни лей, не наполнишь доверху. Мы забываем, что роль стока в океане играет испарение с его поверхности. Причем испаряется чистая вода, а яды и прочие отходы остаются. Много ли твердых и жидких отходов накапливается каждую минуту? Представим себе океан без воды — огромную сухую яму, в которую поступают одни только отходы, производимые человеком. Мы увидим бурные потоки, устремляющиеся в яму со всех сторон и заполняющие ее на наших глазах. Возьмем наудачу несколько примеров.

Реки Франции ежегодно несут в океан 18 миллиардов кубометров жидких отбросов; один Париж ежесуточно извергает в Сену почти 1,2 миллиона кубометров неочищенных сточных вод.

Добежав до одной из улиц, перегороженной копьями двух стражников, киммериец, не сбавляя скорости, неожиданно нагнулся и ударил одного из стражей головой в живот — благо на том были лишь бронзовые наплечники и шлем. Стражник согнулся пополам и рухнул на колени. Выхватив у него копье, Конан молниеносно поразил в горло второго стража, замешкавшегося всего на полвздоха. Расчистив путь, он устремился вперед, размахивая копьем и издавая устрашающий рев варвара в пылу битвы. От угрожающих звуков этого рева узкие улочки перед ним мгновенно пустели. Не успевшие скрыться жались к стенам домов, стремясь стать как можно более плоскими.

В ФРГ жидкие отбросы составляют свыше 9 миллиардов кубических метров в год, т. е. 25,4 миллиона кубометров в сутки. Добавьте сюда ежесуточный расход 33,6 миллиона кубических метров воды на охлаждение. Только в Рейн ежесуточно сбрасывается 50 тысяч тонн преимущественно промышленных стоков.

Конана беспокоил только топот за его спиной. Но, обернувшись, он с облегчением увидел, что это не стражник, а всего лишь спасенная им жертва, не отстающая от него ни на шаг. «Вот уж, действительно, полный идиот, — в очередной раз устало отметил про себя киммериец. — Неужели трудно догадаться, что поодиночке скрыться гораздо легче?..»

В одном из докладов Совета по экономическим и социальным вопросам ООН указывается, что мы уже распространили в окружающей среде примерно 450 тысяч тонн ДДТ и ежегодно добавляем еще около 45 тысяч тонн. Бóльшая часть этого яда в конечном счете выносится дождями и ветром в океан. Производство ядохимикатов во всем мире составляет около 600 тысяч тонн в год. Только США ежегодно экспортируют больше 180 тысяч тонн.

Даже самый густой смог, даже самый черный заводской дым уносится ветром, но, какие бы высокие трубы мы ни сооружали, все в конечном счете попадает в море. Города и промышленные предприятия расширяются с каждым днем. Только в США вес опасных для здоровья отходов в виде дыма и газов достигает 390 тысяч тонн в день, или 142 миллионов тонн в год.

ОКЕАН — СВАЛКА ВСЕХ ОТБРОСОВ СОВРЕМЕННЫХ ИНДУСТРИАЛЬНЫХ ГОСУДАРСТВ,

Глава 2. Круглый, как дыня

В ТОМ ЧИСЛЕ И ТЕХ ОТБРОСОВ, КОТОРЫЕ, КАЗАЛОСЬ БЫ, УЛЕТУЧИВАЮТСЯ В ВОЗДУХ

Случится ли авария на буровой вышке или какой-нибудь супертанкер наскочит на мель — газеты тотчас отзываются на это жирными заголовками. Океан под угрозой! Между тем, опаснее всего не такие драматические эпизоды, а проходящие незамеченными повседневные намеренные сбросы мазута военными и торговыми судами разных стран, очищающими цистерны.

— Скажи, если только тебе не трудно, отчего ты бросился меня спасать? — спросил Шумри.

Весь мир негодовал, когда «Торри Кэньон» ненамеренно сбросил 100 тысяч тонн нефти в проливе Ла-Манш. А в Средиземном море, которое почти со всех сторон окружено сушей, ежегодно сбрасывают намеренно много больше 100 тысяч тонн. Число танкеров в Средиземном море растет чрезвычайно быстро; по данным Триестского университета, в 1980 году в средиземноморские порты будет доставлено 500 миллионов тонн нефти. Недавно проведенное исследование показало, что южнее Италии на каждый квадратный километр водной поверхности приходится 500 литров нефти в виде мазута.

Он смотрел на киммерийца с каким-то детским удивлением, с жарким интересом. Конан пожал плечами:

В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ПРИЗНАКИ ЗАГРЯЗНЕНИЯ НАБЛЮДАЮТСЯ ДАЖЕ НА ПРОСТОРАХ МИРОВОГО ОКЕАНА

— Сам не знаю.

В 1947 году, когда бальсовый плот «Кон-Тики» за 101 сутки прошел около 8 тысяч километров в Тихом океане, экипаж на всем пути не видел никаких следов человеческой деятельности, если не считать разбитого парусника на рифе, к которому прибило плот. Океан был чист и прозрачен. И для нас было настоящим ударом, когда мы в 1969 году, дрейфуя на папирусной лодке «Ра», увидели, до какой степени загрязнен Атлантический океан. Мы обгоняли пластиковые сосуды, изделия из нейлона, пустые бутылки, консервные банки. Но особенно бросался в глаза мазут. У берегов Африки, посреди океана, в районе Вест-Индских островов мы целыми днями наблюдали картину, которая больше всего напоминала акваторию какого-нибудь крупного порта. До самого горизонта поверхность моря оскверняли черные комки мазута с булавочную головку, с горошину, даже с картофелину. Годом позже, следуя примерно тем же маршрутом на «Ра-2», мы проводили ежедневные наблюдения. Дрейф длился 57 дней, из них 43 дня мы вылавливали сетью комки мазута. Сорок три дня из пятидесяти семи, за которые мы прошли в открытом океане свыше 6 тысяч километров от Сафи в Марокко до острова Барбадос в Вест-Индий. Парус позволял нам идти быстрее плавучих предметов, но если учесть, что Экваториальное течение идет на запад со средней скоростью пол-узла, весь хлам и мазут, который мы обогнали в 1969 году, теперь успел доплыть до берегов тропической Америки. А может быть, Гольфстрим уже несет его через Северную Атлантику на восток, к Европе. Подробный отчет о наших наблюдениях был направлен норвежскому представителю в ООН; он опубликован Генеральным секретарем в виде приложения к его докладу «Море. Предотвращение и контроль загрязнения», представленному Стокгольмской конференции. Содержание никеля и ванадия в собранных образцах сильно различалось, это позволяет заключить, что образцы представляли не какой-то один аварийный сброс нефтяной вышки или судна, а общий итог обычной деятельности мирового танкерного флота.

Он ответил честно. Только уже несясь вперед, крича и сокрушая зазевавшийся люд, он осознал, что ринулся спасать совершенно незнакомого человека, чужака, не отличающегося, к тому же, большим умом либо другими достоинствами. Отчего? С какой стати? Разве это кто-нибудь знает?..

Проблема нефтяного загрязнения достаточно сложна. Степень, ядовитости разных видов нефти неодинакова, но все их объединяет одно свойство: они активно притягивают к себе другие химические вещества, особенно ядохимикаты. Пятна нефти и комки мазута абсорбируют ДДТ и другие хлорированные углеводороды, которые не растворяются водой и не идут на дно, так что подчас их концентрация становится более высокой, чем в первоначальном растворе, примененном для опрыскивания.

— Лучше ты ответь мне, какой демон дернул тебя за подбородок? Ты что, не знал, что птичка не выносит вида поднятых лиц?

С борта «Ра» было видно, что крупные комки мазута нередко облеплены ракушками, червями и крабиками, которые пользовались случаем совершить бесплатное путешествие через океан… Но эти пассажиры — желанная добыча рыб, и, глотая их, рыба одновременно заглатывает мазут. Пусть даже вездесущие комки не всегда снабжены приманкой в виде ракушек — те рыбы и киты, которые отцеживают планктон, пропуская воду через усы и жабры, поневоле закусывают мазутом. Степень вреда определяется, конечно, содержанием яда в нефти — первичного или абсорбированного. Знаменитое Саргассово море настолько загрязнено мазутом, что недавно одной экспедиции пришлось отказаться от применения сетей на поверхности, потому что мазут поминутно забивал ячею. Исследователи вылавливали больше мазута, чем водорослей.

— Знал… — вздохнул Шумри. — Но, видишь ли, любопытство во мне неискоренимо.

В одном из отчетов ООН говорится, что загрязнение моря одними только танкерами достигает миллиона тонн в год, всего же сбрасывается нефти в десять раз больше.

ЧТО ПРОИСХОДИТ С НЕФТЬЮ, ПЛАВАЮЩЕЙ НА ПОВЕРХНОСТИ ОКЕАНА?

Киммериец презрительно фыркнул. Ну что за человек: открыто признается в слабости, простительной лишь бабам!

Оптимисты утверждают, что комки мазута постепенно растворяются и идут на дно. Возможно, это так и есть, но прежде они успевают нанести ущерб жизни в поверхностных слоях океана, а также прибрежной флоре и фауне. Туристские учреждения озабочены тем, что нефть загрязняет пляжи, но ничуть не лучше нефть, которую прибивает к неприступным скалам. Возможно, комки мазута и впрямь тонут, но пока что они во все большем количестве скапливаются на поверхности и оставляют все более явные следы. Рыбаки уже обратили внимание на растущую с каждым годом темную полосу на скалах и камнях как раз над уровнем моря, отнюдь не растительного происхождения. Это особенно бросается в глаза на востоке и на юге Средиземного моря, где скалы на высоту, равную росту человека, из желтых становятся серыми и черными. Во многих местах эта полоса густо облеплена плоскими комьями мазута, а такая же широкая полоса под водой, некогда покрытая водорослями, ракушками, улитками и привлекавшая рачков и рыбешек, теперь стала совсем стерильной. Здесь не качаются зеленые плети и не снуют мальки. Некогда желтые камни стали похожи на кокс, и трещины словно законопачены мазутом. И ведь все это происходит в зоне, где рождается большинство морских организмов: известно, что часть жизненного цикла многих видов морской фауны протекает у скалистых берегов островов и континентов.

— Я вот что подумал, — задумчиво продолжал спасенный, не заметив его усмешки, — получается, что настоящий бог не Сет, а этот плешивый коршун. Смотрит с высоты и вершит судьбы, определяет, кому остаться живым, а кому — усладить собой божественный желудок… А Сет что — Сет только довольствуется его выбором. Может быть, у Сета нет глаз, может быть, весь он — одно ненасытное брюхо?..

Всякий знает, что капля нефти расплывается на большой площади, а чем толще нефтяная пленка, тем медленнее идет фотосинтез и образование кислорода.

— Ерунда! — сказал Конан. — Жрецы натаскали птичку на поднятые лица, на светлые волосы, как натаскивают на лис и зайцев.

Глядя, как нефть покрывает поверхность океана, убеждаешься, что наша планета не бесконечна. Отходы человеческой деятельности переносятся океаном от одного материка к другому. К комьям мазута на море, хламу на берегах относятся по-разному. Кое-кто считает видимые следы загрязнения среды признаком благосостояния. Для других они — сигнал тревоги. Каждая бутылка или тюбик, консервная банка или пятно нефти около шоссе или на пляже — напоминание о скрытом для нашего взгляда загрязнении земли и океана. Человек избавляется не только от пустой тары. Наибольшую тревогу должно нам внушать ее содержимое. Где паста, порошки, жидкость, которые находились в банке, тюбике, бутылке? ДДТ обнаруживают в тканях пингвинов Антарктики и белых медведей Арктики — далеко от областей, где истребляют вредных насекомых. Жир двадцати китов, недавно выловленных для исследовательских целей у берегов Восточной Гренландии, содержал следы шести ядохимикатов, в том числе ДДТ. Эти киты родились и выросли у гренландских ледников, они никогда не подходили к берегам земледёльческих районов. Но океанские течения совершают дальние рейсы, а вместе с ними и пелагический планктон, поедаемый крилем, который, в свою очередь, составляет главный корм китов. Планктон, как и нефть, обладает свойством абсорбировать, ассимилировать и концентрировать инсектициды. Вездесущие микроорганизмы отцеживают себе пищу из морской воды, при этом они поглощают не только питательные вещества, но и вредные, хлорированные углеводороды. Абсорбируемые планктоном яды затем попадают в ткани рыб и, в конечном счете, в ткани человека. Сам планктон малоподвижен, мазут и ядохимикаты вовсе не умеют плавать, но ветер, реки, океан решают проблему их транспортировки. Так, один вид ДДТ, применяемый на полях Восточной Африки, был через несколько месяцев обнаружен в воде Бенгальского залива, за 6 тысяч километров.

— Но ведь светловолосых в толпе довольно много, коршуну же нужно выбрать лишь семь. И он выбирает, выбирает очень долго… Я представил, как он смотрит на море голов внизу — этакий ковер из разноцветных нитей, и каждая из них трепещет, молится, обмирает. «Не меня! Не меня!» Каждый молит всех богов, каких только знает: пусть он вытащит не мою нить! Пусть это будет соседняя!.. Я крепился изо всех сил, уговаривал себя не поднимать глаз от своих ступней, но мне так захотелось увидеть, как он выглядит — зрачок бога!..

За то короткое время, что делегаты ООН здесь, в Стокгольме, обсуждают проблемы среды, еще около 225 тысяч тонн ядохимикатов разными путями достигнет океана, не говоря уже о чудовищных количествах ядовитых отходов промышленности и быта.

Конан захохотал.

Я призываю участников Стокгольмской конференции отказаться от близоруких личных и национальных мерок, призываю осознать огромную ответственность перед нынешним и грядущими поколениями… Морские течения не считаются с политическими границами. Государства могут делить между собой сушу, но океан — не знающий неподвижности океан, без которого невозможна жизнь, — всегда будет общим и неделимым достоянием человека.

— Ну и как? Увидел? Насытил свое любопытство? Я думаю, тебе хватит надолго!

Шумри смущенно улыбнулся.

— Боюсь, что ненадолго. Страх проходит, он быстро забывается. Любопытство же ненасытно, как чрево Сета… А еще я вспомнил одну старинную рыцарскую балладу, которую слышал в детстве. Там рыцарь боролся с одним чудовищем, которое звали не то Алое, не то Багровое Око. То ли демон, то ли темное божество; нечто непонятное и непобедимое… Рыцарь был сражен и погиб мучительной смертью… И мне подумалось: может быть, коршун Кээ-Ту — это маленький зрак того самого Багрового Ока?..

— Никогда не слышал ни о чем подобном! — отрезал киммериец. — Кээ-Ту — просто старая облезлая дохлятина, и будь у меня за плечом добрый лук!.. — выразительно вздохнув, он отпил большой глоток из стоявшей перед ним глиняной кружки.

…От погони они отделались сравнительно легко, хотя Конан не переходил на шаг очень долго, стремясь оставить как можно дальше за собой зловещую базарную площадь, а заодно и весь центр города с темными квадратными громадами храмов, бритоголовыми жрецами и их многочисленными стражами.

Наконец, когда улицы стали совсем извилистые и узкие, как катакомбы, когда в нос ударила вонь от гниющих тут и там нечистот, и стало ясно, что они достигли кварталов городского дна, киммериец перестал бежать. Бронзовое копье он выбросил в канаву еще раньше, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания.

Спутник его, не отстававший все это время ни на шаг, выглядел еле живым от усталости и жары. К счастью, они быстро отыскали воду. Отдышавшись в тени возле арыка и вдоволь напившись, Конан хотел уже распрощаться со своим новым знакомым, чтобы кружным путем вернуться к себе на постоялый двор и там хорошенько обдумать, что в такой ситуации разумнее всего делать дальше.

Но спасенный не пожелал расставаться так скоро. Он твердил, что обязан Конану жизнью и хочет непременно отблагодарить его хоть чем-нибудь. К сожалению, денег у него почти нет, но он может хотя бы угостить его вином в приличном кабачке, а также, если Конан захочет, спеть и сыграть ему на цитре.

Киммериец ответил, что от музыки у него начинает гудеть в голове и чесаться за ушами, что местное вино погружает его в глухую тоску, а что касается приличного кабачка, то там непременно окажется кто-либо из бывших на базарной площади, и лысому жрецу останется только выслать в нужное место десяток стражников…

Но вырванный из когтей птички оказался настырен и красноречив. В конце концов они сошлись на кабачке, но захудалом, где-нибудь на окраине, подальше от бдительных глаз жрецов Великого Змея.