Маршрут из Южной Америки в Полинезию, очевидно, имеет давнюю историю. Еще инки пользовались этой трассой, и предания об их плаваниях способствовали выходу испанцев в Тихий океан. Древние свидетельства оказались поразительно точными, значит, речь шла отнюдь не о туманных догадках или сказках.

Доклад, который лег в основу этой главы, был прочитан на XXXVI Международном конгрессе американистов в Барселоне в 1964 году. Небольшие сокращения сделаны лишь для того, чтобы не повторять материал, изложенный в следующих главах.

Девятнадцатого ноября 1567 года из гавани Кальяо в Перу вышла испанская экспедиция – сто пятьдесят человек на двух каравеллах. Король Испании Филипп II повелел мореплавателям отыскать в Тихом океане определенные острова и обратить в христианскую веру их обитателей, хотя европейцы совсем не знали этих островитян. Начальником экспедиции был назначен племянник вице-короля, Альваро Менданья; ему был подчинен знаменитый мореплаватель и историк Сармьенто де Гамбоа, по инициативе которого было затеяно все дело. Проведя два года в Мексике и Гватемале, Сармьенто де Гамбоа в 1559 году прибыл в Перу. Семь лет он изучал здесь индейскую культуру и составил для Филиппа II важные записки по истории инков. Сармьенто настолько увлекся преданиями инков, что вице-король Перу назвал его «наиболее сведущим человеком в этой области\"(1), хотя именно он буквально подвел черту под историей инков, собственноручно выследив и схватив Инку Тупака Амару. Сармьенто обратил внимание на многочисленные утверждения инков, что далеко в Тихом океане лежат обитаемые острова. Он настолько верил в истинность этого сообщения перуанцев, что в конце концов убедил правителя снарядить экспедицию, чтобы проверить древние навигационные сведения индейцев.

Известно, что обе экспедиции Менданьи прошли успешно, однако мало кто задумывался над тем, что открытия испанцев опирались на указания инков. Правда, Соломоновы острова, найденные испанцами, лежали не там. И кроме того, нынешние исследователи считали, что суда древних инков вообще не годились для океанских плаваний.

А между тем в 1722 году, через полтораста лет после попытки Сармьеито последовать указаниям инков, голландский адмирал Роггевен нечаянно обнаружил обитаемую землю как раз там, где ее надлежало искать испанцам. Правда, к тому времени, когда Роггевен открыл остров Пасхи, его современники давно забыли сообщения инков, сохранившиеся для будущих поколений в записках Сармьенто и его спутников.

Открытие Роггевена и сделанное в наше время открытие, что бальсовый плот с инкскими гуарами может ходить в любую часть Тихого океана и возвращаться обратно, заставляют нас по-новому взглянуть на подоплеку экспедиций Менданьи.

Обратимся еще раз к исконным инкским преданиям и выясним, почему Сармьенто с таким доверием относился к перуанским рассказам о дальних плаваниях в Тихом океане.

Испанцы успели прожить бок о бок с перуанскими аборигенами почти сорок лет, когда Сармьенто убедил свое правительство в реальности утверждений инков. В эти десятилетия, предшествовавшие полному крушению местной культуры, конкистадоры единодушно поражались масштабам древнего перуанского мореходства. Естественно, что внимание всех хронистов в основном привлекали центры в высокогорных районах, где хранились несметные богатства господствующей верхушки. Тем не менее осталось немало исторических источников, которые подтверждают данные археологии о жизни многочисленного населения; отважные рыбаки и купцы жили в больших поселениях вдоль побережья и почти всецело зависели от даров моря.

Сармьенто и его современники знали, что их соотечественники почти за год до высадки на перуанском побережье встречали в море суда с инкскими командами. Когда испанцы, продвигаясь на юг, вышли в район Северного Эквадора, их передовая каравелла водоизмещением 40 тонн встретилась с шедшим на север бальсовым плотом. Тяжело нагруженное и легко управляемое инкское судно везло 36 тонн груза из расположенного в 300 милях южнее порта Тумбес. Вероятно, плот направлялся в Панаму. Там испанцы еще в 1512 году слышали рассказы про южную страну с многочисленным населением и про огромные плоты, управляемые с помощью парусов и весел.(2) Когда в 1559 году Сармьенто сам попал в эти области, бальсовые плоты еще использовали в торговле и мореходстве вплоть до Центрального и Южного Перу, за две тысячи миль от всех бальсовых лесов. Его современник Лисаррага(3) писал об аборигенах долины Чикама: «Эти индейцы – искусные мореплаватели, у них большие плоты из легкой древесины, на которых они покоряют океан…». Он указывал, что плоты аборигенов, груженные провиантом и разными товарами, ходили за пятьсот миль на север до Гуаякиля.

Современники Сармьенто восхищались навигационными познаниями древних перуанцев и мореходными качествами их своеобразных плотов, с похвалой отзывались о стройных мачтах и реях и превозносили перуанские паруса, считая, что они не уступают испанским.(4) Хлопчатобумажную парусину называли «превосходной», о снастях говорили, что они «прочнее испанских\"(5). Вплоть до времен Сармьенто испанцы охотно использовали бальсовые плоты с инкской командой, потому что на плотах можно было пройти над отмелями и форсировать зону прибоя, которую не прошло бы ни одно европейское судно.

Овьедо(6) рассказывает, как индейцы на парусных плотах перебросили через море на остров Пуна конный отряд Франсиско Писарро. Инка Гарсилассо де ла Вега (видный хронист, черпавший сведения непосредственно у представителей инкского рода, из которого происходила его мать) сообщает, что индейцы приморья много раз перевозили на плотах горцев. Приморские жители каждый день выходили в море на плотах, а подчас отправлялись в плавание на целые недели со всей семьей и скарбом. Плотогоны и многочисленные владельцы маленьких камышовых судов добывали в коварном течении в 20– 50 милях от побережья столько рыбы, что часть улова даже уделяли горным инкам; за два дня каски (гонцы, которые передавали известия по эстафете) доставляли ее в горы.(7) Рыбная ловля в открытом море, развитая торговля и мореходство были существенной составной частью хозяйства инков, когда испанцы завоевали Перу.(8) Об этом, хотя бы вскользь, говорят все хронисты, писавшие преимущественно о богатстве и могуществе владык высокогорных областей. По сообщениям Сармьенто и его современников, мореплаватели на бальсовых плотах выходили в неведомые дали так же смело, как моряки на европейских судах. Это объясняет, почему испанцы охотно верили рассказам инков.

Слухи, сказания и исторические предания, которые в XVI веке были в ходу в Перу, вполне могли раздразнить воображение такого моряка, как Сармьенто, и побудить его к действию. Он был ведущим историком той поры и в устных преданиях находил пищу для размышления. Во многих сказаниях говорилось о плаваниях плотов. Встречались полные описания далеких морских походов на многих плотах, которые благополучно возвращались домой.

Важную роль в рассказах инков о морских путешествиях играл район порта Манты на крайнем севере государства инков (нынешний Эквадор). Отсюда будто бы ушел в Тихий океан герой индейского эпоса Виракоча. И отсюда же впоследствии вышел со своим флотом искать острова в океане Инка Тупак Юпанки (пли Тупак Инка). Однако Сармьенто и его спутники избрали не этот северный район, они выходили из Центрального Перу, направляясь к югу.

Тупак Инка был дедом братьев-правителей, которых застали испанцы; Сармьенто созвал сорок два виднейших инкских историка, чтобы услышать от них наиболее точную версию рассказа о его походе. Таким образом, Сармьенто знал, что Тупак Инка начал плавание на севере. О захвате Тупаком северного побережья Сармьенто писал(9): «Он воевал на суше и сражался на море на бальсовых плотах от Тумбеса до Хуанапи, Хумао, Манты, Туруки и Кисина. Продвигаясь вперед, Инка захватил в приморье район Манты и острова Пуна и Тумбес, и в это время в Тумбес пришли с запада на парусных плотах купцы».

Сармьенто передает известную историю о том, как эти купцы рассказывали о виденных ими обитаемых островах и как этот рассказ соблазнил горного Инку попытать счастья также и на море. «Он велел построить огромное количество бальсовых плотов, на которых разместилось больше 20 тысяч избранных людей. Капитанами он взял с собой Хуамана Ачачи, Кунти Юпанки, Кихуала Тупака (Хананские куско), Янкана Майту, Кису Майту, Качима-паку Макуса Юпанки, Лышпиту Уску Майту (Хуринские куско); его брат Тилька Юпанки был командиром всего флота. Апу Юпанки назначили командовать войском, оставшимся на берегу. Тупак Юпанки плавал до тех. пор, пока не открыл острова Авачумби и Ниначумби…»

По одним данным, этот морской поход длился девять месяцев, по другим – год. Тупак привез с собой «чернокожих людей» и иные трофеи, которые хранились в крепости Куско до прихода испанцев. Сармьенто опрашивал даже сторожа, охранявшего эти самые сокровища.

О том, что Инка вышел в море на севере, упоминал также патер Мигуэль Кабельо де Бальбоа, прибывший в Перу за год до того, как Сармьенто отправился искать острова Инки. Бальбоа (10) писал о Тупаке Инке, называя его королем Топой: «…и обсудив свои планы и замыслы со своими офицерами, он вышел в поход с несметным войском и разместился в Манте, и в Чарапуку, и в Пикуаре, ибо было невозможно разместить и прокормить на меньшей площади такое огромное количество людей, какое было с ним.

Здесь король Топа Инка впервые увидел океан. После этого открытия он повелел надлежащим образом поклоняться океану и дал ему имя Мамакоча, что означает «мать морей». Он приказал снарядить несчетное количество судов, которыми пользовались местные жители, а делались такие суда из сотен бревен особенно легкого дерева. Бревна связывали вместе одно за другим и настилали на них сотни сплетенных вместе камышовых циновок. Так получались очень надежные и удобные суда, которые мы называем «бальсас».

Он повелел также приготовить запасы для многочисленною войска, которое должно было его сопровождать, и отобрал среди жителей приморья самых опытных кормчих, после чего вышел в океан с тем же мужеством и отвагой, которые всю жизнь вели его от победы к победе. О его плавании я не хочу говорить больше того, что представляется вполне достоверным, но всякий, кто рассказывает о подвигах храброго Инки, уверяет, что он провел в этом плавании год, а по словам некоторых – и больше, и что он открыл острова, которые были названы Хагуа Чумби и Нина Чумби, и лежат эти острова в Южном море, и Инка приставал к их берегам».

Бальбоа тоже(11) сообщает, что на плотах Инки были привезены в Южную Америку «многочисленные пленники с черной кожей».

Бетансос (12), попавший в Перу с первыми испанцами еще до прибытия Сармьенто, записал гораздо более старинную легенду о выходе в океан из того же самого района Манты народа виракочей; это предание занимало воображение жителей инкского государства куда сильнее, чем недавнее возвращение Тупака Инки. Люди считали, что легендарный герой Виракоча вместе со всем своим доинкским народом отправился из Тиауанако на север и через Куско достиг эквадорского побережья. Здесь они собрались у Пуэрто-Вьехо вблизи Манты и отплыли в Тихий океан.

В связи с этим широко распространенным инкским преданном Сармьенто (13) подчеркивал известный всем конкистадорам факт, что первых испанцев здесь приняли за вернувшихся из Тихого океана белых бородатых виракочей. Эга ошибка помогла Писарро с горсткой моряков захватить без боя все обширное инкское государство с его огромной армией и мощными укреплениями.

Конечно, Инка Тупак не случайно избрал северный порт, откуда вышел в море его легендарный предшественник. Манта лежит почти точно на экваторе, а Тупак, подобно Виракоче, поклонялся солнцу, считая его своим предком и покровителем; к тому же Эквадор был единственным источником бальсы, которая шла на строительство плотов в приморской части государства инков. Чтобы добыть нужное количество бальсы и бамбука для целого флота плотов, Инке пришлось отправиться со своими людьми в глубь леса. Однако из тех же инкских преданий следует, что флот пошел в южную часть океана; это и побудило Сармьенто идти из Кальяо на запад-юго-запад.

В 700 милях к югу от Манты, на засушливом побережье Северного Перу испанцы услышали не менее яркие рассказы о древних плаваниях представителей культуры мочика на бальсовых плотах. Патер Мигуэль Кабельо де Бальбоа (14) записал: «Люди из Ламбайеке говорят – и все обитающие по соседству с их долиной подтверждают это, – что в незапамятные времена пришел с большим флотом бальсовых плотов из Северною Перу основоположник одного могущественного рода, человек великой отваги и незаурядного ума, по имени Наймлап; и он привез с собой много наложниц, но его главной женой будто бы была Сетерни. Его сопровождало много людей, которые называли его капитаном и своим предводителем». По преданиям аборигенов, прибытие этих мореплавателей привело к основанию североперуанской династии и культуры чиму.

Сходные версии об инкской династии рассказывались индейцами побережья Центрального Перу еще в прошлом столетии.(15) Согласно преданиям племен, обитающих в области Лимы, первые королевские Инки обманом пришли к власти, внушив горным народам, будто происходят от солнца. Это обвинение было записано иезуитом Анельо Оливой (16), который в XVI веке поселился среди равнинных племен. Ему рассказали, что первые королевские Инки на самом деле были потомками обыкновенного морского народа, приплывшего из Эквадора: «Многие ходили по морю вдоль побережья и некоторые терпели крушение. В конце концов одна ветвь поселилась на острове под названием Гуаяу, у берегов Эквадора. На этом острове родился Манко Капак. После смерти своего отца он решил оставить родной остров, чтобы найти более благодатный край. Он вышел на судах, которые у него имелись, взяв с собой двести человек, и разделил их на три отряда. Два первых отряда пропали без вести, сам же Манко Капак и его спутники высадились около Ики на побережье Перу и оттуда пробились в горы, и достигли берегов озера Титикака».

Конечно, версия о высадке первого Инки около Ики может быть от начала до конца вымышленной, но об этом говорилось в преданиях. Еще в доинкские времена Ика могла соперничать с лесной областью на севере как центр плавания на плотах.

Патер Иосеф де Акоста сообщал (17), что индейцы Ики, а также Арики, лежащей на 750 миль южнее, рассказывали испанцам, будто в старые времена моряки выходили в Южное море и далеко на западе посещали какие-то острова. Акоста полагал, что эти доиспанские экспедиции совершались на плотах из наполненных воздухом тюленьих шкур. Однако многочисленные древние гуары из твердой древесины и модели бальсовых плотов, найденные при раскопках как в Ике, так и в Арике, подтверждают, что эти две области были старейшими доинкскими центрами мореходства на бревенчатых плотах.(18) Капитан де Кадр узнал от одного престарелого мудрого индейца по имени Чепо (ему будто бы было 115 – 120 лет), что Арика и Ика, две важнейшие гавани на побережье ниже Тиауанако, считались особенно удобными исходными пунктами для плаваний к обитаемым тихоокеанским островам. По словам Чепо, индейцы заходили в Арику и Ику, затем шли на запад в Тихий океан и через два месяца достигали необитаемого острова Коату с тремя высокими горами, кишащего птицами. Чтобы попасть на лежащую за ним обитаемую землю, следовало оставить Коату слева и продолжать путь до уединенного острова, называемого Кюэн. Здесь было многочисленное население; главного вождя звали Кюэнтике; кроме него, было еще два вождя – Укинике и Каманике. В десяти днях пути на запад от Кюэна лежал другой обитаемый остров, Акабана. Когда Чепо пригрозили смертью, если он не скажет правду об островах, он стал расписывать капитану великие богатства их. Под конец он по собственной воле добавил, что для плавания использовали дереянные плоты.

Хотя испанцы решили, что Чепо подразумевал Соломоновы острова (так они называли все легендарные острова Южного моря), Амхерст и Томсон(19), издавшие в 1901 году английскую версию старой рукописи, полагали, что индеец пересказал искаженную историю о действительно состоявшемся плавании. В сноске они указали, что Пасха и предшествующий ему голый островок Сала-и-Гомес удивительно похожи на острова, о которых слышал капитан де Кадр.



Курс на ближайший тихоокеанский остров, по данным инков. Когда испанцы впервые одолели этот путь, они определили, что его протяженность примерно 600 лиг.



Действительно, задолго до плавания Роггевена старик Чепо сообщил испанцам точное навигационное описание пути до острова Пасхи из самой удобной гавани на побережье Южного Перу. Теперь нам известно: чтобы достичь на плоту ближайшего обитаемого острова, надо из Ило или Арики идти сперва на скалистый птичий базар Сала-и-Гомес. Оттуда прямой путь к острову Пасхи. Плавание с попутным пассатом вдоль южной внешней части Перуанского течения в самом деле, как утверждал старик-индеец, займет около трех месяцев.

В описании Чепо названы все основные приметы безлюдного Сала-и-Гомеса, над которым издалека видны стаи птиц. Когда идешь с востока, кажется, что из воды торчаn три горы. Уже у первых европейских мореплавателей они считались характерными ориентирами; они настолько бросаются в глаза, что даже на современных картах Сала-и-Гомес подчас обозначают ошибочно в виде трех раздельных островков. В шторм почти весь этот клочок суши исчезает под волнами, и лишь три скалы по-прежнему остаются надежным убежищем для многочисленных птиц. Если из Ило и Арики строго идти на первый обитаемый остров – Пасху, Сала-и-Гомес действительно останется слева. А следующий обитаемый остров за Пасхой – Мангарева.

Не менее интересно имя Кюэнтике, которым Чепо называет главного вождя острова Кюэн: первые испанцы, посетившие Пасху в 1770 году, записали, что вождь у пасхальцев называется теке-теке.(20) Итак, в Южном Пору индейцы точно знали направление и расстояние до острова Пасхи, помнили характерный вид единственного ориентира на этом пути. Такие же сведения Сармьенто услышал в 1000 миль к северу, в Кальяо. Отсюда видно, что древние перуанцы вполне могли определить позицию острова Пасхи с разных точек побережья.

Как известно, внутренние разногласия привели к тому, что экспедиция Менданьи изменила курс, рассчитанный Сармьенто по советам индейцев. Разберемся вкратце, что же произошло. В своем превосходном труде об этой экспедиции Амхерст и Томсон(21) сообщают, что, когда в Перу наладилось организованное управление, томящиеся от безделья испанские авантюристы стали особенно жадно прислушиваться к ходившим среди индейцев и моряков Кальяо рассказам о неведомых островах и даже целом континенте на западе. Кабацкие сплетни превратились в излюбленную тему дворцовых бесед, и Педро Сармъенто де Гамбоа «объявил во всеуслышание, что может определить местоположение островов, о которых местные ученые говорили, что они суть аванпосты южного материка, простирающегося от Огненной Земли на север до широты 15 градусов 5 минут, примерно в 600 лигах от Перу».

Эта последняя цифра верна с небольшой поправкой. Действительно, все считали, что надо идти примерно 600 лиг от Перу. И авторы справедливо напоминают, что провиант экспедиции Менданьи был взят с учетом пути от Кальяо до первого острова. Примечательно, что испанцы, которые двести лет спустя достигли острова Пасхи из Перу, так определяли его положение: «около 600 лиг от Кальяо и примерно столько же от чилийского побережья».(22) Шестьсот лиг – это немногим больше 2 тысяч морских миль, что как раз соответствует расстоянию до острова Пасхи.

Члены экспедиции Менданьи соглашались друг с другом еще в том, что ближайший остров должен лежать точно на западо-юго-западе от порта Кальяо. Достаточно сопоставить отчет Сармьенто с дневниками его противников (официального летописца экспедиции Катойры, руководителя экспедиции Менданьи, первого штурмана Гальего), а также с анонимной рукописью еще одного члена команды, чтобы убедиться – все явно считали, что искомая земля находилась к западо-юго-западу от Кальяо, ибо десять дней (у Гальего – двенадцать) корабли неуклонно следовали курсом(23), который должен был привести их к острову Пасхи. Однако в конце ноября, когда они достигли широты 15 градусов 45 минут, начались раздоры.

Сармьенто, хоть и слыл человеком вздорным, по праву считал себя компетентным в вопросе об островах. Он подчеркивает (Сармьенто пишет о себе в третьем лице), что это он представил правителю Перу «сведения о многочисленных островах и о континенте, находящихся на юге океана, и лично вызвался открыть их именем Его Величества. С этой целью он собрал сведения и изготовил карту… Предполагалось, что они будут следовать курсом запад-юго-запад до 23-го градуса, то есть до широты, определенной Педро Сармьенто…». Если бы намерение Сармьенто искать землю в 600 лигах, или в 2 тысячах морских миль, на западо-юго-западе от Кальяо осуществилось, они пришли бы почти к самому острову Пасхи. Правда, рассчитывая широту острова, он промахнулся на четыре градуса – простительная ошибка, если вспомнить, что первый штурман определил координаты хорошо знакомой гавани Кальяо в 12 градусов 30 минут, а на самом деле они равны 11 градусам 56 минутам.

Так или иначе, дойдя до 15 градуса 45 минуты южной широты, штурман внезапно свернул с прямого курса на остров Пасхи и повел корабли на запад. Сармьенто гневно пишет в своем отчете: «Педро Сармьенто со всей решительностью обратился к генералу (Менданье) по поводу этой перемены курса и при всех сказал ему, что с этим нельзя соглашаться, это нужно отменить, иначе он не совершит открытия и собьется с пути…».

Но молодой Менданья поддержал кормчего, и экспедиция двадцать дней шла примерно вдоль пятнадцатой параллели на запад. Всем было ясно, что штурман свернул с намеченного курса задолго до установленной Сармьенто отметки в 600 лиг, и, однако, никто не возражал. Причина заключалась в том, что Гальего, долго ходивший штурманом у берегов Перу и Чили, получил другую информацию в Кансильерии в Лиме.

Вот как Гальего обосновывал свои действия: «Я следовал вдоль этой широты, так как сеньор Президент сказал, что на пятнадцатом градусе южной широты в 600 лигах от Перу находится множество богатых островов». В итоге штурман повел суда в сердце Полинезии – ведь большая часть архипелага Туамоту, острова Общества, Самоа, Фиджи и другие обитаемые острова группируются в полосе между 10 и 20 градусами южной широты. Вместо того чтобы плыть на уединенный остров Пасхи, экспедиция шла теперь в самую гущу островов Туамоту.

Однако буквально на пороге архипелага, когда оставалось совсем немного до островов Пукапука и Рароиа, штурман опять внезапно повернул и лег на северо-западный курс. В итоге оба корабля прошли через «ворота» между Маркизами и Туамоту. Спустя три недели был замечен остров Нукуфетау в архипелаге Эллис, а на восьмидесятый день плавания экспедиция причалила к одному из Соломоновых островов в Меланезии. Испанцы потратили почти четыреста дней на то, чтобы пробиться обратно в Перу. Встречные ветры и характерные для Полинезии восточные течения вынудили их плыть севернее Гавайских островов.

Двадцать шесть лет спустя вторая экспедиция Менданьи снова вышла из Кальяо и достигла Маркизского архипелага. Так европейцы впервые открыли Полинезию.

Если бы штурман выполнил инструкции Сармьенто, у первой экспедиции Менданьи были бы все шансы открыть остров Пасхи; будь он более последовательным в своих решениях, они попали бы на Туамоту. Из-за колебаний кормчего суда экспедиции прошли мимо ближайших островов и попали в далекую Меланезию.

В принципе и Тупак Юпанки вполне мог дойти до Меланезии; это объяснило бы, откуда взялись чернокожие пленники, доставленные им в Перу. Но скорее можно полагать, что он шел на многочисленных плотах веерообразным строем и обнаружил ближайшие острова. Мы уже видели, что потомки подданных Тупака знали направление и расстояние до Пасхи от Ило и Арики так же хорошо, как от Кальяо; вряд ли можно сомневаться, что кормчие Тупака за два-три поколения до прихода испанцев были осведомлены не хуже.

Следующий за Пасхой обитаемый остров – Мангарева в южной оконечности архипелага Туамоту. Его жители подтверждают, что Тупак со своим флотом доходил сюда. Главные предания островитян посвящены приезду чужеземного короля Тупы. Первым эти рассказы опубликовал английский путешественник Крисчен,(24) который не знал истории инков: »…у мангаревцев есть предание о рыжеволосом вожде по имени Тупа, который пришел с востока на судах неполинезийского типа, напоминающих плот, – очевидно, тут отразилось воспоминание о каких-то перуанских бальсовых плотах».

Известный французский этнолог Риве,(25) цитирующий Крисчена, предположил, что мангаревцы сохранили память о визите Тупака Инки. Питер Бак(26) опубликовал затем дополнительные подробности из древней, так называемой Тирипонской рукописи.

Лет через двадцать после прибытия на остров европейцев Тирипоне, сын мангаревского вождя, сообщал: «Одним из видных посетителей Мангаревы был Тупа. Согласно основным историческим преданиям, он прибыл, когда правили братья короли Тавере и Тарой… Тупа прошел к Мангареве через юго-восточный пролив, названный потом Те-Ава-нуи-о-Тупа (большой пролив Тупы)». И дальше: «…мореплаватель Тупа… подошел к самой Мангареве и бросил якорь в большом проливе Тупы. Он ступил на берег маленького островка Те Кава».

В той же рукописи говорится, что Тупа, прежде чем возвращаться на родину, «поведал мангаревцам про обширную страну… где живет большой народ, управляемый могущественными королями».

Кава, островок в восточной части барьерного рифа, где сошел на берег Тупа, и большой пролив Тупы, где была стоянка его плотов, невольно заставляют вспомнить слова инков про Ава, или Ава-чумби, – один из двух островов, на которых побывал флот Тупака. Второй назывался Ни-на-чумби, то есть Огненный остров – меткое название для острова Пасхи, о котором все первые путешественники, от Роггевена и Гонсалеса до Бичи и других мореплавателей XIX века, писали, что обитатели острова, завидев корабль, разжигали но всему побережью множество костров, и к небу поднимались столбы дыма.(27) Некоторые исследователи предполагали, что название «Огненный остров» относится к островам Галапагос с их дремлющими вулканами. Но инки еще раньше знали Галапагос28, к тому же этот архипелаг был необитаем. «Чернокожих» вполне можно было найти среди мангаревцев; ведь открывший остров Бичи(29) обнаружил среди чрезвычайно пестрого по составу населения людей с такой же темной кожей, как у меланезийцев.

Кстати, темнокожие пленники – единственная примечательная добыча, которую могущественный Инка привез на родину с тихоокеанского острова. Наверно, он вернулся в Перу не менее разочарованный, чем жадный до золота Менданья. Возможно, он возвращался тоже северным маршрутом и там добыл металлический трон и другие сувениры, которые испанцы видели во времена внуков Тупака.

Отсутствие золота и других сокровищ на открытых островах плюс чрезвычайно трудный обратный путь в Перу – вот вероятные причины, из-за которых открытия Менданьи почти двести лет пребывали в забвении, пока во второй половине XVIII века их не повторили другие европейцы. Даже в этом испанские владыки Перу пошли по стопам своих предшественников – инков.

БАЛЬСОВЫЙ ПЛОТ И РОЛЬ ГУАР В АБОРИГЕННОМ МОРЕХОДСТВЕ ЮЖНОЙ АМЕРИКИ

Главным аргументом против установленных Хейердалом в предыдущих главах связей Южной Америки с Полинезией (причем, что самое важное, в этих связях Южная Америка играла активную роль) было отсутствие у аборигенов таких мореходных судов, к каким привыкли в Старом Свете. Хейердалу пришлось организовать экспедицию «Кон-Тики», чтобы доказать, что бальсовый плот пригоден для преодоления больших расстояний в открытом море ничуть не меньше европейских судов.

Впоследствии оказалось, что этот отважный эксперимент произвел огромное впечатление на широкую публику, но не на ученых специалистов. Они укрылись за утверждением, что бальса недолго сохраняет плавучесть, но главное – из самой экспедиции они сделали на первый взгляд справедливый вывод, что с таким судном высадка на полинезийский остров всякий раз сопряжена с риском для жизни.

В этой главе Хейердал не только делает обзор всех известных преданий о бальсовом плоте, но и старается показать, что свежесрубленные бальсовые бревна долго сохраняют плавучесть. А в заключение он описывает эксперимент, доказавший, что бальсовый плот обладает превосходной маневренностью, если верно применять парус и изобретенные древними перуанцами гуары. «Кон-Тики» сел на риф лишь потому, что участники экспедиции не знали секрета инкских и доинкских мореплавателей.

Здесь вместе объединены статья Хейердала в «Саутвестерн джорнэл оф антрополоджи» (т. 11, Э 3, стр. 251-264, Университет Нью-Мексико, Альбукерке, 1955) и доклад, вошедший в «Записки XXXIII конгресса американистов» (Коста-Рика, 1958). При этом сделаны сокращения, которые не отразились на полноте материала.

Современные судостроители и этнологи мало знают и неверно судят о судоходстве аборигенов Перу и прилегающих областей северо-западной части Южной Америки. Причина ясна: местное судостроение основывалось на совсем иных принципах, чем те, которые мы унаследовали от наших предков.

В представлении европейца единственный тип мореходного судна – это наполненный воздухом водонепроницаемый корпус, достаточно высокий и большой, чтобы его не могли захлестнуть волны.

Для древних перуанцев размеры не играли такой роли; с их точки зрения, мореходным было судно, которое вообще не могло быть заполнено водой, ибо открытая конструкция не создавала вместилища, способного удержать воду. Они строили суда типа плотов, обладающие высокой, плавучестью, либо из бальсы и другой легкой древесины, либо из снопов камыша и тростника, связанных в виде лодки. Иногда делали понтоны из наполненных воздухом тюленьих шкур, на которые настилали своего рода палубу.

Человеку, не знакомому с мореходными качествами такого судна, оно может показаться примитивным, громоздким и ненадежным. Вероятно, поэтому широко распространилось ошибочное мнение, что у народов древнего Перу – страны с морским побережьем протяженностью в две тысячи миль и с поразительно высокой культурой – не было мореходных судов и умелых моряков.

Когда я в 1941 году(1) впервые попытался привлечь внимание ученых к возможностям древнеперуанского мореходства, те немногие этнологи, которые знали, что бальсовый плот составлял один из элементов доевропейской культуры, не придавали ему никакого значения; некоторые даже упускали из виду, что эти плоты ходили под парусами. В других частях древней Америки употребление парусов не отмечено. Общий взгляд выразился в приговоре, вынесенном в труде «Антропология доисторического Перу» (1875 год) английским антропологом Хатчинсоном(2), который назвал бальсовый плот «плавучей связкой пробкового дерева». Трое известных современных ученых – американский археолог Лотроп(3), английский историк Минз(4) и английский этнолог, специалист по первобытному мореходству, Хорнелл(5) – опубликовали интересные статьи о древнеперуанских судах и мореходстве, в которых превосходно описали конструкцию бальсового плота. Однако они чисто умозрительно (как мы это увидим дальше) заключили, что бальса впитывает воду, а потому не годится для плаваний в открытом море.

Все эти скороспелые суждения побудили меня получше изучить перуанское судоходство и реабилитировать его, ибо на основании ряда данных я предположил, что перуанские бальсовые плоты доходили до островов Полинезии, до которых от Перу четыре тысячи миль.

Первые записи о перуанском бальсовом плоте сделаны еще до настоящего открытия Инкской империи. Когда Франсиско Писарро в 1526 году вышел с Панамского перешейка во второе плавание на юг вдоль тихоокеанского побережья Южной Америки, его экспедиция встретила в море перуанских купцов далеко от их страны. Главный кормчий Писарро – Бартоломео Руне – пошел вперед, чтобы исследовать берега у экватора, и когда его корабль поравнялся с северными областями Эквадора, испанцы увидели плывущее навстречу им парусное судно, почти не уступавшее по величине их собственному. Судно шло на север; оно оказалось большим плотом, а команду составляли перуанцы – первые перуанцы, увиденные европейцами. Хуан де Сааманос(6) сразу же послал донесение Карлу V; таким образом, этот случай был описан еще до того, как испанцы дошли до Перу. В 1534 году об этом же писал Франсиско де Херес, личный секретарь Писарро. Оба источника сообщают, что бальсовый плот вместе с командой, состоявшей из двадцати индейцев – мужчин и женщин, был захвачен испанцами. Одиннадцать человек бросили за борт, четверых оставили на плоту, а двух мужчин и трех женщин взяли на каравеллу, чтобы сделать из них переводчиков.

Плот оказался торговым, на нем был большой груз. Испанцы определили, что его грузоподъемность 30 тонелес, то есть около тридцати шести тонн; водоизмещение их собственного судна составляло сорок тонн, а команда каравеллы была наполовину меньше команды плота. Испанцы сделали подробную опись груза и обнаружили такие товары, которые могли происходить только из Перу.

По словам Сааманоса, судно представляло собой плоский плот, бревенчатая основа была покрыта тростниковой палубой, поднятой настолько, что груз и команда не смачивались водой.

Бревна и тростник были крепко связаны веревкой из генекенового волокна. О парусах и такелаже Сааманос писал:

«Он был оснащен мачтами и реями из очень хорошего дерева и нес хлопчатобумажные паруса такого же рода, как наш корабль. Отличные снасти сделаны из упомянутого генекена, который напоминает пеньку; два камня, подобных мельничным жерновам, служили якорями».(7)



Изображения судов на сосуде (культура чиму). Суда камышовые, с двойной палубой, на которой стоят мифические рыбаки и герои. Под палубой видна команда и груз. Ноги внизу символизируют движение судов.



Руис вернулся с пленниками и добычей к Писарро, и через несколько месяцев новый отряд во главе с Писарро вышел на юго-запад, к северным берегам Инкской империи. По пути к острову Санта-Клара, лежащему в открытом Гуаякильском заливе, Писарро за два дня перехватил пять плотов. Переговоры с командами плотов прошли успешно. Затем он пересек залив и взял курс на перуанский порт Тумбес, откуда были родом некоторые из пленников. Недалеко от берега испанцы увидели идущую им навстречу флотилию бальсовых плотов с вооруженными инками на борту. Поравнявшись с флотилией, Писарро пригласил к себе на корабль нескольких инкских капитанов. С помощью переводчиков (пленников с первого встреченного им плота) он узнал, что эти плоты направлялись к подчиненному перуанцам острову Пуна.

Из бухты вышли другие бальсовые плоты с подарками и провиантом для испанцев. Двоюродный брат Франсиско Писарро, Педро, сообщает, что, продолжая идти на юг вдоль перуанского побережья, экспедиция догнала бальсовые плоты, на которых были драгоценные металлы и одежда местного производства, и все это испанцы забрали, чтобы доставить в Испанию и показать королю.(8)



Чертеж бальсового плота аборигенов северо-западного побережья Южной Америки.

a – 9 бревен основы, бальса; b – 7 поперечин из бальсы. c – палубный настил, d – бамбуковая хижина с камышовой крышей; e – 9 гуар; g, g\' – двуногая мачта из мангровой древесины, на мачте рея с прямоугольным хлопчатобумажным парусом. Длина плота до 24-27 метров, ширина до 7,5 – 9 метров. Грузоподъемность 20-25 тонн.



Но еще до того, как Руис у берегов Эквадора захватил первый торговый плот, испанцы слышали от аборигенов Панамы рассказы о перуанском мореходстве. Хронист Лас Касас,(9) сын одного из спутников Колумба, записал, что аборигены Перу располагали бальсовыми плотами, которыми управляли с помощью парусов и весел. Об этом еще до прихода испанцев знал старший сын Комогре, видного панамского вождя, поведавший Бальбоа о могущественном приморском государстве на юге, жители которого выходили в Тихий океан на судах под парусами и с веслами, немногим уступавших по величине испанским.

Подробное описание плотов, принадлежавших жителям приморья Эквадора и Северного Перу, оставили современники Писарро – Овьедо (1535 год), Андагоя (1541 год) и прибывший в Перу в 1543 году в качестве королевского казначея Сарате (1555 год).(10) Все они сообщают, что для плотов брали нечетное количество – пять, семь, девять или одиннадцать – «длинных легких бревен» и связывали их вместе поперечинами, на которые настилали палубу; они также указывают, что плоты передвигались с помощью парусов и весел; отмечают способность самых больших плотов перевозить до пятидесяти человек и трех лошадей; упоминают про особое место на плоту для приготовления пищи.

Андагоя, участник первых плаваний на север и на юг вдоль тихоокеанского побережья, особенно высоко оценил качество генекеновых снастей («крепче испанских») и превосходной хлопчатобумажной парусины.

Рассказывая, как искусно аборигены маневрировали нормальными парусами, Сарате подчеркивает, что плотоводы из Тумбеса в Северном Перу – замечательные моряки (грандес маринерос) и что они причиняли серьезные неприятности испанцам, которых перевозили на своих плотах. Перуанцы развязывали веревки, скреплявшие бревна, и испанцы падали в воду и тонули, а хитрые хозяева плотов – отличные пловцы – спасались.

Педро Писарро, сопровождавший своего двоюродного брата в перуанское приморье, рассказывает, как он сам, Алонсо де Меса, капитан Сото и многие другие конкистадоры, заставив аборигенов везти себя на парусных бальсовых плотах, оказались в воде и еле выбрались на берег.

Другие хронисты той поры, в том числе Сьеза де Леон (1553 год), сообщают, что еще до прихода испанцев перуанцы приморья, «плававшие, как рыбы», заманивали горных инков в море на бальсовых плотах, развязывали бревна и топили своих незадачливых пассажиров. А сами весело перекликались друг с другом, держась за бревна, – вода была их стихией.(11) Итальянский путешественник Джироламо Бенсони(12), приехавший в Перу около 1540 года, опубликовал очень примитивную зарисовку небольшого перуанского бальсового плота из семи бревен, с восьмью пассажирами индейцами. В тексте он сообщает, что мореходные плоты делали из девяти и одиннадцати бревен, с парусами, соответствующими размерам судна.

Гарсилассо де ла Вега(13), который выехал из Перу (он был из рода инков) в Испанию в 1560 году, в своих записях уделяет основное внимание рыбачьему судну из тростника или камыша, пропускавшего воду насквозь. Таких судов было много, они, несомненно, преобладали вдоль побережья Перу. Он сообщает, что на них обычно выходили в море на четыре – шесть лиг (пятнадцать – двадцать четыре английских мили), но, если нужно, и дальше. Гарсилассо добавляет, что для перевозки тяжелых грузов применяли деревянные плоты с парусами.

Испанский хронист Реджинальдо де Лисаррага (14), прибывший в Перу в тот год, когда оттуда уехал Инка Гарсилассо, рассказывает о жителях долины Чикама: «Эти индейцы замечательные мореплаватели; у них есть длинные и широкие плоты из легкого дерева, на которых они выходят в океан. Во время рыбной ловли они удаляются от берега на много лиг». Он пишет также, что купцы из долины Чикама поддерживали сношения с расположенным в 500 милях к северу Гуаякилем; на плотах перевозили продукты моря и другой груз.

О том, как далеко ходили на бальсовых плотах, в частности, во времена Тупака Юпанки, мы рассказали выше; они, во всяком случае, достигали Полинезии.

Один из виднейших первых историков Перу, Бернабе Кобо(15), очень подробно описывает достоинства бальсовых бревен, применяемых для мореходных плотов, и называет аборигенов искусными навигаторами и пловцами. Он добавляет:

«Самые большие плоты перуанских индейцев, живущих вблизи лесов, скажем в портах Паита, Манта и Гуаякиль, состоят из семи, девяти и даже большего числа бревен. Вот как их делают: лежащие рядом бревна связывают лианами или веревками, которые захватывают также другие бревна, положенные поперек. Среднее бревно в носовой части длиннее остальных, дальше в обе стороны от него укладывают более короткие бревна, так что видом и соотношением они придают носу плота сходство с пальцами кисти руки, а корма ровная. Поверх бревен кладут настил, чтобы вода, которая проникает снизу в щели между бревнами, не намочила людей и одежду. Этими плотами индейцы управляют в море с помощью парусов и весел; и есть такие большие плоты, что без труда перевозят пятьдесят человек».

Грубая зарисовка бальсового плота под парусами была сделана голландским адмиралом Шпильбергеном(16) во время его кругосветного плавания в 1614-1617 годах. Шпильберген сообщает, что на этом плоту команда из пяти аборигенов выходила на два месяца ловить рыбу. Улова, доставленного в Паиту, что лежит в 120 милях южнее перуанского порта Тумбеса, хватило, чтобы снабдить провиантом все голландские корабли, стоявшие в бухте. Рисунок Шпильбергена интересен тем, что команда показана в работе. Два индейца заняты парусом, остальные трое маневрируют гуарами – широкими досками, просунутыми в щели между бревнами; не видно ни весел, ни какого-либо руля. Такие выдвижные шверты были освоены европейскими судостроителями только в 1870 году, то есть через двести пятьдесят лет.

В тексте Шпильберген ничего не говорит о гуарах, он лишь заключает, что плот оказался превосходным судном.

Прошло сто тридцать лет, прежде чем навигационные приемы индейцев настолько заинтересовали двух испанских морских офицеров, Хуана и Ульоа, что они решили проникнуть в тайну аборигенных гуар. Они опубликовали превосходный рисунок бальсового плота в море, передав такие детали, как устройство двуногой мачты с парусами и такелажем, расположение рубки в средней части судна, «камбуза» с открытым очагом и запасом воды в кувшинах на корме, размещение выдвижных швертов в носовой и кормовой частях. Хуан и Ульоа решительно утверждали, что индейская команда, хорошо усвоившая искусство маневрирования выдвижными швертами, при любом ветре могла вести бальсовый плот, как обычный корабль.

Они писали: «До сих пор мы говорили только о конструкции и применении плотов, но главная особенность этих судов заключается в том, что они ходят, лавируют и приводятся к ветру ничуть не хуже килевых судов и почти не подвержены сносу. Достигается это с помощью не руля, а другого приспособления, а именно досок длиной три-четыре метра и шириной около полуметра, которые устанавливают вертикально между бревнами основания как на носу, так и на корме.

Погружая глубоко в воду одни доски и поднимая другие, они ходят в бакштаг, приводятся к ветру, меняют галс, ложатся в дрейф – короче, выполняют все маневры, доступные обычным судам. Изобретение, до сих пор неизвестное самым просвещенным нациям Европы… Если погрузить в воду гуару на носу, судно приводится к ветру, если ее поднять, оно пойдет в бакштаг или спустится под ветер. И если погрузить в воду гуару на корме, плот пойдет в бакштаг, а если поднять, он приводится и идет круче к ветру.

Таков способ, с помощью которого индейцы управляют бальсовыми плотами; порой они ставят пять или шесть гуар, чтобы воспрепятствовать сносу, и ясно, что чем глубже в воду погружены гуары, тем больше сопротивление судна с этой стороны, так как гуары выполняют функцию выдвижных килей (подобно позднейшим швертам), применяемых на небольших парусных судах. Способ управления гуарами настолько легок и прост, что, когда плот ложится на нужный курс, дальше пользуются лишь одной из них, погружая или поднимая ее по мере надобности\"(17).

Эти древнеперуанские приемы управления судном произвели такое сильное впечатление на обоих авторов, что они настоятельно предлагали перенять их в Европе.

Французский специалист по морским судам Лекалье(18) и его английский коллега Чарнок(19) в своих трудах по истории мореходства (соответственно в 1791 и 1801 годах) еще раз напомнили о наблюдениях, сделанных Хуаном и Ульоа в Эквадоре, и сообщили, что до сих пор только индейцы северо-западных областей Южной Америки управляют своими судами с помощью выдвижных швертов, в Европе же этот способ по-прежнему неизвестен. В своем наставлении французским кадетам Лекалье горячо, но без успеха советовал снабдить гуарами европейские спасательные плоты.

Затем рассказы о перуанской технике мореходства опубликовали знаменитый ученый и путешественник Александр фон Гумбольдт (1810 год) и его английский коллега Стивенсон (1825 год).(20) Стивенсон оставил превосходное описание бальсовых плотов, которые все еще использовали вдоль побережья бывшего государства Чиму вплоть до Хуанчако, южнее Чикамы. На самых больших плотах стояли бамбуковые хижины с четырьмя-пятью помещениями; такие плоты ходили против ветра и течения на сотни миль с грузом 25-30 тонн, не считая команду и ее провиант.

Стивенсон тоже описывает гуары, он говорит о них: «Поднимая или погружая эти доски в разных частях плота, аборигены могут на своем плоту выполнить все маневры, которые выполняют на обычном судне с совершенным такелажем…».

В неизданной рукописи 1840 года английского путешественника Джорджа Блексленда, хранящейся в библиотеке Митчелла в Сиднее, воспроизведена зарисовка бальсового плота из девяти бревен, который управляется только парусами и выдвижными швертами. Блексленд приводит рапорт офицера одного из кораблей Его Величества, встретившего целое перуанское семейство на бальсовом плоту около острова Лобос де Афуэра, примерно в 60 милях от побережья Перу. Индейцы как раз собирались идти против ветра к скрытому за горизонтом материку.

«Они три недели не были в родной деревне и теперь возвращались с грузом сушеной рыбы; семья состояла из девяти человек, с ними были еще собаки и весь скарб… Судно, на борту которого я находился, – шхуна водоизмещением 40 тонн – направилось вместе с ними в тот же пункт, и нас поразило, как круто шел плот против ветра, развивая скорость до четырех-пяти узлов. Некоторое время мы шли рядом и прибыли на следующий день с разрывом в несколько часов… На отдельных участках побережья все морские перевозки осуществляются такими бальсовыми плотами, а в Ламбайеке из-за сильного прибоя только на них можно подойти к берегу. Они перевозят также соль из порта в порт на расстояние 200-300 миль, что еще раз доказывает их надежность».

Французский исследователь мореходства Пари отправился в северо-западную часть Южной Америки, чтобы изучить там бальсовый плот. Он описал этот плот в своем капитальном труде о неевропейских судах, вышедшем в 1841-1843 годах. Сто с небольшим лет назад Пари писал: «В Перу по-прежнему применяют такие же плоты, какие в древности строили аборигены; они настолько приспособлены к местным условиям, что их предпочитают всем другим судам…».(21) Он опубликовал также важный технический чертеж большого бальсового плота с гуарами, однако ему не довелось увидеть плот, маневрирующий в море, поэтому он не совсем разобрался в применении и действии гуар. Пари недоверчиво отнесся к свидетельству Хуана и Ульоа о том, что гуары позволяют плотам делать любые маневры.

Он писал: «Нам не пришлось достаточно наблюдать эти замечательные плоты, чтобы удостовериться, что они в самом деле могут выполнять все эти маневры…». Однако он признавал: «На плотах нет никаких других приспособлений для управления в океане…».

Через несколько лет шведский капитан Скугман(22) видел бальсовые плоты с гуарами далеко в океане на широте Северного Перу и сообщил, что такие плоты заходили на острова Галапагос, лежащие в 600 милях от материка.

Очевидно, гуара, в отличие от гребка или рулевого весла, может применяться только вместе с парусом. Без паруса в гуаре нет смысла.

Американский археолог Лотроп(23) и другие исследователи установили этот факт, который очень важен, если учесть, как много гуар найдено при раскопках погребений в засушливых районах на севере и юге Перу. Изумительно орнаментированные гуары из многочисленных погребений Паракаса и Ики в Южном Перу показывают, что парусные плоты были существенным элементом культуры и в этих южных широтах задолго до появления письменных источников, даже до инков.

Беннет(24) – специалист по археологии Перу – приводит иллюстрацию, на которой изображена доинкская гуара с южного побережья Перу, украшенная замечательной резьбой и росписью. Археологи позволили нам также узнать мелкие, но достаточно существенные детали, не отмеченные ранними хронистами и исследователями, а именно, как крепились найтовы к скользким бревнам и какую форму придавали отдельным бревнам на носу и на корме, чтобы уменьшить сопротивление.

Эту информацию дают крохотные модели плотов – так сказать, «духи» плотов, найденные в большом количестве еще южнее, в погребениях Арики. Речь идет о доисторических изделиях, захороненных за тысячу с лишним лет до прибытия Писарро и первых европейцев; на них видно, что найтовы из пенькового каната или ремней (из тюленьей шкуры) входили в вырезанные по окружности бревен желобки. Видно также, что расположение бревен на носу и на корме приближало обводы к форме лодки, чтобы сопротивление было меньше.

Маленький плот, найденный при раскопках погребений Арики известным археологом, специалистом по Перу, Максом Уле(25), был оснащен квадратным парусом из камыша. Аналогичным парусом до сего дня пользуются горные индейцы на озере Титикака. Эта находка, сделанная на месте примитивного рыбачьего селения и датируемая первым веком нашей эры, побудила Норденшельда(26) заключить, что «на побережье Перу парус, вероятно, был известен до появления гончарного ремесла и ткачества…».

Как мы уже видели у Инки Гарсилассо, на засушливом побережье древнего Перу самым распространенным судном был камышовый плот одиночного рыбака. Парусные деревянные плоты использовались только для перевозки тяжелых грузов и для выхода в океан. В инкские времена главными перуанскими гаванями, в которых сосредоточивались такие плоты, были Паита, Тумбес и другие поселения вблизи больших бальсовых лесов на северном побережье Эквадора. Но вплоть до 1900 года важные порты находились также в Сехуре, Ламбайеке, Пакасмайо и Хуанчако, в 500 милях к югу от Гуаякиля.

Во времена инков на бальсовых плотах плавали еще в 500 милях южнее. На них перевозили в разные области Перу гуано для удобрения с островов Чинча в районе Писко. Инки даже транспортировали по суше в разные концы своей империи бальсовые бревна для плотов. Когда первый испанский отряд под предводительством Эрнандо Писарро, выйдя из Куско, продолжал движение через Анды, он нашел в нынешней Боливии множество длинных бревен, доставленных туда местными носильщиками. На озере Титикака предполагалось построить бальсовые плоты для Инки Хуайна Капака и его придворных.(27) Таким образом, сочетание исторической и археологической информации дает нам достаточно полное представление о принципах конструкции и о значении примечательного плота, который обеспечил возможность аборигенного судоходства в Перу и в прилегающих областях Тихого океана. Известный американист Лотроп в своем интересном труде «Мореходство аборигенов у западных берегов Южной Америки» хорошо описал бальсовый плот.

Правда, оценивая его ходовые качества, Лотроп утверждал, что бревна «быстро впитывают воду и через несколько недель совершенно теряют плавучесть. Поэтому приходилось время от времени разбирать жангаду (то есть бальсовый плот) и вытаскивать бревна на берег, чтобы как следует их просушить».(28) Лотроп считал, что бальсовый плот был непригоден для заморских плаваний и не мог дойти не только до полинезийских островов, но даже до островов Галапагос, лежащих в нескольких сотнях миль от материка.

При этом Лотроп ссылался на Байема – английского путешественника XIX века, совсем не знавшего бальсовых плотов.(29) В книге Байема, изданной в 1850 году, читаем, что парусник, на котором он шел, встретил бальсовый плот в районе Кабо Бланке (Северное Перу). Плот шел вдалеке, курсом на юг, борясь с встречным ветром. Капитан парусника рассказал Байему, что такие плоты лавируют лучше, чем европейские китобойцы, но через несколько недель утрачивают плавучесть, их приходится вытаскивать на берег и сушить.

На основании этих сведений Лотроп и сделал вывод, что бальсовый плот неспособен находиться в море достаточно долго и, следовательно, совершать большие плавания. И он предположил, что Тупак Инка со своей армией не ходил дальше района, лежащего к северу от Гуаякиля.

Но в целом труд Лотропа был настолько основательным, что после него мало кто из этнологов углублялся в этот вопрос. Дополнительный материал представил Минз – крупный английский авторитет по инкской истории – в опубликованной в 1942 году интересной статье «Доиспанское мореходство у Андского побережья».(30) Однако он отчасти опирается на Лотропа и в своей умозрительной оценке бальсового плота разделяет его негативную точку зрения: «несомненно, этот тип судна мог вызвать только презрение у судостроителей едва ли не любой другой мореходной нации мира». Минз заключает: «Итак, мы вправе сделать вывод, что в перуанском аборигенном мореходстве до завоевания страны испанцами плот из бальсовых бревен с парусами, рубкой и грузовым помещением был наименее презираемым и наименее несовершенным среди известных судов. Что и говорить, невелика похвала, но таковы факты, а лучшего отзыва не заслуживает судостроительное искусство древних жителей Андской области, совершенно чуждое морю».

Хорнелл – известный специалист по древним судам и мореходству аборигенов – в 1945 и 1946 годах тоже обращается к этой теме в статьях «Были ли контакты между народами Океании и Южной Америки до Колумба?» и «Как попал батат в Океанию?». Хорнелл не сомневается в том, что древние перуанцы оказывали влияние на земледелие полинезийских островов, но избегает поспешно судить о бальсовом плоте. И, однако, все-таки он считает: «Обыкновенный, ничем не обработанный бальсовый плот не мог совершить дальнего океанского плавания, разве что инкские моряки знали способ пропитки гигроскопичных бревен каким-то водоотталкивающим составом…». Хорнелл допускал, что древние перуанцы растворенным каучуком, смолой или воском смазывали бревна и благодаря этому могли плавать до Восточной Полинезии.

Такая убежденность американистов, которые теоретически изучили основные принципы перуанского судостроения, повлияла двояко на современных этнологов. Этнологи, заклеймив мореходные качества бальсового плота и считая его «немореходным», тем самым лишили аборигенов Перу важнейшего навигационного средства и составили представление о них как о чуждом мореходству, сугубо сухопутном народе. Это однобокое представление о ранних высокоразвитых культурах тихоокеанского побережья Южной Америки внедрилось как в специальную, так и в общую литературу и повлияло на изучение узловых проблем полинезийской этнологии.

В 1932 году видному знатоку Тихоокеанской области Диксону удалось показать, что батат вместе с его кечуа-перуанским названием «кумара» был доставлен человеком из Перу в Полинезию до прихода испанцев в Южную Америку. Указывая на бальсовый плот, он предположил, что переносчиками батата были перуанские или иные американские индейцы. В том же году Лотрон опубликовал свой упомянутый выше обзор перуанского судоходства, а двумя годами позже Диксон в новой статье вернулся к этому вопросу. Теперь он писал:

«Так как у нас нет никаких свидетельств, что у индейцев тихоокеанского побережья Южной Америки, где возделывался батат, когда-либо были суда или навыки дальних морских плаваний, приходится заключить, что переносчиками растения были полинезийцы».(31) Известный американский специалист по археологии Полинезии Эмори(32) писал в 1933 году по поводу древних мегалитических сооружений на острове Пасхи, островах Общества, Маркизских, Гавайских, Тубуаи и Тонга: «Вполне правомерно предположить американское происхождение такого специализированного элемента культуры, как эта каменная кладка. Это очень характерный элемент, и сосредоточен он в той части Америки, которая находится ближе всего к Полинезии и откуда течения устремляются по направлению к острову Пасхи и архипелагу Туамоту… Разве не мог какой-нибудь мореходный плот ранних инков, подхваченный этим течением, доставить уцелевших за 2 тысячи миль на остров Пасхи на западе?».

Но в 1942 году в одной из своих последующих статей Эмори(33) отказался от этого взгляда, ибо, как он говорил, Диксон смог убедить его, что бальсовый плот тихоокеанского приморья Южной Америки быстро пропитывается водой. В свою очередь Морган(34) в 1946 году ссылается уже на Эмори, который сообщил ему, что «бальсовые плоты в несколько дней пропитываются водой, если их не вытаскивать на берег для просушки».

К этому времени негативное суждение о бальсовом плоте стало аксиомой, и Питер Бак(35) в 1945 году в своем «Введении в полинезийскую этнологию» сбросил со счетов половину прилегающих к Тихому океану областей, заявив: «Поскольку у индейцев Южной Америки не было ни судов, ни мореходных навыков, необходимых, чтобы пересечь просторы океана, отделяющие их берега от ближайших полинезийских островов, их никак нельзя считать переносчиками элементов культуры».

Столь же убежденно американский этнолог Уэклер(36) писал в 1943 году в монографии «Полинезийские первооткрыватели Тихого океана»: »…у американских индейцев не было морских судов, способных на такие переходы, как плавание в Полинезию».

Этот взгляд так утвердился среди американистов и тихоокеанистов, что, когда я попытался оспорить его в 1941 году, моя статья, как и следовало ожидать, не вызвала отклика. Стало очевидно, что есть лишь один способ решить вопрос: построить такое же судно и проверить его на деле.

В 1947 году я организовал и возглавил экспедицию «Кон-Тики».

Плот, названный «Кон-Тики», был сделан из девяти бальсовых бревен двухфутокой толщины, длиной от 30 до 45 футов; среднее бревно было самым длинным. Основа была связана с поперечинами, на которых лежал бамбуковый настил и стояла открытая надстройка. Конструкцию довершали двуногая мачта с прямым парусом, пять гуар и рулевое весло. 28 апреля 1947 года плот вышел из Кальяо с командой, состоящей из шести человек; спустя девяносто три дня он миновал первые обитаемые полинезийские острова. Пройдя за 101 день 4300 миль, «Кон-Тики» сел на риф атолла Рароиа в архипелаге Туамоту; при этом команда не пострадала, а груз был спасен почти полностью.

Цель экспедиции заключалась в том, чтобы практически изучить и проверить качества и возможности бальсового плота, а также получить ответ на старый спорный вопрос: были ли острова Полинезии досягаемы для плотоводов древнего Перу?

Судно продемонстрировало замечательные мореходные качества и отлично доказало свою способность перевозить тяжелые грузы в открытом океане. Из всех его ценных свойств нас больше всего удивила и поразила исключительная надежность и остойчивость при любой погоде. Кроме способности справляться с волнами, стоит, пожалуй, назвать грузоподъемность. Впрочем, тут нечему удивляться, ведь еще первые испанцы описывали бальсовые плоты, перевозившие больше тридцати тонн.

Теоретики отрицательно отозвались о плавучести бальсового плота, ссылаясь на то, что из-за гигроскопичности бальсы он-де без регулярной просушки затонет. Кроме того, считали, что найтовы, соединяющие бревна и всю остальную конструкцию, будут истерты при качании бревен на волнах. О легкой пористой древесине говорили, что она не выдержит сосредоточенной в центре нагрузки (команда и груз), если нос и корму одновременно поднимет двумя волнами. Наконец, при высоте надводного борта всего полтора фута команда и груз на открытом плоском плоту окажутся не защищенными от океанских волн.

Наш опыт дал ответ на эти вопросы и показал, что у представителей древних культур Перу и Эквадора были все основания создать именно такой тип мореходного судна.

Поступающая в продажу сухая бальса чрезвычайно гигроскопична и не подходит для строительства плотов, но древесина только что срубленных стволов еще насыщена соком и почти не впитывает морской воды. Правда, вода постепенно проникает в просушиваемые солнцем внешние слои, но внутрь ее не пускает сок. Когда «Кон-Тики» через год после экспедиции вытащили на берег для консервации, он еще мог поднять не одну тонну груза.

Бальсовые бревна не истирали найтовы по той простой причине, что их поверхность стала мягкой, губчатой, и веревки оказались словно утопленными в пробке. Двухфутовой толщины было достаточно, чтобы бревна устояли против двух штормов, во время которых волны вздымались выше плота; они выдержали даже столкновение с рифом в Полинезии.

Секрет надежности и остойчивости открытого бальсового плота, несмотря на незначительную высоту надводного борта, объясняется его исключительной способностью прилаживаться к волне. Плот переваливал через грозные горы воды, которые подмяли бы почти любое другое малое судно. Вторая причина – гениальная конструкция, благодаря которой вода тотчас уходила, как сквозь сито. Ни могучие валы, ни разбивающиеся ветровые волны не могли застичь плот врасплох; результатом было чувство безопасности, какого не дает никакое другое открытое или малое судно. Больше того, низкий борт и обеспечиваемая независимыми креплениями гибкость конструкции позволили посадить плот прямо на риф с подветренной стороны коварного архипелага Туамоту.

Во время плавания было проведено несколько опытов с упоминавшимися выше выдвижными швертами, которые индейцы называют гуарами. Выяснилось, что пяти надежно укрепленных гуар шириной в два фута и длиной в шесть футов достаточно, чтобы плот мог идти почти под прямым углом к ветру. Подтвердилось также, что править плотом можно без рулевого весла, если поднимать или опускать гуару на носу или на корме.

Однако попытка идти галсами против ветра кончилась полной неудачей, и команда склонилась к общепринятому взгляду, что перуанский бальсовый плот, подобно любому другому плоскодонному плоту, может ходить только в общем направлении попутного ветра.

Но последующие исследования, проведенные после экспедиции, убедили меня, что наша неудача объясняется скорее незнанием забытых приемов, чем несовершенством системы, которую так долго с успехом применяли инки. Это подтвердилось во время второго эксперимента с плотом, проведенного в 1953 году у берегов Эквадора.

Гуары бальсовых плотов заметно отличаются друг от друга размерами (в зависимости от величины и типа судна) и материалом, из которого они сделаны. Обычная длина гуары 1,25-2 метра, ширина 10-25 сантиметров; правда, в районах, прилегающих к лесным массивам Эквадора, известны гуары длиной до 3,5 метра и шириной 0,5 метра. Гуары представляют собой прямоугольные доски с выступом или вырезом в верхнем конце.

Если для изучения древнеперуанских судов мы располагали только записками хронистов, схематическими изображениями в аборигенном искусстве и «духами плотов», то для знакомства с гуарами к нашим услугам есть подлинные экземпляры, которыми пользовались древние мореплаватели.

Такие гуары, чаще всего вырезанные из твердой и прочной древесины перуанского альгарробо, принадлежат к наиболее многочисленным находкам в доиспанских погребениях на побережье Перу. Есть мастерски выполненные гуары, которые представляют художественную ценность, и многие из них являются гордостью перуанских разделов музеев всего мира. Но большинство гуар сделано просто, без всяких украшений, а так как представляющие чисто прикладной интерес изделия не привлекали кладоискателей, они часто бесследно исчезали.

Пожалуй, можно сказать так: соотношение между профессиональной археологией и простым кладоискательством на перуанском побережье прямо пропорционально соотношению примитивных и богато украшенных гуар или соотношению между гладкой перуанской керамикой и красующимися в музеях декорированными фигурными сосудами.

Наиболее искусно обработаны гуары из районов Писко, Паракас и Ика в южной части побережья Среднего Перу. Но и здесь при раскопках находят примитивные, грубо сделанные гуары из альгарробо. Если на резных гуарах из района Чиму на севере Перу мы обычно видим только изображение одной птицы или одного животного на нерабочей части рукоятки (как и на местных веслах), то на лучших образцах из Паракаса резные или рисованные изображения птиц, рыб, людей или символические орнаменты расположены в два-три ряда. Часто верхний ряд составляют фигуры шести – восьми мужчин, которые стоят бок о бок, держась за руки так, что получается волнообразная линия.

Высказывались предположения, что некоторые гуары с особенно тщательно вырезанными украшениями были ритуальными эмблемами ранга; вероятно, это так и есть. Однако я не видел еще ни одного образца, который нельзя было бы использовать по прямому назначению: в каждом случае взята достаточно твердая древесина, а резные изображения размещены так, что они не мешают пользованию гуарой. Резьба, как правило, ограничивается рукояткой; в редких случаях орнамент спускается ниже, тогда он нанесен на боковую грань, и доска все равно может свободно ходить в прорези или щели между мягкими бальсовыми бревнами.

Характерно, что резьбой в основном покрывали только ту часть гуар, которая оставалась на виду над палубой, а погруженную часть, скрытую от глаз команды и пассажиров, не украшали.

Естественно было ожидать, что чисто ритуальный предмет будет украшен во всю длину, подобно рукояткам обрядовых топоров или жезлам. Учитывая функции гуары, верхняя часть которой, а также рукоятка остаются на виду и не изнашиваются (к ним лишь изредка прикасается рука), можно уверенно предположить, что подавляющее большинство даже наиболее богато орнаментированных образцов использовалось по прямому назначению – вероятно, более высокопоставленными членами общины.

Когда в конце прошлого столетия в музеи и частные коллекции впервые поступили полученные при раскопках искусно обработанные доски из Писко, их считали просто замечательными образцами доинкской резьбы по дереву. И хотя Гретцер – специалист по Перу – в 1914 году заключил, что речь идет о морских гуарах, до недавнего времени мало кто задумывался над подлинным назначением этих досок.

Гретцер, проживший не один десяток лет в приморье Перу, имел полную возможность наблюдать уже уходящие в прошлое бальсовые плоты с гуарами, которые, как и в далекие времена, по-прежнему перевозили тонны сушеной рыбы на север, в Эквадор, а там забирали строительный лес и другие грузы. При раскопках в долинах Писко и Ики он сразу же определил назначение обнаруженных гуар, которые хранятся теперь в Берлинском музее этнографии. Гретцер видел в этой находке убедительное доказательство того, что жители приморья уже и доинкские времена регулярно выходили в океан и совершали плавания, подобные тем, которые засвидетельствовали испанцы.

Тому, кто незнаком с замечательными мореходными качествами инкских камышовых и бальсовых плотов, может показаться, что жители побережья делали только первые шаги в судоходстве. На самом деле древние перуанцы хорошо знали однодеревки и лодки с нормальным корпусом, и все-таки они предпочитали пользоваться своими судами, изумительно приспособленными к местным географическим условиям.

Широко распространившееся мнение, которое недооценивало якобы примитивные лодки из камыша тотора и бальсовые плоты, возможно, было одной из причин того, что поразительно мало внимания уделялось источникам, которые трактуют вопрос о мореходстве аборигенов. Даже после публикации Гретцера нередко можно было увидеть в музеях перуанские гуары с бирками «ритуальные лопаты» или что-нибудь в этом роде, хотя каждый мог убедиться, что гуары не подходят для земляных работ. По мере роста количества находок в раскопах становилось все более ясно, что эти своеобразные доски – какая-то часть морской оснастки, ибо в погребениях они обычно лежали вместе с рыболовными снастями или иными предметами, указывающими скорее на морской промысел, чем на земледелие. Бросалось также в глаза, что узоры на рукоятках гуар и местных веслах повторяют друг друга. Поэтому в последнее время гуары чаще всего экспонировали с бирками: «весло особого рода» или даже «руль».

Между тем достаточно взглянуть на рукоятку, чтобы сразу понять, что это своеобразное изделие не могло быть ни тем, ни другим. Главное свойство весла – безупречный баланс; рукоятка должна венчать вертикальную ось, чтобы лопасть не поворачивалась во время гребка. А рукоятка гуары совсем не сбалансирована, она расположена с самого края, поэтому грести такой доской невозможно. И нигде не ухватишься для баланса второй рукой. На большинстве гуар южного побережья есть прорезь для пальцев – что-то вроде ручки обычной сумки.

Очевидно, что специализированная рукоятка гуары рассчитана только на вертикальный подъем и опускание широкой доски одной рукой, а не на сбалансированные гребки двумя руками. Столь же мало рукоятка гуары годится на роль румпеля. Совершенно ясно, что гуары по своему назначению не могут быть сравнимы ни с какими частями оснастки европейских плавучих средств.

Однако эти археологические свидетельства, а также описания и зарисовки европейских путешественников, которые сами видели гуары на плотах аборигенов, так и не стали всеобщим достоянием к тому времени, когда в Европе – кстати, довольно поздно! – начали оснащать суда швертами.

Лотроп сообщает, что в 1710 году в Англии провели опыты с выдвижными швертами на некоторых типах малых судов. По-настоящему они стали применяться в Англии и США с 1870 года. До тех пор европейские моряки использовали только выдвижные кили, единственное назначение которых было препятствовать сносу.

Когда мы в 1947 году оснастили «Кон-Тики» гуарами, все этнологи и знатоки морского дела единодушно утверждали, что они не помогут управлению плотом. И хотя члены экспедиции установили, что с пятью действующими гуарами можно изменять курс и идти почти под прямым углом к ветру, все наши попытки развернуться и плыть против ветра оказались безуспешными.

В 1953 году благодаря любезной помощи эквадорского археолога Эмилио Эстрады оказалось возможным продолжить опыты с бальсовым плотом нормальных размеров в районе залива Плаияс в Эквадоре, где местные рыбаки и поныне используют маленькие, связанные из трех бревен плоты типа бразильской жангады.

На этот раз удалось до конца раскрыть секрет инков, ходивших на своих плотах против ветра.

Это оказалось очень просто. Команда, в которую входили Эстрада, американский археолог Рид, его норвежский коллега Шельсволд и я, установила, что, если в момент поворота, когда ветер дует перпендикулярно продольной оси плота, быстро развернуть парус и так же быстро изменить соотношение погруженной площади гуар на носу и на корме, плот послушно развернется и пойдет против ветра.

Самое главное заключается в том, чтобы согласовать движения при повороте реи и подъеме или погружении гуар. Чтобы рею можно было свободно повернуть, она должна быть закреплена в точке соединения мачты-бипода. После того как был открыт способ разворота плота, оставалось лишь регулировать гуары, и плот без труда шел против ветра, лавируя под таким же углом, как обычные парусные суда. При новом курсе опять-таки только соотношение между погруженными гуарами на носу и на корме определяло направление хода.

Итак, теперь нам известно, что технически нет никаких пределов дальности плаваний древнеперуанских судов в Тихом океане. Следовательно, нет ничего неожиданного в том, что передовой отряд Писарро встретил бальсовый плот, направлявшийся в Панаму. И мы вправе строить самые смелые предположения о развитии мореходства у жителей перуанского побережья после появления, еще в доинкские времена, гениального изобретения – гуар. (V)

РАСКОПКИ НА ОСТРОВАХ ГАЛАПАГОС

Хейердал показал, что индейцы располагали и судами, и навигационными навыками, позволяющими им достичь островов Южного моря. Надо было найти след их присутствия там, будь то в виде элементов культуры или археологического субстрата. С самого начала Хейердал ищет объяснение определенным элементам культуры и уже на протяжении многих лет привлекает в помощь археологию. Он организовал две археологические экспедиции, первую – на острова Галапагос, лежащие всего в 600 милях от побережья Перу и Эквадора.

Читатель уже знает, что архипелагу придавалось большое значение при толковании инкских преданий. Засушливая природа этих вулканических островов обусловила их необитаемость.

В разных местах Галапагоса археологи экспедиции раскопали много черепков аборигенной керамики и некоторые другие предметы индейского происхождения. Находки были отправлены в Национальный музей США в Вашингтоне. Там определили, что они представляют разные индейские культуры приморья древнего Перу и Эквадора. Многие предметы явно были изготовлены не только до прихода испанцев, по и до возникновения инкского государства.

Позднее Хейердалу пришлось спорить со своими противниками, которые утверждали, что найденные изделия были доставлены на Галапагос пиратами, ограбившими перуанские погребения. Но, во-первых, никто не слышал о том, чтобы пираты грабили перуанские погребения, во-вторых, среди находок преобладали черепки гладкой, лишенной украшений посуды. Такая посуда представляла для флибустьеров столь же малый интерес, как обнаруженные наряду с черепками пряслице, свистулька из обожженной глины и примитивные орудия из кремня и обсидиана.

К тому же многие черепки относились к типам керамики, характерным исключительно для обитателей приморских лесов Эквадора, куда пираты вообще не забирались. И наконец, черепки перуанской и эквадорской посуды найдены в разных точках нескольких островов Галапагоса. Все это подтверждает вывод, к которому пришли специалисты из Национального музея в Вашингтоне: археологические находки на Галапагосе доказывают, что индейцы Южной Америки на протяжении долгого времени до прихода европейцев часто посещали архипелаг.

В основу этой статьи лег доклад, прочитанный на X Тихоокеанском конгрессе в Гонолулу, проходившем с 21 августа по 6 сентября 1961 года. Сокращено только то, о чем подробно говорилось в предыдущих главах.

До недавнего времени считалось, что острова Галапагос были недосягаемы для судов аборигенов как Южной Америки, так и Полинезии, поэтому здесь не велось никаких археологических работ. Правда, в XVI – XIX веках: немало европейцев, лично видевших управляемые гуарами бальсовые плоты, считали, что аборигенные суда из Перу и Эквадора могли дойти до Галапагосов, но на рубеже XX века, когда бальсовые плоты исчезли совсем, забыли и о замечательных свойствах этих местных судов.

Все дискуссии о возможности доиспанских посещений Галапагосов определялись предвзятым отношением авторов к плотам. В специальной литературе распространились ошибочные взгляды, и у археологов уже не было стимула изучать необитаемые засушливые острова Галапагосы.

Так, известный путешественник В. фон Хаген утверждал: «Инка (Тупак) плыл куда угодно, только не на Галапагосы».

Опираясь на якобы авторитетные заявления о том, что обитатели Андского приморья были «совершенными невеждами» в вопросах мореходства, он считал высадку Инки на острова Галапагосы «явно невозможной».

Дальнейшие события показали, что современное суждение о бальсовых плотах было в корне ошибочным. Начиная с 1947 года мимо Галапагосов прошло пять парусных плотов из Перу. Один из них с командой из трех мужчин и одной женщины, во главе с перуанским композитором чешского происхождения Ингрисом, сперва пристал к острову Исабела в архипелаге Галапагос, а затем попал в полосу штилей, где его и подобрали. Остальные четыре дошли до Восточной, Центральной и Западной Полинезии.

Еще важнее оказались новые эксперименты с гуарами, проведенные Эстрадой, Ридом, Шельсволдом и мной в 1953 году на бальсовом плоту у побережья Эквадора. В результате было выяснено, как действует это чрезвычайно остроумное навигационное приспособление, и ранее дискредитированные источники были реабилитированы. При правильном соотношении действующей площади гуар на носу и на корме плот разворачивается кругом и ложится на любой нужный курс независимо от направления ветра.

Другие опыты показали, что плоты из свежей бальсы полностью сохраняют плавучесть до двух лет, а то и больше. Короче говоря, острова Галапагос были вполне достижимы для аборигенов Перу и Эквадора.

Учитывая все это, автор в 1953 году организовал экспедицию на Галапагосы с целью археологических исследований. В экспедиции участвовали археологи Рид (главный археолог Национальных парков США) и Шельсволд (ныне хранитель собрания древностей университета Осло). Мы не собирались досконально изучать архипелаг, даже отдельные его острова, а сосредоточили свое внимание на местах, пригодных для стоянок и доступных для аборигенных судов.



Острова Галапагоские.



На трех островах было найдено четыре зоны доиспанских стоянок, наиболее крупная – на острове Сантьяго, где на плато выше залива Джемса мы обследовали восемь стоянок. Горный гребень отделяет их от зоны у бухты Пиратов. Две другие зоны обнаружены на острове Санта-Крус, у Китовой бухты, и на Черном берегу острова Флореана. Еще одну доисторическую стоянку открыли уже в 1954 году на острове Санта-Крус, возле Кабо Колорадо, американские участники Диснеевской экспедиции на Галапагосы – Куффер и Холл.

На этих стоянках был собран 1961 черепок минимум 131 сосуда аборигенной керамики. Ученые считают, что сорок четыре сосуда несомненно и еще тринадцать сосудов предположительно представляют собой известную посуду приморья Эквадора и Северного Перу. Из остальных семидесяти четырех сосудов шестьдесят семь не опознаны только потому, что материал недостаточно характерен, а семь сосудов не удалось точно определить, даже несмотря на вполне отчетливые приметы.

Они относятся к типам керамики, которых не находили больше нигде в мире. Американские специалисты разделяют типы южноамериканской керамики по составу и качеству глины, степени обжига, форме и обработке поверхности сосудов. Каждый тип керамики получил название, как правило, по месту первой находки; эти сосуды производились исключительно в пределах распространения данной индейской культуры, то есть в определенной географической области и на протяжении определенного времени, пока не появлялся новый тип изделия, который полностью вытеснял предшествующий. Поэтому черепки сосудов исключительно важны для определения перуанских и эквадорских культур, особенно в таких областях, как Галапагос, где почва и климат не благоприятствуют сохранению органического материала – скелетов, дерева и тканей. Керамика принадлежит к немногим доисторическим материалам, которые остаются неизменными, если не считать, что она может разбиться на мелкие куски. «Ла-Плата фигурная», «Сан-Хуан фигурная» и так далее

– названия типов доисторической керамики с побережья Перу. Керамика, именуемая «Тиауанакоидная», относится к тому времени, когда влияние доинкской культуры тиауанако распространилось от горных областей до побережья Тихого океана.

Образцы керамики, добытые при раскопках на Галапагосах, исследованы и определены Эвансом и Меггерс, крупнейшими знатоками бытовой керамики индейцев эквадорского и североперуанского приморья, сотрудниками Смитсонова института в Вашингтоне.

На некоторых стоянках были собраны черепки только перуанских изделий, на других получен и перуанский, и эквадорский материал.

Керамика «Ла-Плата фигурная» представлена тремя сосудами с двух стоянок на берегу залива Джемса; «Сан-Хуан фигурная» – одним сосудом с третьей стоянки на том же берегу; «Кенето лощеная гладкая» – двумя кувшинами из двух раскопов в районе залива Джемса; «Тиауанакоидная» – тремя изделиями из двух мест на берегу залива Джемса. В этом же районе найден один сосуд «Сан-Николас фигурный».

К типу «Томавал гладкая» принадлежат минимум пятнадцать сосудов из районов залива Джемса, бухты Пиратов, Китовой бухты и Черного берега; еще пять сосудов с трех стоянок предположительно отнесены к этому же типу. Керамика «Кастильо гладкая» представлена по меньшей мере десятью кувшинами из районов залива Джемса, Китовой бухты и Черного берега. На Черном берегу найдена также глиняная свистулька типа «Мочика». Еще шесть сосудов предположительно определены как «Кастильо гладкая».

Остальные поддающиеся определению кувшины представляют собой характерную доиспанскую бытовую керамику района Гуаяс (Эквадор). Весь материал подробно описан Шельсволдом и мной в «Записках Общества американской археологии», Э 12.

Если не считать трех сосудов сложной формы ранее неизвестного неевропейского вида, представленных 377 черепками (край, ручка, тулово) очень тонкой керамики с толстой красной глазурью, явно новых типов не обнаружено. Иначе говоря, с научной точки зрения собранный материал не представляет собой типологической ценности. Его значение заключается всецело в том, что он найден на островах Галапагосы, в 600-1000 миль от материка.

Естественно, возникает вопрос: не могла ли часть этих изделий попасть на Галапагос после Колумба? Остановимся вкратце на истории архипелага.

Острова Галапагос были открыты европейцами случайно в 1535 году, когда испанский епископ Томас де Берланга, плывя из Панамы в Перу, был подхвачен мощной струей комбинированного течения Эль Ниньо и Гумбольдта. Мореплаватели провели день на одном острове, еще два на другом, тщетно разыскивая пресную воду, после чего ушли. С большим трудом испанцам удалось пробиться в Эквадор, идя против устремленного на запад сильного течения. Поскольку епископ шел из Панамы, он и его спутники вряд ли могли доставить на Галапагосы керамику аборигенов Перу или Эквадора.

Второе посещение архипелага состоялось в 1546 году, когда капитан Диего де Риваденейра украл в Арике (Чили) корабль и направился в Гватемалу. Он вновь открыл Галапагосы. безуспешно пытался в поисках питьевой воды подойти к одному из меньших островов и пошел дальше. Таким образом, и эти гости непричастны к черепкам, о которых идет речь.

Мы знаем, что во второй половине XVI века в водах архипелага Галапагосы появлялись отдельные испанские каравеллы, но известно также, что моряки не задерживались на этих необитаемых островах, где не было ни фруктов, ни воды. Возможно, на борту некоторых каравелл были индейцы и они сходили на берег, захватив с собой кувшины, и, возможно, они уронили несколько штук, но маловероятно, что они доставили на берег 131 кувшин и все до одного разбили. Да и не могли они привезти столь разную посуду, представляющую совсем различные географические районы и культурные периоды древнего Перу и Эквадора.

Хотя эти острова уже в 1570 году появились на карте (Орбис Террарум) фламандского картографа Ортелиуса под названием Галапагосских, для испанцев уединенный архипелаг в коварном Перуанском течении долго оставался «Лас Ислас Энкантадас» (Заколдованными островами).

Ортелиус нанес архипелаг Галапагосы на карту на основании соответствующей информации, полученной от своих коллег в Севилье. Кроме того, был известен отчет штурмана корабля, на котором плыл епископ Берланга. Название «Заколдованные острова» дал архипелагу капитан Диего де Риваденейра, так и не сумевший высадиться на них. Спасаясь от гнева короля, Диего направился вдоль экватора на запад, чтобы найти землю, о которой сообщал Берланга.

Он достиг архипелага, но из-за сильнейших течений корабль то сбивался с курса, то попадал в опасные места. Несколько дней испанцы тщетно пытались пристать к берегу и в конце концов решили, что острова перемещаются по поверхности моря. Отчаявшись покорить эти «непостоянные и нереальные острова», Диего сдался и окрестил их «Заколдованными».

В 1680 году в этих водах ходил английский пират Шарп. Коварные течения и ему не дали высадиться на берег. Он вел корабль сперва вдоль побережья курсом на Перу, но на широте Пунта Паринья свернул в открытое море, чтобы избежать встречи с испанцами. Там, где течение Гумбольдта устремляется в сторону Галапагосов, во время сильного шторма пираты встретили идущий под парусами бальсовый плот с товарами. Лоцман посоветовал Шарпу не состязаться с аборигенами, «так как еще не известно, удастся ли нам их догнать…».

Шарп рассказывал, что у бальсовых плотов «отличный ход», причем некоторые из них так велики, что из приморских долин Перу доставляют в Панаму по двести пятьдесят тюков муки, не замочив ни одного. (Это свидетельствует о том, что индейцы, во всяком случае до конца XVII века, продолжали перевозить грузы из Перу в далекую Панаму на больших морских плотах, о которых писали уже первые испанские путешественники. Капитан шведского фрегата «Евгения» Скугман также сообщает, что аборигены плавали на бальсовых плотах не только в прибрежных водах. Скугман встретил индейцев в океане в районе Северного Перу; они вели плот с помощью гуар. Шведский капитан прямо говорил, что бальсовые плоты того времени ходили на Галапагосы.) В 1684 году, через четыре года после тщетной попытки Шарпа, европейцам впервые удалось на некоторое время утвердиться на Галапагосах. Группа английских пиратов – Каули, Дампир, Девис, Уофер, Рингроуз и Джон Кук – на двенадцать дней остановилась в бухте Джемса (на острове Сантьяго), чтобы разделить добычу. В Британском музее хранятся записки Каули, где подчеркивается, как трудно было добраться до архипелага: «…мы пошли на запад, чтобы попытаться найти острова, известные под названием Галиполус, а испанцы подняли нас на смех, они называли их заколдованными островами и говорили, что никто, кроме капитана Пориальто, их не видел, да и то он не мог подойти к ним вплотную и бросить якорь – ведь это призраки, а не настоящие острова».

Любопытно, что в 1684 году пираты оставили на берегу бухты Джемса не совсем обычную добычу – восемь тонн конфитюра из айвы. Вице-король Перу обнаружил пиратское гнездо, и огромные кувшины были разбиты. На плато до сих пор встречаются черепки толстых формованных на гончарном круге «испанских кувшинов». Впервые их обнаружил там английский капитан Коулнетт в 1798 году.

Интересно, что и мы видели некоторые из этих черепков. Они торчат в застывшем потоке черной лавы, край которого затопил большую часть долины. Таким образом, стало точно известно, что на острове Сантьяго после 1684 года произошло сильное вулканическое извержение.

В 1700 году на архипелаг прибыла французская экспедиция под руководством Бошан-Гуэна. Она провела там месяц. В 1789 году на островах вновь появились испанцы. Отряд Алонсо де Торреса прибыл на Галапагосы, чтобы исследовать острова и нанести их на карту.

Таким образом, нет никаких оснований полагать, что черепки аборигенной керамики составляли сосуды, которые попали на Галапагосы после прихода европейцев в Южную Америку. Изучая перуанскую керамику, Эванс и Меггере установили, что найденный нами материал восходит к доинкским периодам «Эстеро», «Ла-Плата» и «Томавал» на материке. Это значит, что черепки, по крайней мере с двух стоянок, датируются временем культуры приморская тиауанако.

Черепки 131 аборигенного сосуда, найденные на Галапагосах, свидетельствуют о немалой активности людей в этом районе задолго до появления здесь колонизаторов. Само собой разумеется, наше беглое обследование не могло выявить всех стоянок и вскрыло лишь незначительную долю материала. Причем из-за скудости почвенного слоя на прибрежных скалах значительная часть следов былых посещении, конечно, смыта в море.

Не менее очевидно, что это были кратковременные посещения островов, а не постоянные поселения, от которых остались бы более мощные слои и более однородная посуда. Вряд ли здесь могло независимо от родины развиться гончарство, точно повторяющее материковую керамику

– от «Кастильо гладкая» и «Томавал гладкая» до «Тиауанакоидная полихромная», «Сан-Николас фигурная» и трех характерных образцов черной керамики чиму, а именно: «Кенето лощеная гладкая», «Сан-Хуан фигурная» и «Ла-Плата фигурная». Собранный экспедицией материал – типы керамики, которые были распространены от района Гуаяс в Эквадоре до отделенной от него на 1000 миль долины Касма, лежащей вблизи побережья Центрального Перу.

На основании всех этих данных можно с уверенностью сказать, что европейцы не первыми начали использовать острова Галапагос как рыболовную базу. Этот обычай зародился у аборигенов, по меньшей мере, во времена культуры приморская тиауанако в археологической периодизации Перу. (VI)

ОСТРОВ КОКОС – БАЗА ДОИСПАНСКОГО ИНДЕЙСКОГО СУДОХОДСТВА?

Остров Кокос, лежащий всего в 300 милях к юго-западу от Коста-Рики, первооткрыватели описали как приветливый клочок земли, правда, необитаемый, изобилующий зарослями кокосовой пальмы. Они и дали название этому вулканическому островку, опоясанному крутыми скалами. Вторая археологическая экспедиция Хейердала обнаружила, что остров зарос дождевым лесом; от многочисленных пальмовых рощ остались только одиночные деревья. Такое изменение растительности является отправной точкой для умозаключений, подводящих нас к новому свидетельству древнеамериканского судоходства. Этноботанический анализ приводится здесь на конкретном примере.

Однодневного пребывания на острове оказалось достаточно, чтобы сделать вывод, что в будущем имеет смысл провести здесь археологические раскопки.

В основу этой главы положена статья «Заметки о доевропейских рощах кокосовой пальмы на острове Кокос», вошедшая в «Отчеты Норвежской археологической экспедиции на остров Пасхи и в восточную часть Тихого океана» (т. II, Стокгольм, 1965).

Норвежская археологическая экспедиция на остров Пасхи и в восточную часть Тихого океана высадилась на этом маленьком необитаемом океаническом острове 25 июля 1956 года, по пути с Маркизских островов в Панаму. Он лежит на 5 o 35\' северной широты и 87 o 2\' западной долготы, приблизительно в 450 милях к северо-востоку от островов Галапагос и в 300 милях к юго-западу от Коста-Рики; его площадь примерно 45 квадратных километров. Внутренняя, возвышенная часть острова достигает 911 метров; берег скалистый, обрывистый. Геология Кокоса описана англичанином Чаббом.(1) Лишь в северной части острова сплошные скалы прорезаны двумя непересыхающими потоками, устья которых образуют заливы Чатем и Уэфера. От каждой бухты в глубь острова уходит зажатая кручами долина. Сильные дожди питают многочисленные водопады. Они срываются с висячих долин или просто с гребней в выбитые в береговой кромке водоемы. Крутые склоны обеих долин, а также внутренние нагорья и гребни поросли густым, непроходимым тропическим лесом; зеленые мхи и кустарники покрывают большую часть отвесных береговых скал. Только вдоль долин можно проникнуть внутрь острова, да и то надо расчищать себе путь.

Общий характер растительности сильно изменился с тех пор, как первые европейцы, побывавшие здесь, описали остров и дали ему имя. Кокосовых пальм осталось так мало, что название «остров Кокос» кажется искусственным, особенно при сравнении с другими островами, лежащими ближе к Панамскому перешейку или в океане. Но раньше остров соответствовал своему названию; это видно из рассказов открывших его испанцев английскому капитану Уильяму Дампиру. Он пишет: «Остров Кокос назван так испанцами потому, что там в изобилии растут кокосовые пальмы, и не в одном, не в двух местах, а большие рощи… во всяком случае, так говорят испанцы, и я слышал то же самое от капитана Итона, побывавшего там впоследствии».(2) Одним из первых, в 1685 году, на острове побывал английский капитан Лайонел Уэфер(3), именем которого назван залив. Он писал: «Как только наши люди более или менее отдохнули, мы пошли на юг и достигли острова Кокос на 5 градусе 15 минуте северной широты. Он так назван из-за кокосовых орехов, которых на нем великий запас. Остров небольшой, но приятный; середина острова представляет собой крутую гору, а ее окружает плато, обрывающееся в море. Это плато (особенно же долина, где мореплаватели сходят на берег) густо поросло кокосовыми пальмами. Пальмы здесь отлично прижились, так как почва тучная и плодородная. Очень красиво они произрастают также вдоль подножия возвышенности в центре острова и местами на склонах.

Но особую приятность сему месту придают многочисленные источники чистой пресной воды, собирающейся на вершине в большом глубоком водоеме или пруду; стока в виде ручья или реки для этой воды нет, посему она во многих местах переливается через край и сбегает вниз множеством красивых струй. А кое где скалистый склон нависает над плато, и там срываются водопады, будто льют воду из ведра, и под струей остается сухое место, как под водяным сводом. Все это вместе с красивым видом, с произрастающими вблизи кокосовыми пальмами и освежающей воздух падающей водой делает это место весьма чудесным и услаждающим одновременно многие чувства.

Наши люди были премного довольны развлечением, каким для них явилось посещение острова, они наполнили здесь водой все бочки, ибо в речушке, образуемой водопадами, превосходная чистая вода, и корабль стоял в море как раз напротив устья, где отличная якорная стоянка. Трудно найти лучшее место для пополнения запасов воды.

Мы не экономили кокосовые орехи – ели, сколько могли, пили кокосовое молоко и доставили на корабль несколько сот штук. Некоторые из числа команды сходили на берег каждый день. А однажды, желая доставить себе удовольствие, они сошли на берег и срубили множество кокосовых пальм, собрали с них орехи и набрали около двадцати галлонов молока. Потом все сели и стали пить за здоровье короля, королевы и прочих. Выпили изрядное количество, но никто не захмелел. И все же жидкость эта до того охладила и притупила их чувства, что они не могли ни ходить, ни стоять. И не могли вернуться на корабль без помощи тех, кто не принимал участия в увеселении. Прошло четыре или пять дней, прежде чем они пришли в себя».

Присутствие столь обширных пальмовых рощ на острове Кокос в доевропейское время можно объяснить тем, что их посадили люди, которые могли прибыть либо из Америки, либо из Полинезии, или же тем, что морские течения прибили к острову орехи. Все эти три гипотезы рассмотрены исследователями. Выводы ботаников, играющие важную роль для этнографических реконструкций, в значительной мере основываются на господствующих представлениях о миграции человека. Вопрос о происхождении Cocos nucifera окончательно еще не выяснен учеными.

Задолго до открытия Америки европейцы познакомились с кокосовой пальмой в Индии и Индонезии. Аполлоний Тинийский видел эту пальму в Индостане в начале нашей эры; тогда ее считали типично индийским растением. На Азиатский континент она попала с Малайского архипелага, очевидно, незадолго до упомянутого сообщения. Самые ранние китайские описания относятся к IX веку; на Цейлон кокосовая пальма попала на заре истории.(4) Когда Колумб во время первого плавания в Америку открыл Кубу, в его судовом журнале появилась запись о том, что мореплаватели увидели берег с множеством очень высоких пальм «и крупным орехом того рода, который известен в Индии». А когда испанцы достигли Панамского перешейка, Овьедо записал в 1526 году: «…как на материке, так и на островах есть дерево, именуемое Кокус…». И он чрезвычайно подробно описывает кокосовый орех и его применение.(5) В XVII веке многие ботаники считали кокосовую пальму азиатским видом, однако в XIX веке Марциус (1823-1850 годы) и Гризебах (1872 год) по ботаническим признакам заключили, что это растение происходит из Нового Света.

Французский ботаник де Кандоль сперва разделял их взгляд, но потом, изменив свою точку зрения6, заявил, что происхождение кокосовой пальмы остается неясным. Ею аргументы определили дальнейший ход дискуссии. Он показал, что чисто ботанические признаки говорят в пользу американского происхождения, ведь одиннадцать представителей рода Cocos – американские и нет среди них ни одного азиатского. Аргументы де Кандоля в пользу азиатского происхождения всецело относятся к области этнографии и истории: раннее, доколумбово, распространение, многообразие способов местного применения, множество форм и названий.

Он признает, что в самом деле с пассатами предметы из тропической Америки попадают в тропическую Азию, но: «Обитатели азиатских островов были куда более отважными мореходами, чем американские индейцы. Очень может быть, что лодки с азиатских островов, на борту которых в качестве провианта были кокосовые орехи, по воле шторма или из-за неверного маневра попали на западное побережье Америки или острова на пути к Америке. Обратное в высшей степени невероятно». По его мнению, кокосовую пальму на остров Кокос доставили полинезийские мореплаватели.

Впоследствии аргументация до Кандоля ничем существенным не пополнилась. Мелкоплодный ископаемый вид Cocos zeylandica, открытый в позднечетвертичных отложениях на севере Новой Зеландии, не давал настоящих кокосовых орехов, в отличие от Cocos nucifera. Может быть, это открытие важно для каталога видов (в нем по-прежнему преобладают американские представители), но оно никак не влияет на вопрос о миграции человека(7).

Многие исследователи присоединились к теории де Кандоля о распространении кокосового ореха, опирающейся на этнографические доводы, другие не менее настойчиво вслед за Марциусом и Гризебахом указывают на отсутствие родственных видов в Индонезии и континентальной Азии.(8) Пожалуй, наиболее горячо отстаивал американское происхождение этого рода американский ботаник Кук, который первым упомянул в этой связи остров Кокос. Он писал: «Если бы кокосовый орех впервые попал в руки специалисту, знакомому со всеми остальными известными пальмами, он без колебаний отнес бы его к флоре Америки, ибо все близкие роды, включающие около трехсот видов, – американские. Не менее уверенно специалист приписал бы кокосовый орех к Южной Америке, потому что все остальные виды рода Cocos сосредоточены именно там, причем он указал бы на северо-западную часть Южной Америки, так как здешние дикие виды Cocos гораздо ближе к кокосовому ореху, чем виды из бассейна Амазонки и из Восточной Бразилии. Таким образом, с чисто биологической точки зрения правомерно предположить, что жизнеспособные и плодоносные кокосовые пальмы, отмеченные Гумбольдтом во внутренних областях Венесуэлы и Колумбии, росли поблизости от древней родины этих видов».

И еще: «Наиболее разнообразно применение кокосового ореха на островах Тихого океана, потому что скудный выбор растений делал островитян все более зависимыми от кокоса. Нужда породила многообразное применение пальмы, но сама она, несомненно, доставлена из Южной Америки – единственной части света, где дико произрастают ей подобные.

Большое количество кокосовых пальм на острове Кокос во времена Уэфера (1685 год) и исчезновение их следует считать доказательством того, что на острове ранее обитали или, во всяком случае, его посещали аборигенные мореплаватели с ближайшего материка… Пусть на острове не было постоянного населения, все равно обитатели материка могли посадить кокосовые пальмы и следить за ними, чтобы пользоваться их плодами во время рыболовных экспедиций, как это принято в некоторых районах Малайской области. Серьезные нарушения уклада в связи с приходом испанцев в область Панамы, естественно, должны были помешать таким посещениям.

Для этнологов эта ранее неизвестная доисторическая колонизация острова Кокос может стать еще одним свидетельством мореходного искусства индейцев тихоокеанского побережья тропической Америки, и они более положительно станут относиться к возможности доисторических связей между берегами Американского континента и островами Тихого океана».(9) Английский ботаник Хилл замечает по этому поводу: «Кук тоже придает значение присутствию кокосовой пальмы на острове Кокос… Однако предположения, сделанные Куком, вряд ли опровергают мнение де Кандоля о том, что кокосовую пальму могли привезти на остров ранние полинезийские мореплаватели. С этого острова или, что еще вероятнее, благодаря высадке кого-нибудь из упомянутых мореплавателей на тихоокеанском побережье Центральной Америки кокосовая пальма попала на материк и со временем широко распространилась».(10) Видный специалист по географии растений Зауэр говорит: «Вероятно, до прихода европейцев в Новом Свете по-настоящему возделывались только две пальмы: кокосовая и пехибайе. Остальные производят впечатление неизменившихся диких видов…».(11) Указав, что ученые располагают «компетентными и точными» рассказами очевидцев о том, что кокосовая пальма уже росла «в больших рощах в Панаме, Коста-Рике и на острове Кокос», когда туда пришли испанцы, он добавляет: «Возможно, такие рощи кокосовой пальмы достигали на севере побережья Ялиско (Мексика)». И еще: «Самые первые известные рощи в Новом Свете стояли отчасти вдоль побережья, отчасти вдали от моря, но тогда, как и теперь, это явно были именно рощи, а не отдельные пальмы среди девственного леса или кустарника».

Зауэр не определяет своего отношения к различным взглядам на исконную родину и доисторическое распространение кокосовой пальмы, однако говорит о предположениях Кука: «Это исследование по-прежнему остается наиболее значительным вкладом по данному вопросу, хотя его выводы не получили полного признания… Гипотеза Кука в целом натолкнулась на сопротивление, прежде всего потому, что она предполагает высокий уровень мореходства древних, и потому, что кокосовый орех играл менее значительную роль в хозяйстве индейцев, чем индонезийцев».

Самым ярым оппонентом Кука по вопросу распространения американских культурных растений в области Тихого океана много лет был его соотечественник Меррилл.(12) (О подоплеке этого спора рассказано выше.) Однако потом Меррилл сам назвал кокосовую пальму в числе растений, которые с помощью человека пересекли Тихий океан до прихода европейцев.

Он писал: «Приходится согласиться, что время от времени происходили случайные контакты между народами Полинезии и Америки, были даже отдельные контакты между американскими индейцами и жителями островов Восточной Полинезии, однако никаких «тихоокеанских гонок», конечно, не происходило ни в том, ни в другом направлении». И еще: »…вряд ли подлежит сомнению, что полинезийцы ввезли кокосовый орех на западное побережье Америки между Панамой и Эквадором незадолго до прихода испанцев.

Мы не знаем окончательно, откуда происходит вид, не знаем также, когда и как он столь широко распространился. Одно несомненно: кокосовая пальма прочно утвердилась на влажном тихоокеанском побережье Панамы и в сопредельной Колумбии до появления испанцев».

Хотя общего согласия по вопросу о первичном центре возделывания Cocos nucifera нет, это не имеет значения для рассматриваемой проблемы, так же как тот факт, что в последнее время ботаники все больше склонны считать Америку родиной вида. Несмотря на разные мнения о происхождении кокосовой пальмы и начале ее культивирования, никто не оспаривает, что она была широко распространена как на материке к востоку от острова Кокос, так и на островах к западу от него до прихода европейцев.

Никто не сомневался в том, что кокосовый орех способен перенести дальние плавания в океане. Всхожесть ореха всецело определяется сопротивляемостью его глазков морской воде и гнилостным бактериям; примется ли он на новом месте, зависит от рельефа, почвы и растительности. Предположение, что эта полезная пальма могла распространиться через широкие океанские просторы лишь с помощью человека, подтвердилось.

Эдмондсон, занимавшийся в 1941 году опытами на Гавайских островах, и я во время экспедиции «Кон-Тики» в 1947 году независимо друг от друга убедились, что через несколько месяцев пребывания плодов в море в результате действия микроорганизмов их всхожесть понижается или даже вовсе уничтожается, даже если на новом месте они попадут в идеальные условия, например: их высадят на расчищенном участке, в песке, смешанном с землей. Поэтому самостоятельное распространение кокосовой пальмы через обширные водные пространства крайне маловероятно. Если кокосовая пальма попала на остров Кокос прямо из Полинезии, то только с помощью человека.

Ближайшая полинезийская область, откуда кокосовый орех мог быть доставлен на остров Кокос, – это Маркизские острова. Логично спросить, не упоминается ли в полинезийских преданиях о существовании какого-нибудь острова к востоку от Маркизских островов. На поразительно точной карте, которую сделал для капитана Кука полинезиец Тупиа с острова Улитеа, восточнее Маркизского архипелага показан некий остров Уту.

Кроме того, маркизцы рассказали американскому капитану Портеру,(13) что к востоку от их архипелага есть остров под названием Утупу.

Портер пишет: «До сих пор ни один из наших мореплавателей не находил в этом месте острова с таким названием, но если обратиться к карте Тупиа… вблизи того места, куда жители Нуахивы (то есть Нуку-Хивы) помещают Утупу, есть остров Уту… Эта карта, хотя и не выполнена с такой точностью, какой мы требуем от наших специалистов, начерчена сэром Джозефом Бенксом по указаниям Тупиа и очень помогла Куку и другим мореплавателям открыть поименованные на ней острова…

Что Уту, или Утупу, существует, в этом нет никакого сомнения: Тупиа около пятидесяти лет назад получил от других мореплавателей эту информацию и на основе ее указал положение острова на своей карте, а положение, сообщенное теперь Гаттаневой (с острова Нуку-Хивы), мало отличается от сведений Тупиа».

Но что особенно примечательно, маркпзцы, по словам Портера, помнили об этом восточном острове лишь то, что оттуда их предки привезли кокосовый орех: «Рассказывают, что кокосовая пальма, как я уже говорил, доставлена с Утупу, острова, который здешние люди помещают где-то с подветренной стороны Ла Магдалены».(14) Таким образом, в устных преданиях мы не находим подтверждения гипотезы, по которой полинезийские мореплаватели заложили плантации кокосовой пальмы на острове Кокос. Напротив, сообщается, что первые орехи были привезены людьми, прибывшими с богатого кокосовыми пальмами острова на востоке, где лежит Америка.

Если морская вода и микроорганизмы загубят глазки плавающего кокосового ореха, прежде чем какое-либо морское течение успеет доставить его из Полинезии за 4000 миль в район острова Кокос или в Новый Свет, то 300 миль, отделяющие тот же остров от американского материка, – вполне преодолимое расстояние для переноса естественным путем. Тем более что ветры здесь благоприятные, не в пример экваториальной полосе на западе с ее штилями и переменчивыми течениями.

Остается выяснить, мог ли кокосовый орех, принесенный с американского материка, рассчитывать на благоприятные условия, способствующие его естественному распространению на берегах острова Кокос. Целью нашего короткого визита на остров было ознакомиться с местной топографией и растительностью. Таких сведений не найдешь ни в литературе, ни на весьма приблизительных картах.

Обойдя вокруг Кокоса, мы убедились, что крутые скалы и высокие отвесные берега, придающие острову сходство с крепостью, не оставляют ни одного клочка земли, где мог бы зацепиться дрейфующий орех, за исключением узкого устья рек в заливах Чатем и Уэфера в северной части. Экспедиционное судно отдало якорь у залива Чатем; мы высаживались на берег и здесь, и в бухте Уэфера.

После визита Уэфера в 1685 году растительность изменилась так разительно, что, не укажи он точные, исключающие всякую возможность ошибки, координаты, можно было бы подумать, что он говорит о другом острове. Если отряд Уэфера нашел остров «приятным» и без труда поднялся на плато вокруг возвышенности в центре острова, нам было совсем нелегко проникнуть в перегороженную густыми зарослями долину, откуда он начинал свою вылазку.

За один день, который был в нашем распоряжении, нам удалось дойти только до круто вздымающихся стен в глубине долины Уэфера и до ближайших скал. Вспомнились слова Чабба(15), сообщающего в своем геологическом очерке, что он не смог достаточно подробно изучить внутреннюю часть острова и проверить, существует ли в самом деле описанное Уэфером кратерное озеро. При желании сквозь заросло можно было проложить тропу в горы, но такой необходимости не было, так как внутренние плато и долина, где высаживались англичане, «густо поросли кокосовыми пальмами…».

Было очевидно, что за два с половиной столетия густой лес, наступая на кокосовые рощи, занял все прежние расчистки. Во время вылазки мы увидели, что в возвышенных лесных районах и на далеко отстоящих друг от друга гребнях выше леса растут одиночные кокосовые пальмы. Макушки отдельных пальм поднимались и над сплошным пологом дождевого леса, растущего в обеих долинах. Только на небольшой ровной площадке возле берега бухты Уэфера стояла группа кокосовых пальм, которую с натяжкой можно было назвать рощицей. Здесь мы заметили следы недавней расчистки, некоторые пальмы были срублены; возможно, это память о недолгом пребывании в этих местах костариканской колонии преступников.

Не будь у нас записанного черным по белому рассказа Уэфера про обширные рощи внутри острова, можно было бы подумать, что Cocos nucifera на острове Кокос – не культурное растение, а дикая пальма, растущая спонтанно, как составная часть дождевого леса. Но тогда перед нами оказалось бы единственное место с дикорастущей Cocos nucifora. и вопрос о ее происхождении из Нового Света решился бы положительно.

В таком случае появление группы пальм в заливе Уэфера вполне можно было бы объяснить тем, что морское течение принесло кокосовые орехи из Коста-Рики или Панамы. Затем кокосовая пальма могла естественным путем распространиться по дну долины при условии, что не было нынешнего леса, преграждающего путь этим чрезвычайно солнцелюбивым растениям.

С нами вместе на Кокос прибыл плантатор А. Кинандер с островов Общества, специалист по кокосовым пальмам. Он выразил полную уверенность, что молодые ростки зачахли бы в густом подлеске, не успев пробиться сквозь плотный свод. Действительно, нигде, кроме расчистки возле берега, мы не видели ни проросшего ореха, ни молодой пальмы. Все одиночные пальмы, замеченные нами, были уже взрослыми, их вершины вздымались высоко к небу, вырвавшись из мертвой хватки дождевого леса. Густые леса, покрывающие внутреннее нагорье и гребни, отделены от двух глубоких теснин нависшими скалами; они так плотно обступают заканчивающиеся тупиком долины, что ни один орех не мог бы без помощи человека из долины попасть на возвышенное плато, на котором Уэфер видел большие рощи, а мы издали разглядели макушки отдельных пальм.

Если не игнорировать сообщение Уэфера и не считать Cocos nucifera диким уроженцем острова Кокос, остается признать, что задолго до прихода европейцев люди расчистили обширные участки земли на дне долин, на плато и гребнях и разбили на этих участках большие плантации кокосовой пальмы.

Кроме кокосовых пальм, большинство которых мы могли видеть лишь издалека, нам за время короткого визита не попалось никаких признаков деятельности аборигенов, разве что на берегу залива Чатем. Мы не стали затевать раскопок. Подробное исследование в устьях двух рек и в зарослях нагорья, наверно, вознаградит археологов, которые захотят здесь поработать.

В заливе Чатем два узких пляжа разделены высоким мысом. Крутые склоны и искусственно сглаженный гребень мыса покрыты чрезвычайно густой травой, выше человеческого роста, переплетенной вьющимися растениями. Эта растительность резко отличается от окружающего дождевого леса. Здесь ярко выражены следы человеческой деятельности, но они могли появиться уже после того, как остров открыли европейцы. Лишь с помощью мачете удавалось нам пробиться сквозь густую, жесткую траву на склонах, где то и дело встречались небольшие выемно-насыпные площадки. Назначение их неясно. Может быть, на этих площадках стояли скромные жилища? Поросшая травой искусственная терраса на гребне, около шестидесяти метров в ширину и вдвое больше в длину, несомненно потребовала большого труда. Западной границей террасы служит вертикальная четырехметровая выемка в каменно-земляном грунте; весь снятый грунт пошел на расширение поля. С севера в террасу врезается глубокий и широкий овраг, похожий на искусственный ров.

Тут и там попадались совсем свежие расчистки; сараи из рифленого железа и другие следы обитания человека рассказывали о деятельности недавних посетителей острова, возможно кладоискателей.

Мы знали, что здесь некоторое время размещалась костариканская колония преступников. Может быть, она и находилась на большой террасе на мысу? Иначе невозможно объяснить существование этого искусственного сооружения, если исключить деятельность аборигенов. Однако впоследствии выяснилось, что колония с 1878 по 1881 год находилась в заливе Чатем, а не в бухте Уэфера.

Профессор Анастасио Альфаро, посетивший это место, писал в 1898 году: «В день нашей высадки в заливе Чатем, 14 марта, мы с братом Рафаэлем сопровождали сеньора Питье до бухты Уэфера, где стояли дома колонии… На тропе, по которой мы шли, часто попадались следы свиней, ранее содержавшихся в двух свинарниках в бухте Уэфера… Особенно много следов было на пастбищах, а также на плантациях кофе и кешью, возле того места, где некогда стояло главное здание колонии, а теперь осталось лишь несколько гнилых бревен да листы ржавого железа».(16) По имеющимся данным(17), никто не занимался ни земледелием, ни строительством в районе бухты Чатем, а так как колония преступников размещалась в заливе Уэфера, у нас, казалось бы, нет оснований относить большие работы по разбивке террасы на мысу к историческим временам. Если не принимать во внимание колонию и случайные короткие визиты кладоискателей, остров Кокос был необитаем – об этом пишут все, кто там побывал в исторические времена.

На берегах бухт Чатем и Уэфера, а также на расчистках в устье обеих рек было множество старых и свежих разведочных шурфов – работа кладоискателей. Уплатив правительству Коста-Рики пошлину, эти авантюристы получали разрешение искать предполагаемые сокровища. Они были единственными регулярными посетителями острова, который из-за непроходимых зарослей и неприступных берегов не привлекает ни дельцов, ни туристов. На немногочисленных ровных участках в районе причалов вся земля перекопана, кое-где применялась взрывчатка. Одичавшие свиньи усугубили хаос, роясь в мягкой земле и переворачивая камни. Поэтому о первоначальном виде этих мест судить невозможно.

В бухте Уэфера, метрах в пятидесяти от песчаного пляжа, параллельно подножию скал есть два коротких ряда врытых в землю каменных глыб. Вся почва вокруг них так перепахана, что определить, для чего они предназначались, нельзя.

Чтобы надежно вычислить возраст искусственных сооружений в бухтах Чатем и Уэфера, требовалось больше времени, чем мы располагали. Поэтому наши догадки о том, что человек жил на острове в доисторические времена, основаны только на следах расчисток для посадки кокосовых пальм.

В заключение скажем, что древние земледельцы, очевидно, считали положение острова Кокос достаточно важным, если ценой неимоверных усилий расчистили в девственном лесу участки для пальм. Трудно себе представить, что могло побудить полинезийцев проделать такую огромную работу на острове, лежащем более чем в четырех тысячах миль от их области, разве что они вели интенсивную торговлю с Панамской областью, но на это пока нет никаких указаний. Столь же трудно понять, для чего американским индейцам понадобилось сводить большие площади леса на уединенном острове далеко от побережья: ведь кокосовый орех играл незначительную роль в их питании, да и в лесах на материке хватало земли для расчисток.

Мне кажется, что разведение кокосовых пальм на острове Кокос имело смысл лишь в случае, если остров был либо густо населен, либо занимал удобное положение для мореплавателей, которые проходили через этот район и нуждались в пополнении провианта. По собственному опыту могу заверить, что для первобытного мореплавателя нет лучшего провианта, чем свежие, чуть недозревшие кокосовые орехи. Они не боятся соленых брызг, нетребовательны к хранению и в течение многих недель могут служить моряку жидкой и твердой пищей.

Наш коллега, американский археолог Фердон наблюдал, как приморские жители, которые из северной части провинции Эсмеральдас в Эквадоре еще в 1943 году ходили на долбленках типа «имбавура» до Тумако и Буэнавентуры в Колумбии, использовали неочищенные зеленые кокосовые орехи в качестве источника «воды».(18) Зеленые орехи полностью удовлетворяли потребность в питье также тех эквадорских плотогонов, которые в 1947 году доставили нас с Ватсингером и наши бальсовые бревна для плота «Кон-Тики» вниз по реке в Гуаякиль.

В последние годы археологи все более склоняются к мысли, что быстро накапливающиеся свидетельства культурных контактов между Гватемалой, с одной стороны, Эквадором и Северным Перу – с другой, возможно, следует объяснять древними торговыми связями через море.(19) Такое предположение подтверждается и тем, что на побережье, разделяющем эти области, нигде не найдено сходного археологического материала.

Достаточно одного взгляда на карту, чтобы убедиться, что остров Кокос лежит на пути из Эквадора в Гватемалу. Археологические материалы,(20) найденные на Галапагосе, и свидетельство о том, что жители Северо-Запада Южной Америки издавна ходили на парусных плотах, управляемых гуарами, тоже дают серьезное основание рассматривать остров Кокос как идеальную промежуточную гавань в открытом море между областями высокоразвитых культур, сложившихся по обе стороны непроходимых панамских лесов.(21) На нем доиспанские мореплаватели могли отдохнуть и запастись водой и кокосовыми орехами.

Влажный климат, густой дождевой лес и быстрое накопление гумуса типичны для острова Кокос и резко отличают его от засушливых, со скудными почвами островов Галапагос. Будущие археологические работы на Кокосе, очевидно, потребуют немалых затрат. Наиболее вероятными местами археологических находок нам кажутся устья рек и возвышенные плато, некогда занятые рощами кокосовых пальм. 

ОСТРОВ ПАСХИ

Даже те читатели, которые помнят «Аку-Аку» – лучшее введение для неспециалиста в последующие главы, вряд ли откажутся расширить свое представление об острове Пасхи, главном объекте археологических исследований экспедиции 1955-1956 годов. Здесь за основу взят написанный Хейердалом географический и исторический обзор, вошедший под заголовком «Очерк острова Пасхи» в первый том отчетов Норвежской археологической экспедиции. Мы не воспроизводим здесь полностью этот очерк, так как он слишком пространен.

Остров Пасхи лежит в 2300 милях от побережья Перу и Северного Чили и в 1200 милях от ближайшего форпоста Восточной Полинезии – острова Питкерн. Образовался он в результате ряда подводных вулканических извержений. Кратеры, лавовые ноля и множество извергнутых обломков на поверхности острова говорят о его геологическом прошлом. Однако процесс горообразования на острове (в отличие от островов Галапагос) закончился задолго до появления здесь человека. Некоторые из многочисленных пещер, о которых столько пишут, возникли в связи с выделением вулканических газов.

Маленький, всего 22X11 километров, остров напоминает в плане треугольник. Берег во многих местах крутой и обрывистый; вдоль береговой стены лишь кое-где можно увидеть крохотные островки. Коралловых рифов нет. Климат субтропический (координаты острова: 109 o 25\' западной долготы и 27 o 8\' южной широты); осадков достаточно. Несмотря на это, флора и фауна чрезвычайно бедны, что объяснялось раньше огромными расстояниями, отделяющими остров от материка и от архипелагов Полинезии. Особенно бросается в глаза полное отсутствие деревьев, однако как раз в связи с этой особенностью острова экспедиция пришла к неожиданному выводу.

Некоторые растения и животные, в основном те, которые играют важную роль в хозяйстве, были привезены сюда. Об этом было рассказано в «Аку-Аку», а ниже этот рассказ будет дополнен.

На острове, где животный и растительный мир скуден, поражает изобилие каменных свидетелей прошлого. В разных местах встречаются каменные фундаменты; уже первые европейцы, исследовавшие остров, описали жилища, сделанные целиком из камня. Однако самое сильное впечатление производят мегалитические скульптуры, изображающие человека. На зарисовках ранних исследователей мы видим, что скульптуры стояли на платформах, внутри которых помещались погребальные камеры. Головы каменных исполинов венчались цилиндрами из красного камня. Как высекали и перемещали идолов, было установлено исследованиями Хейердала в 1956 году. Вооруженные лишь техникой каменного века, аборигены делали удивительные вещи.





В более поздние времена европейцы увидели, что статуи все до единой были свергнуты с платформ – аху. Это произошло во время войн между местными племенами. Очевидно, в ходе междоусобиц наиболее богатые районы острова переходили из рук в руки. Последняя большая битва произошла в промежутке между двумя посещениями европейцев. Затем наступила тяжелая пора – набегя европейцев и работорговля; население Пасхи было почти полностью истреблено. Думая обо всех этих подтвержденных исследованиями столкновениях между племенами, невольно спрашиваешь себя, как люди находили время и силы, чтобы воздвигнуть столько огромных изваяний?

Сами пасхальцы рассказывают, что ваянием их предки начали заниматься еще в мирную пору, когда они работали на другой народ. Они подробно описывают этот народ. Подтверждение того, что на острове, лежащем: сравнительно близко к Южной Америке, некогда обитала сильно отличавшаяся от полинезийцев этническая группа, было очень важно для обоснования теории Хейердала.

Правда, видный французский этнолог Метро в свое время назвал все эти рассказы вымыслом. Дескать, островитяне пытались объяснить явления, которые в пору упадка казались им непонятными. Метро считал, что полинезийцы пришли на безлесный остров. Уйти отсюда они не могли, так как на острове не было материала для мореходных судов, И тогда люди приложили неслыханные усилия, чтобы как-то скрасить жизнь на этом голом клочке земли: вытесывали статуи по образцам, известным на некоторых других островах Восточной Полинезии, тешили свое тщеславие войнами. Даже возникновение письменности, единственной во всей Полинезии, Метро втиснул в рамки своего толкования. Его гипотеза была принята не только потому, что она вроде бы соответствовала наличным фактам, но и в силу тенденций, присущих определенным этнологическим школам. Современные исследователи нередко склонны объяснять развитие культуры средой (весьма растяжимое понятие), мало считаясь с исторической подоплекой, которую особенно трудно установить, когда речь идет о первобытных народах.

Искусственно построенная гипотеза рассыпалась, словно карточный домик, когда начались раскопки. Их проводили квалифицированные археологи, вошедшие в состав экспедиции Хейердала: Э. Н. Фердон (тогда сотрудник музея в Нью-Мексико, ныне заместитель директора Государственного музея в Аризоне, США), У. Меллой (профессор, руководитель кафедры этнологии Уайомингского университета, США), А. Шельсволд (тогда заведующий археологическим отделом Ставангерского музея, ныне главный археолог собрания древностей Ослокского университета, Норвегия), К. С. Смит (профессор, руководитель кафедры этнологии Канзасского университета, США), а также археологи Г. Фигероа и Э. Санчес, сотрудники университета Сантьяго (Чили).

Археологи норвежской экспедиции показали, сколь несовершенна картина, нарисованная Метро, который ограничил действительность искусственным горизонтом.

На острове было древнее население с совершенно неполинезийской культурой. Постепенно в связи с новыми волнами переселенцев возникло сходство между культурами Пасхи и других островов. Мало-помалу за более чем тысячелетний период появляются те элементы, которые Метро считал полинезийской основой. В последний период развития всецело преобладают полинезийские элементы. Их значение возросло в пору, когда происходила миграция населения под влиянием европейцев (большую роль тут сыграли миссионеры). Загадка острова Пасхи была решена, и это решение хорошо согласуется с гипотезой, разработанной Хейердалом.

СТАТУИ ОСТРОВА ПАСХИ – ПРОБЛЕМА И ИТОГИ