Там не было никакого амбара — теперь не было.

Неужели сюда пробрался кто-то из автоматчиков? Но как? Навес, где стоит лаборатория, с внешней стороны рассмотреть трудно даже в условиях стопроцентной видимости. А уж в клубах этой пыли не видно ни зги, в какую сторону ни глянь.

Голоса приближаются. Я жалею, что не успел открыть кабину и достать из-под сиденья монтировку, готовлю себя к тому, что прыгну на первого солдата прямо так, с голыми руками, и попытаюсь завладеть его автоматом. Я замираю под брезентом, посматриваю наружу через небольшой зазор, жду, когда в пыльной кутерьме проявятся силуэты людей, приближающихся ко мне.

На протяжении ужина до меня все больше и больше доходил чудовищный смысл этой невероятной истины, не верить в которую у меня не было никаких оснований. А после ужина, оставив дядюшку Отиса читать за столом газету, я следом за тетушкой Эдит вышел на кухню.

И вот наконец-то я вижу фигуру одного из них, затаиваю дыхание, готовясь к прыжку. Но в последний момент, буквально за секунду до атаки, я вполне отчетливо слышу голос Аркадия Федоровича. А вслед за ним что-то говорит и Йордан.

Она только вздохнула, когда я рассказал ей об амбаре, и посмотрела на меня затравленным взглядом.

Я понимаю, что ошибся в своих предположениях, появляюсь перед коллегами и интересуюсь:

— Да, — прошептала она, — это делает Отис. Я поняла это еще вчеда, когда мы сидели в магазинчике Симпкинса и пропал этот памятник с площади. Я как раз смотрела на памятник, когда Отис сказал, что никакого памятника там никогда не было, и он… в общем, он исчез прямо у меня на глазах. Тогда-то я и отправила тебе телеграмму.

— Как вы в этом песчаном аду отыскали лабораторию?

— Ты хочешь сказать, — спросил я, — что с тех пор, как дядюшку Отиса ударила молния, его упрямство приобрело новое качество? Раньше он просто отрицал существование того, что ему не нравилось, и этим все заканчивалось. А теперь, когда он заявляет, что чего-то нет, то это «что-то» благодаря его колоссально увеличившейся силе упрямства действительно перестает существовать? Стоит ему во что-то не поверить, и это исчезает?

Тетушка Эдит кивнула.

— Да нас Агизур привел, — отвечает Карский. — Сначала мы заплутали. Чуть было не подались в противоположную сторону. Однако паренек нас вовремя сориентировал. Мальчишка ведь, как ни крути, сын пустыни. А это о многом говорит. Он на своем недолгом веку повидал немало таких вот жутких бурь. Я нисколько не сомневаюсь в том, что он знает, как нужно вести себя в подобных случаях.

— Именно исчезает! — воскликнула она, явно находясь на грани истерики. — Как только он скажет, что чего-то нет, это перестает существовать!

Должен признаться, что мне стало очень не по себе. Я сразу представил, к каким неприятностям могут привести эти новые способности дядюшки. Список вещей и людей, в которых он не верил, был довольно длинным и разнообразным.

— Кстати, а где он сам?

— Как ты думаешь, — спросил я, — есть ли этому какие-нибудь границы? Памятник, амбар — что еще он может изменить своим упрямством?

Коллеги переглядываются и с изумлением пожимают плечами.

— Даже не представляю, — ответила она. — Может, никаких пределов для него и не существует. Отис невероятно упрям. А вдруг кто-нибудь напомнит ему о дамбе? Представь, что будет, если он заявит, что никакой дамбы не существует. В ней высоты сто футов, и если вся эта вода…

Ей не нужно было объяснять мне, к чему это может привести. Если дядюшка Отис решит, что никакой хиллпортской дамбы в природе не существует, то многие и многие тонны воды тут же хлынут из водохранилища наружу и в мгновение ока сметут с лица земли этот городишко со всеми пятью сотнями его обитателей.

— Буквально только что был здесь и уже исчез, — говорит Христов.

— И потом, еще есть разные страны со смешными названиями, в существование которых Отис никогда не верил, — шепотом продолжала тетушка Эдит. — Занзибар, например, или Маврикий.

— Этот малый наверняка что-то задумал, — с усмешкой добавляет Карский.

— А также Гватемала и Полинезия, — добавил я, нахмурившись. — Если кто-то или что-то вдруг напомнит ему о них, а он заявит, что все это выдумки, то я даже предположить боюсь, какие последствия нас могут ожидать. Внезапное исчезновение любой из этих стран приведет… Не знаю, цунами и землетрясения нам точно обеспечены.

— Я даже догадываюсь, что именно, — говорю я.

— Но как же нам остановить его? — взволнованно воскликнула тетушка Эдит. — Мы ведь не можем прямо сказать ему, что он не должен…

Договорить ей не дал дядюшка Отис, который появился в дверях, возмущенно хрюкая и размахивая вечерней газетой.

— Думаешь, он нас предал? — осторожно интересуется Йордан.

— Нет, вы только послушайте, что они пишут! — гневно рявкнул он и зачитал нам короткую заметку, смысл которой сводился к тому, что Сет Янгмен, его кузен, отсудивший у дядюшки Мраморный холм, собирается продать его какой-то нью-йоркской компании, которая будет добывать там мрамор. Дочитав до конца, дядюшка Отис с отвращением швырнул газету на стол.

— Если бы Агизур нас предал, то каратели по прибытии к палаточному лагерю не стали бы вести переговоры с нами. Они сразу же направились бы сюда. Под навес. К лаборатории, — высказываю я свои соображения. — Скорее всего, парнишка отправился за своей матерью.

— Они хоть представляют, о чем толкуют?! — с негодованием воскликнул он, сердито насупив седые брови. — Что за Мраморный холм? В жизни во всей округе не было холма с таким названием! И Сету Янгмену отродясь ни один холм не принадлежал. Что за идиоты печатают эти газеты, а еще, поди, и зарплату получают!

Коллеги не успевают отреагировать на мои слова. В доказательство моей правоты из песчаной завесы появляется Агизур, держащий под руку беременную Кахину. С ними идут двое наших волонтеров.

Дядюшка гневно уставился на нас. В наступившей тишине едва слышно прозвучал отдаленный гром, как будто где-то перекатывались камни. Мы с тетушкой Эдит как по команде обернулись к окну. Еще окончательно не стемнело, и из северо-западных окон кухни был отлично виден Мраморный холм, возвышавшийся над горизонтом подобно поношенной фетровой шляпе. Точнее, он был бы виден, если бы оставался на месте.

Мой наставник хвалит меня за проницательность, после чего кивает на машину.

Говорят, у древних пророков была такая сила веры, что они могли двигать ею горы. Дядюшка Отис, похоже, обладал не менее выдающимся качеством — он без труда разрушал горы силой своего неверия.

— Ну, что? Пора нам отсюда уезжать, — заявляет он, открывая дверцу кабины.

Дядюшка Отис, не подозревая, что натворил, снова схватил газету, продолжая недовольно бурчать себе под нос.

— Все просто как с ума посходили, — заявил он, ткнув пальцем в другую заметку. — Вот, полюбуйтесь, пишут о президенте Рузвельте. Не о Тедди Рузвельте, а о каком-то Франклине. Даже не могут имя человека правильно написать! Всем ведь прекрасно известно, что нет у нас президента по имени Франклин Ру…

Мужчины помогают женщине забраться в машину, а потом и сами оказываются внутри, радуясь тому, что все могут там поместиться. Мы с Агизуром стаскиваем брезент с машины, на котором уже скопилось изрядное количество песка, и тоже усаживаемся в кабину.

— Дядюшка Отис! — завопил я. — Смотри, мышь!

Товарищи по несчастью по умолчанию «назначают» меня водителем. Я сижу за рулем и осознаю, что у нас проблема У меня, как и у всех остальных, возникает вполне закономерный вопрос: что же нам делать дальше? Никто из нас не представляет, как можно вести автомобиль в условиях практически нулевой видимости.

Дядюшка Отис замолчал и развернулся. Под печкой я действительно заметил мышь, и обратить на нее внимание дядюшки было первое, что пришло мне в голову, чтобы не дать ему высказать свое неверие во Франклина Д. Рузвельта. Я едва успел. Довольный собой, я глубоко вздохнул и вытер со лба холодный пот. Дядюшка Отис недоуменно задвигал бровями.

— Где? — строго спросил он. — Не вижу никакой мыши!

А вот молодой бербер, как и ранее, нисколько не отчаивается. Парень дает мне понять, что я могу вести машину, а он будет показывать, куда следует ее направлять.

— Да вон… — начал я и остановился. Стоило дядюшке высказать свое мнение о мыши, как ее, разумеется, и не стало. Чтобы не сердить его, я сказал, что, наверное, ошибся. Дядюшка Отис раздраженно хрюкнул, развернулся и пошел в комнату. Мы с тетушкой Эдит посмотрели друг на друга.

Я вопросительно смотрю на Карского и Христова. Оба дают добро. Я и сам вынужден признать, что других вариантов спасения лаборатории у нас нет.

— Если бы он сказал… — начала она. — Если бы он закончил говорить, что у нас нет президента по имени Франклин Руз…

Мне вроде ясно, что необходимо уезжать отсюда как можно быстрее. Однако при этом я задумываюсь над тем, как завести двигатель и не привлечь внимания военных. Советуюсь с коллегами.

Договорить она не успела. Переступая через порог, дядюшка Отис попал ногой в дыру в линолеуме, споткнулся и ничком рухнул на пол. Падая, он ударился головой о стол и, когда мы подбежали к нему, был без сознания.

Все сходятся в одном — беззвучно выехать не получится. Нам остается полагаться на удачу, подкрепленную быстротой и фактором внезапности.

Я перенес дядюшку Отиса в комнату и уложил на старый диван, набитый конским волосом. Тетушка Эдит положила ему на голову холодный компресс и поднесла к носу нашатырный спирт. Вдвоем мы всеми силами пытались привести его в чувство, и скоро он открыл глаза, но, посмотрев на нас, удивленно заморгал, очевидно, не узнавая.

— Кто вы? — спросил он. — Что со мной случилось?

Агизур показывает мне, как лучше всего действовать сейчас. Я вынужден ему доверять, завожу двигатель и, не дожидаясь реакции военных, резко делаю задний ход. Машина устремляется в сторону, обратную от места скопления военной техники. Бойцы, стоящие по периметру палаточного городка, не успевают отреагировать на это.

— Отис! — воскликнула тетушка Эдит. — Я твоя сестра. Ты упал и ударился головой. И потерял сознание.

Дядюшка Отис прищурился и подозрительно посмотрел на нас.

Грузовик ударяется в ограждение и сносит изрядный участок его. Лишь только после этого каратели замечают неладное. Солдаты стреляют наугад, неприцельно, так как из-за плотной пыльной завесы толком ничего разглядеть не могут.

— Отис? — переспросил он. — Меня зовут не Отис. С чего это вы взяли, что я Отис?

Мы тоже действуем вслепую. Однако у нас есть Агизур.

— Но ты действительно Отис! — жалобно сказала тетушка Эдит. — Тебя зовут Отис Моркс, ты мой брат, живешь в Хиллпорте, штат Вермонт. Ты прожил здесь всю свою жизнь.

Дядюшка Отис упрямо оттопырил нижнюю губу.

Воистину этот парнишка чувствует себя в этой густой пыли как рыба в воде. Едва машина оказывается за пределами лагеря, он подсказывает мне, что нужно повернуть направо.

— Меня зовут не Отис Моркс, — заявил он, поднимаясь с дивана. — Я — Юстас Лингем из Кливленда, штат Огайо. Я торгую сельскохозяйственными машинами. И я не ваш брат. Никогда в жизни вас не видел. И вас тоже, молодой человек. У меня болит голова, и я устал от разговоров с вами. Надо мне выйти глотнуть свежего воздуха. Может, тогда голова хоть чуть успокоится.

Я резко выкручиваю руль, потом на всех парах мчусь по прямой линии и почти сразу понимаю, что движение происходит максимально близко к линии ограждения.

Тетушка Эдит молча отступила в сторону. Дядюшка Отис решительной походкой промаршировал мимо нее в прихожую и вышел за дверь. Тетушка Эдит, осторожно выглянув в окно, сообщила, что он стоит на крыльце и смотрит на звезды.

Солдаты, расставленные там, не успевают ничего предпринять против нас. Ни вскинуть автомат, ни тем более выстрелить. Одни, уловив приближение машины, успевают отпрыгнуть в сторону. Другие не избегают лобового столкновения с грузовиком.

— Опять с ним эта беда! — в отчаянии проговорила она. — Потеря памяти вернулась. Такое уже было двадцать лет назад, когда он упал с лошади и целую неделю уверял всех, что он этот самый Юстас Лингем из Кливленда. О Мерчисон! Мы должны вызвать врача. Но если врач узнает обо всем, он распорядится, чтобы Отиса посадили под замок. А если они попытаются запереть Отиса, он просто не поверит ни в них, ни в то место, где его запрут, и тогда… тогда…

Сожалеть об этом нам не приходится. Мы знаем, зачем они сюда пришли. Никто из них не был невинным ягненком и при удачном для их братии стечении обстоятельств изрешетил бы нас всех пулями.

— Но если ничего не делать, — возразил я, — то последствия будет трудно предугадать. Он ведь снова может случайно наткнуться в газете на заметку о президенте Рузвельте. В наше время даже в Вермонте ни один номер не выходит без упоминания о нем. Или, не дай бог, прочтет что-нибудь о Мадагаскаре или Гватемале.

— Или вспомнит о налоговых инспекторах, — добавила тетушка Эдит. — Он постоянно получает от них письма с требованиями уплатить подоходный налог. В последнем письме они сообщали, что пришлют человека, который на месте решит все вопросы. А Отис заявляет, что никакого подоходного налога не существует, а потому и налоговых инспекторов не может быть. Так что, если к нам вдруг заявится человек и скажет, что он налоговый инспектор, то Отис в него просто не поверит, и тогда…

Мысль об этом моментально проскакивает у меня в голове. Но я не могу, не имею права зацикливаться на ней. Передо мной стоит важная задача. В условиях почти нулевой видимости я должен отогнать автомобиль на безопасное расстояние, спасти друзей от разгневанных карателей.

Мы беспомощно посмотрели друг на друга. Тетушка Эдит схватила меня за руку.

Юный бербер продолжает помогать мне. Он безошибочно указывает направление движения. Мы не попадаем в ямы и не врезаемся в камни, целенаправленно движемся к шоссе.

— Мерчисон! — выдохнула она. — Быстрее! Иди к нему! Его нельзя оставлять одного. Только на прошлой неделе он решил, что никаких звезд не существует!

Буря не утихает. Кабина нашей машины отнюдь не герметична. Свежие слои пыли заметны на приборной панели и одежде каждого пассажира.

Я не колебался ни секунды. Через мгновение я уже стоял на крыльце рядом с дядюшкой Отисом, который глубоко вдыхал прохладный вечерний воздух и, высоко запрокинув голову, обводил раскинувшиеся над ним небеса в высшей степени недоверчивым взглядом.

— Похоже на долгосрочную бурю, — говорю я. — С ее начала прошло уже немало времени, а она все никак не утихает.

— Звезды! — проворчал он, ткнув костлявым указательным пальцем в усеянное серебристыми брызгами небо. — Сто миллионов биллионов триллионов миль до них! И каждая из них в сотни раз крупнее нашего солнца! В книжках так пишут. А знаете, юноша, что я думаю по этому поводу? Что все это чушь собачья! Ничего не может быть таким большим и таким далеким! Знаете, что это за штучки, которые они рассматривают в свои телескопы и называют звездами? Никакие это не звезды! Дело в том, что вообще не существует никаких зве…

— Дядюшка Отис! — заорал я во всю мочь. — Комар!

— Остается радоваться, что мы не на Марсе. Там песчаные бури могут на целый год растягиваться, — замечает на это Йордан, явно вспоминая мои сравнения ландшафтов Каменистой Сахары с пейзажами четвертой планеты.

И, не жалея сил, я приложился ему ладонью по макушке.

— Это точно, — с ухмылкой говорю я и замолкаю, не желая ни на секунду терять бдительность.

Я обязан был как-то отвлечь его. Нельзя было позволять ему заканчивать фразу. Вселенная, конечно, штука большая, спору нет, может, она даже слишком большая, чтобы перестать существовать, если в нее не поверит дядюшка Отис. Но я просто не имел права рисковать. Потому-то я завопил и хлопнул его по голове.

Мы не знаем, как на наше бегство отреагировало командование карателей. По моим прикидкам, колонна их техники осталась приблизительно в двух километрах. Расстояние между нами довольно быстро увеличивается. Разумеется, при условии, что боевые машины и грузовики остаются на месте. Мы очень на это надеемся.

Однако я совсем упустил из виду, что у него опять случилась амнезия и он считает себя Юстасом Лингемом из Кливленда. Едва оправившись от моего удара, дядюшка холодно посмотрел на меня.

Пыльная буря самым серьезным образом спутала планы военных. Им наверняка очень даже непросто сориентироваться, решить, что же делать в резко изменившихся условиях.

— Перестаньте называть мейя дядюшкой Отисом! — рявкнул он. — Никакой я вам не дядюшка! И сестры у меня никогда не было! Меня зовут Юстас Лингем, и у меня болит голова. Сейчас я выкурю сигару и отправлюсь спать, а утром поеду обратно в Кливленд.

Неизвестно, как после нашего выезда повел себя тот бравый офицеришка, который грозил сжечь палаточный городок вместе с его вынужденными обитателями. Я предполагаю, что он ищет способ найти нас. Однако сделать это теперь довольно трудно, практически невозможно.

Он развернулся, вошел в дом и затопал вверх по лестнице.

Я уверен, что буря породила серьезные перебои со связью. Скорее всего, у этого вояки сейчас нет возможности переговорить не только с координаторами операции, но даже со своими подчиненными, находящимися на периметре городка. Никто не может сообщить ему даже о приблизительном направлении нашего движения. А если это у кого-то и получится, то такие сведения будут изобиловать домыслами и натяжками.

Я осторожно крался за ним следом, изо всех сил пытаясь придумать какой-нибудь действенный план, а тетушка Эдит на цыпочках замыкала процессию. Остановившись на верхней площадке, мы смотрели, как дядюшка Отис вошел в свою комнату и захлопнул за собой дверь.

Отследить же наше перемещение при помощи каких-то технических средств не представляется возможным. Опять-таки по причине неутихающей бури.

Потом мы услышали, как под ним скрипнули пружины кровати. Раздалось чирканье спички о коробок, и через секунду до нас донесся легкий запах сигарного дыма. Дядюшка Отис перед отходом ко сну всегда позволял себе выкурить одну сигару.

Впрочем, даже если мои предположения и верны, то расслабляться нам не стоит. Несмотря на очевидную неспособность противника засечь нашу машину, недооценивать его все же никак нельзя. Тем более что угроза со стороны командования должна подстегивать того же офицера к поиску способов перехватить нашу лабораторию.

— Отис Моркс! — услышали мы из-за двери его ворчание, сопровождаемое стуком упавшего на пол ботинка. — Чего только люди не придумают! Разыграть меня хотят, что ли? В жизни не поверю, что существует человек с таким именем! — И наступила тишина. Мы, затаив дыхание, ждали, когда упадет на пол второй ботинок… А когда миновала целая минута, мы окинули друг друга встревоженным взглядом и распахнули дверь его комнаты.

Ведь он сейчас нисколько не сомневается в том, что на кону стоит его собственная жизнь. Не исключено, что он сейчас воет от безысходности, задыхается от пыли, но все же ищет при этом вариант обнаружения нас. Кто знает, может быть, и найдет.

Мы с тетушкой Эдит замерли на пороге. Окно было закрыто и заперто на щеколду. Тонкая струйка сизого дымка поднималась от сигары, лежавшей в пепельнице на столике у кровати. Покрывало в середине было придавлено, как будто кто-то на нем только что сидел, но уже начинало медленно выпрямляться. На полу рядом с кроватью сиротливо валялся один ботинок дядюшки Отиса.

После очередной подсказки Агизура я наконец-то выруливаю на шоссе. Это сразу же ощущается. Теперь машина двигается куда легче. Есть возможность прибавить скорость, что я и делаю.

Но дядюшки, как вы понимаете, в комнате не было. Он не поверил в самого себя, а потому и перестал существовать…

Все этому очень рады. Мы продолжаем уходить в отрыв. Но вместе с радостными эмоциями возникает логичный вопрос: а куда, собственно, нам теперь ехать?

Едва я успеваю его озвучить, как парнишка упоминает арабское название пещерного города. Того самого, мимо которого довелось ехать нам с Йорданом, прежде чем мы попали под огонь военного вертолета рядом с Эль-Башаром.

Возможно, что при других обстоятельствах идея о пещерном городе как о месте нашего укрытия была бы тут же отметена нами. Во-первых, для нас, двух россиян и болгарина, эта местность — терра инкогнита, неизведанная земля. Во-вторых, мне почему-то кажется, что роковой выстрел из гранатомета вполне мог быть произведен именно оттуда.

Роберт Льюис Стивенсон

Остров Голосов

Его результатом стала вынужденная посадка самолета с группой Карского и запасом вакцины на борту. Люди, уцелевшие в катастрофе, были кем-то добиты уже на земле. Уцелел только мой наставник, да и то совершенно случайно.





Однако в нынешней ситуации эти нюансы не являются определяющими. У нас нет выбора, зато имеется вполне конкретная цель — укрыться от бури и вероятного преследования. Пещерный город в этом смысле отличное место.

Кеола женился на Лехуа, дочери Каламаке, мудреца из Молокая, и стал жить вместе с отцом жены. Не было на островах человека более знающего, чем этот пророк. Он умел читать по звездам, он умел общаться с богами с помощью тел умерших и злых сил, он отваживался уходить один в самые высокие горы и в места, где жили гоблины, и расставлял там ловушки, в которые попадали духи древних.

Агизур готов указать, где лучше всего свернуть к избранному нами пункту назначения. Я веду машину со средней скоростью. Так, чисто на всякий случай. Вероятность появления встречного транспорта минимальна, но все-таки исключать ее полностью нельзя. Не хотелось бы, уйдя из-под носа у карателей, попасть в автокатастрофу.

По этой причине во всем королевстве Гавайи не было другого человека, к которому бы чаще обращались за советами. Предусмотрительные и осторожные люди покупали, продавали, женились и планировали свое будущее, руководствуясь его рекомендациями; даже сам король дважды приглашал его в Кона для поисков сокровищ Камехамеха. И никого не боялись на островах больше, чем его. Ибо одних врагов его внезапно поражали тяжелые и неизлечимые болезни, вызванные его заклинаниями, а другие и вовсе исчезали бесследно, и никому не удавалось отыскать даже их костей. Ходили слухи, что он обладает искусством или даром древних героев. Рассказывали, что видели его по ночам над горами, когда он шагал по ним, переступая с одной скалы на другую. Видели его гуляющим и в лесах, когда голова и плечи его возвышались над деревьями.

Едва я успеваю подумать об этом, как замечаю впереди странные просветы. Не дожидаясь их приближения и советов Агизура, я плавно увожу грузовик с шоссе и прячу его за камнями, подвернувшимися очень кстати. Через несколько секунд по трассе мимо нас проносится бронетранспортер с прожектором, установленным сверху.

Облик Каламаке был странным и непривычным. Он происходил из самых достойных родов Молокая и Мауи, отличавшихся чистотой крови, и, несмотря на это, кожа его была белее, чем у любого чужеземца, волосы его были цвета высушенной травы, а благодаря глазам его, красным и незрячим, возникла популярная на островах поговорка: «Слепой, как Каламаке, способный видеть завтрашний день».

Нам становится ясно, что военные все это время не дремали. Они все-таки пытаются найти нас вопреки песчаной буре, бушующей с прежней силой.

Обо всех деяниях своего тестя Кеола знал только то, что говорили другие, кое в чем он его сам подозревал, а остальное просто игнорировал. Одно только постоянно беспокоило его. Каламаке никогда не скупился, покупая себе еду, питье или одежду, и всегда расплачивался за покупки новенькими блестящими долларами. Еще одна популярная поговорка Восьми островов гласила: «Яркий, как доллары Каламаке». Однако он ничего не продавал, не выращивал и не брал взаймы, а той платы, которую он иногда получал за проведение магических ритуалов, было явно недостаточно, чтобы объяснить, откуда у него такое количество серебряных монет.

Я доверяюсь интуиции, решаю пока не трогаться с места и выждать какое-то время в довольно надежном убежище.

Однажды случилось так, что жена Кеолы отправилась в гости на подветренную сторону острова, а мужчины собирались выйти в море на рыбалку. Однако Кеола был настолько ленив, что предпочитал лежать на веранде и наблюдать, как волны прилива разбиваются о берег, и слушать птичьи крики над скалами. Как всегда, одна мысль одолевала его — навязчивая мысль о блестящих долларах. Ложась спать, он задумывался, откуда у тестя так много денег, просыпаясь, терялся в догадках, почему они всегда такие новые, и никогда эти мысли не покидали его голову. Но в этот день, решил Кеола, он обязательно проникнет в тайну своего тестя. Дело в том, что накануне он обнаружил место, где Каламаке хранит свои сокровища, и этим местом был запиравшийся на ключ сундук у стены большой комнаты, стоявший под портретом Камехамеха Пятого и фотографией королевы Виктории в короне. И уже следующей ночью Кеола нашел способ заглянуть в сундук и обнаружил в нем мешок, но тот оказался пустым. А это был день прибытия парохода, он уже видел дымок, курившийся над Калаупапой; скоро пароход причалит к пристани, и с него сойдут купцы с товарами и разложат копченую лососину, джин и все те роскошные безделушки, которые так любит Каламаке.

Не проходит и нескольких минут, как по дороге проносится еще один бронетранспортер. На этот раз без прожектора. Сперва мы слышим характерный шум двигателя, затем видим боевую машину.

«Если он сегодня найдет деньги, чтобы расплатиться за свои покупки, — подумал Кеола, — я буду наверняка знать, что этот человек — колдун, и доллары он достает из кармана самого дьявола».

— Они могли нас сейчас засечь? — прерывает всеобщее молчание Христов.

Пока он думал так, за спиной у него возник тесть, лицо которого было серьезным и озабоченным.

— Это пароход? — спросил он.

— Да кто их знает! — бросаю я в ответ.

— Да, — ответил Кеола. — Сначала он зайдет в Пеле-куну, а потом будет здесь.

— Буря все еще бушует. Песка в воздухе много. Видимость слабая. Да и вряд ли из бронетранспортера открывается хороший обзор, — озвучивает свое суждение академик.

— Что ж, времени у нас осталось немного, — сказал Каламаке. — Я посвящу тебя в свою тайну, Кеола, так как более достойного помощника мне уже не найти. Следуй за мной в дом.

Я не знаю, как реагировать на эти предположения.

Вдвоем вошли они в богато обставленную комнату. Стены ее были оклеены обоями и увешаны картинами, здесь же стояли кресло-качалка, письменный стол и диван в европейском стиле. Полки были полны книг, посреди стола лежала семейная Библия, а у дальней стены располагался запиравшийся на ключ сундук, так что любой вошедший сюда сразу видел, что живут здесь люди состоятельные.

Через пару минут позади нас на дороге возобновляется гул. Оба бронетранспортера возвращаются и проскакивают мимо нас.

Каламаке приказал Кеоле закрыть ставни на окнах, а сам тем временем запер все двери и отомкнул замок на крышке сундука. Затем достал из сундука два ожерелья с амулетами и ракушками, пучок сухих трав, сухие листья деревьев и зеленую пальмовую ветвь.

Времени для раздумий нет. Я трогаюсь с места, вывожу машину из убежища и стараюсь держаться подальше от шоссе. Начинается тряска. Грузовику приходится ехать по камням. Мне хочется верить, что военные нас не слышат и не видят.

— То, что я собираюсь сделать, — сказал он, — превосходит все известные тебе чудеса. Наши предки обладали большой мудростью, им по силам были многие изумительные деяния, одно из которых ты сейчас увидишь. Но это чудо они могли совершать только под покровом ночной темноты, при свете звезд и в пустыне. Я же повторю его в собственном доме средь белого дня.


19


Сказав так, он спрятал Библию под диванную подушку, тщательно укрыв ее со всех сторон, достал из сундука коврик удивительно тонкого плетения и высыпал травы и листья в оловянную миску. Затем они с Кеолой надели ожерелья и стали друг напротив друга на противоположных углах коврика.

Пещерный город оказывается куда большим, чем мне представлялось. Он огромен, состоит из нескольких уровней, уходящих в глубину горы. Достаточно только одного беглого взгляда, чтобы голова закружилась от ощущения нереальности здешних картин.

— Время пришло, — молвил колдун. — Ничего не бойся.

С этими словами он поднес огонь к травам и принялся бормотать заклинание, помахивая пальмовой ветвью. Ставни на окнах были закрыты, и потому света в комнате почти не было, но вскоре травы разгорелись, пламя полыхнуло из них яркими языками, комната озарилась дрожащими сполохами, от трав поднялся дым, от которого у Кеолы закружилась голова и потемнело в глазах, а в ушах звучало монотонное бормотание Каламаке. Вдруг по коврику, на котором они стояли, пробежала дрожь, быстрая, как молния. В то же мгновение комната исчезла, исчез и весь дом, и Кеола едва не задохнулся от удивления. Тонны солнечного света ворвались через глаза в его голову, и он вдруг понял, что стоит на берегу океана под палящим солнцем, а у ног его ревет могучий прибой. Они с колдуном все так же стояли на коврике, не в силах произнести ни слова, и только смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами и проводили ладонями по утомленным лицам.

Все привычные представления о жилище, о градостроительстве, о том, каким, в конце концов, должен быть населенный пункт, здесь разбиваются вдребезги. Все твои стереотипы ломаются в одночасье, стоит лишь посмотреть на здешние галереи, осознать их бесконечность и запутанность, будто в лабиринте.

— Что это было? — воскликнул Кеола, первым пришедший в себя, потому что был моложе. — Я уже подумал, что умер!

При этом ты подспудно понимаешь, что древние строители создавали такую планировку вполне осознанно. Сами-то они хорошо знали, как можно здесь передвигаться и не заблудиться. Чужакам вроде нас так вот сразу вникнуть в эти секреты практически невозможно. Тут великое множество переходов, коридоров, комнат!

— Не имеет значения, — тяжело дыша, ответил Каламаке. — Дело сделано.

Без соответствующего оборудования пещерный город, отличающийся такой сложной планировкой, можно изучать месяцами. Впрочем, не факт, что это удастся сделать и за такое время.

— Но, ради всего святого, где мы находимся? — спросил Кеола.

У нас нет ни спецоборудования, ни времени, ни даже особого желания заниматься чем-то подобным. Этот день, кажущийся бесконечным, наконец-то завершается, приближается вечер. Мы радуемся, что добрались до пещерного города, а военные нас при этом все-таки не заметили.

— Это праздный вопрос, — произнес колдун. — Мы явились сюда не из простого любопытства, и потому нам пора приниматься за дело. Пока я отдышусь, ты иди к границе леса и принеси мне такие-то и такие-то травы и листья такого-то и такого-то дерева, которые ты найдешь растущими там в изобилии. По три горсти каждых будет достаточно, но поторопись! Мы должны вернуться домой до прибытия корабля, иначе наше отсутствие может показаться подозрительным. — И он опустился на песок, стараясь восстановить дыхание.

Кеола пошел по сверкающему песку берега, глядя на разбросанные тут и там раковины и думая про себя: «Как же мне узнать, где находится этот берег? Тогда бы я мог вернуться сюда и собрать раковины».

Я загоняю машину в один из больших проходов и ставлю там так, чтобы снаружи, особенно со стороны шоссе, ее нельзя было заметить. Конечно, в условиях бури она и так не видна, однако такое ненастье не будет продолжаться вечно. А рисковать лабораторией мне нисколько не хочется. Тем более после всего того, что уже произошло за сегодняшний день.

Прямо перед ним высоко к небу простиралась стена густо растущих пальм. Эти пальмы не были похожи на те, что росли на Восьми островах, они были высокими, свежими и восхитительными, их огромные резные листья так и манили под свою сень, и Кеола снова подумал: «Как странно, что раньше я никогда не видел эту рощу. Нужно будет вернуться сюда, когда станет теплее, и поспать в их тени». И еще он подумал: «А ведь как тепло вдруг стало!» На Гавайях в это время была зима, и воздух даже днем оставался прохладным. И опять подумал Кеола: «А где же серые горы? Где та высокая скала, поросшая лесом, и почему не слышно щебета птиц?» И чем больше он думал, тем яснее ему становилось, что он понятия не имеет, на котором из островов они оказались.

Если бы у нас имелась такая возможность, то мы постарались бы понадежнее замаскировать этот проход, чтобы снизить вероятность проникновения сюда кого бы то ни было. Но нам приходится оставлять все так, как оно есть, и уповать то ли на Бога, то ли на чудо.

Нужная ему трава росла у границы рощицы, где та подступала к берегу, а деревья находились немного поодаль. Собрав траву и направившись к дереву, Кеола вдруг увидел молодую девушку, на которой не было ничего, кроме набедренной повязки из листьев.

Мы решаемся произвести разведывательный обход хотя бы ближайших галерей пещерного города. Надо выяснить, не таится ли там какая-либо опасность. Кахина с Карским и одним из волонтеров остаются рядом с машиной. Я, Йордан, Агизур и второй местный парень отправляемся на разведку. Мы заранее договариваемся держаться друг от друга не далее чем в двух-трех метрах и не рваться без надобности в глубину бесконечных ходов.

«Вот так-так! — подумал Кеола. — Не слишком большое внимание обращают они на одежду в этой части острова!» Он замер, ожидая, что она обнаружит его присутствие и убежит, но, увидев, что она по-прежнему продолжает смотреть прямо перед собой, шагнул вперед и громко откашлялся. Девушка в испуге подпрыгнула. Лицо ее побледнело, она принялась озираться по сторонам, бросая влево и вправо встревоженные взгляды. Но куда бы она ни смотрела, взгляд ее ни разу не задержался на Кеоле.

— Добрый день, — проговорил он. — Не нужно меня так бояться, я вас не съем. — Но едва он успел открыть рот, как девушка исчезла в густом кустарнике.

— Стоп! А чем мы будем светить, разведчики? — резонно замечает Йордан.

«Как-то странно она себя ведет», — подумал Кеола и бросился за ней в погоню.

— По идее, здесь все устроено так, что сверху должен поступать естественный свет, — говорит на это волонтер.

— Даже если это так, то из-за бури сюда вряд ли пробьется хотя бы один солнечный лучик, — говорю я, включив логику.

Преследуя ее, он слышал, как она кричит на каком-то чужом языке, который не использовался на Гавайях, однако многие слова в нем были гавайскими, и Кеола догадался, что она зовет своих соплеменников и хочет предупредить их. И вскоре он увидел много бегущих людей — мужчины, женщины, дети бежали одной большой толпой и кричали, как будто спасаясь от лесного пожара. Тогда ему стало страшно, и он вернулся к Каламаке, принеся тому листья. И рассказал тестю о том, свидетелем чего был.

Агизур что-то спрашивает у волонтера. Тот ему отвечает. Сын берберского вождя понимающе кивает, на несколько секунд исчезает во тьме близлежащей галереи, затем возвращается с двумя факелами.

— Не обращай на них внимания, — ответил Каламаке. — Это не более чем тени и видения. Они исчезнут, и мы забудем о них.

Мы и рады этому, и несколько обескуражены. Ведь Агизур только что продемонстрировал нам свидетельство того, что в пещерном городе кто-то обитает.

— Мне показалось, что никто из них меня не видел, — сказал Кеола.

Юный бербер замечает наше настроение и спешит успокоить. Мол, наличие факелов еще ни о чем не говорит.

— Никто тебя и не видел, — подтвердил колдун. — Магия дала нам возможность ходить перед ними под яркими лучами солнца и оставаться невидимыми. Но они могут нас слышать, поэтому нужно говорить тихо, как это делаю я.

Говоря это, он выложил вокруг коврика кольцо из камней и в середину его высыпал листья.

— Здесь принято оставлять их на входе. И неважно, вернешься ли ты сюда когда-нибудь еще или нет, — сообщает нам волонтер, переводя слова Агизура.

— Теперь твоей задачей будет, — сказал он, — поддерживать огонь и медленно подкармливать его листьями. Пока они будут гореть, что продолжится совсем недолго, я должен буду выполнить свою миссию, и до того как пепел почернеет, тот же порошок, что принес нас сюда, вернет нас и обратно. Приготовься же поджечь листья и позови меня вовремя, чтобы я успел вернуться до того, как они догорят.

Мы интересуемся, откуда у парня такие познания. Тот признается, что не раз бывал в пещерном городе. Естественно, тайком от родителей.

Как только листья занялись пламенем, колдун, подобно оленю, выпрыгнул из круга и стал бегать по берегу, как гончая после купания. На бегу он то и дело останавливался и подбирал раковины, и Кеоле казалось, что те ярко вспыхивают, когда Каламаке прикасается к ним. Листья горели ярким пламенем, быстро пожиравшим их, и вскоре у Кеолы осталась лишь одна горсть, а колдун, занятый сбором раковин, был далеко.

Правда, насчет обитаемости здешних пещер и галерей он ничего однозначного сказать не может. По его словам, сюда часто кто-нибудь забирается, но есть ли тут постоянные жильцы, ему неизвестно. В этой части пещерного города Агизур еще не был. Поэтому здешние ходы для него такие же неизведанные, как и для нас. Обговорив еще раз правила поведения в галереях, мы зажигаем факелы и выбираемся в путь.

— Сюда! — крикнул Кеола. — Сюда! Листья уже почти догорели!

Агизур пытается идти первым, но я не разрешаю ему это делать и обгоняю его. С каждым новым шагом я все больше ощущаю себя первооткрывателем. Здешние галереи, проходы, развязки не могут не впечатлять. Ведь все это было сотворено людьми многие сотни лет назад.

Я пытаюсь представить себе, каким образом создавались все здешние «коммуникации», сколько сил и времени ушло на это. Ответа на данный вопрос у меня нет. Я не знаю и того, сколько времени понадобиться нам на то, чтобы бегло исследовать хотя бы маленькую часть огромного лабиринта.

Услышав его, Каламаке повернулся, и если раньше он бежал, то теперь, казалось, он летел. Но как бы быстро он ни приближался, листья догорали быстрее. Пламя уже готово было погаснуть, когда Каламаке совершил последний отчаянный прыжок и приземлился на коврик. Поток воздуха, возникший при его прыжке, задул костер, и вместе с огнем исчезли и берег, и солнце, и море, и вновь они оказались в полумраке комнаты, окна которой были закрыты ставнями, и стояли в ней потрясенные и ослепленные, а на коврике между ними лежала внушительная кучка сверкающих долларов. Кеола подбежал к окну и распахнул ставни — пароход, плавно качаясь на волнах, уже подходил к пристани.

Нас особенно интересуют два момента. Во-первых, мы выясняем, нет ли в этой части других «квартирантов», которые могут представлять реальную опасность. Во-вторых, нам хочется отыскать источник воды, пригодной для питья.

В тот же вечер Каламаке отвел своего зятя в сторону и вручил ему пять долларов.

По пути мы осматриваем не один десяток комнат и залов. Почти везде встречаются следы пребывания людей. Однако им не день и не два. Если здесь кто-то и был, то ушел отсюда явно не перед самым нашим приходом.

— Кеола, — сказал он, — если бы ты был мудр, в чем я очень сомневаюсь, то решил бы, что весь сегодняшний день проспал на веранде и все, что видел сегодня, тебе только приснилось. Часто повторять одно и то же я не люблю, так что запомни: в помощники я беру только тех, у кого короткая память.

Мы почти не разговариваем. По галереям разносится эхо наших шагов. Я не нахожу это безопасным. Ведь если кто-то прячется на верхних или нижних ярусах, то определить наше присутствие ему не составит труда.

Ни слова больше не сказал Каламаке, никогда больше не возвращался он к событиям того дня. Но Кеола не переставал думать о них, и если раньше он был просто ленив, то теперь он и вовсе не хотел ничего делать.

Мы идем и примечаем путь. Никому из нас не хочется заблудиться. В один прекрасный момент мы оказываемся на развилке нескольких ходов. Делиться на группы или идти далее по одному нам не хочется по вполне понятной причине.

«Почему я должен работать, — думал он, — если мой тесть умеет делать доллары из морских раковин?»

Очень скоро деньги, полученные им от Каламаке, закончились. Он быстро растратил их на красивые одежды. И это опечалило его.

Нам надо как можно скорее найти воду и вернуться обратно к машине. Мы и без того изрядно углубились в пещерный город. По словам Агизура, дальше развилок может быть еще больше. По крайней мере, именно так обстоят дела в тех частях пещерного города, в которых ему удалось побывать.

«Лучше бы я купил концертину, — думал он, — и тогда бы я мог целыми днями наслаждаться музыкой». И его недовольство тестем постепенно становилось все больше.

— Агизур, как ты думаешь, где может быть вода? И есть ли она здесь вообще? — спрашиваю я у парнишки, надеясь, что тот должен обладать особым чутьем на такие вещи, характерным для местных жителей.

«У этого человека душа собаки, — думал Кеола. — Он может собирать доллары на берегу, когда ему это заблагорассудится, а я должен мучиться без концертины! Но это ему даром не пройдет, я уже не ребенок, я такой же хитрый, как он, и знаю его тайну!» Подумав так, он пошел к своей жене Лехуа и пожаловался на обращение с ним ее отца.

Ведь парень как-то сумел указать нам правильный путь в условиях почти нулевой видимости. Память тут вряд ли сыграла главную роль.

— Я бы на твоем месте не трогала его, — ответила Лехуа. — Он очень опасный человек, если идти ему наперекор.

— Я не находил воды в тех ходах, где бывал раньше, — отвечает он через переводчика. — Но я знаю, что она здесь обязательно должна быть.

— Я его не боюсь! — воскликнул Кеола. — Я могу справиться с ним в два счета! Я заставлю его сделать так, как хочу! — И он рассказал Лехуа о долларах.

Однако жена его только покачала головой.

Древние люди ни за что не стали бы долбить скалу под жилище, не имея под рукой воды.

— Можешь поступать, как знаешь, — сказала она, — но если ты будешь перечить моему отцу, с тобой произойдет что-то ужасное. Вспомни того-то и того-то; вспомни Хуа, который заседал в Палате представителей и каждый год ездил в Гонолулу, а потом исчез, и никто не смог найти даже его останков. Вспомни Камау, которого болезни истощили до неузнаваемости, и теперь жена легко поднимает его одной рукой. Кеола, для моего отца ты не страшнее младенца, если он захочет, то возьмет тебя двумя пальцами и съест, как креветку.

— Да, — соглашаюсь я и сразу же уточняю: — Но ведь за эти тысячелетия вода могла исчезнуть, разве нет?

В действительности Кеола очень боялся Каламаке, но он был тщеславен, и эти слова жены только распалили его.

— Очень хорошо! — воскликнул он. — Если ты обо мне такого мнения, то я докажу тебе, как глубоко ты заблуждаешься. — И, резко развернувшись, он решительно направился в комнату к тестю.

— Она не исчезла. Я слышал, что вода здесь есть до сих пор.

— Каламаке, — сказал он, — я хочу концертину.

— Ты можешь определить, где нам ее искать?

— В самом деле? — спросил Каламаке.

— Нет. Вот мой отец наверняка смог бы.

— Да, — ответил он. — Скажу тебе больше — я очень серьезно настроен иметь ее. Человек, собирающий доллары на берегу океана, вполне может позволить себе концертину.

— Хорошо. Тогда просто укажи рукой на одну из галерей, любую. Мы туда и пойдем.

— А я никогда и не подозревал, что ты такой смелый, — проговорил колдун. — Я всегда считал тебя инертным и бесполезным сопляком и теперь не нахожу даже слов, чтобы описать тебе, как я рад, что ошибался. Теперь мне начинает казаться, что я нашел достойного помощника и продолжателя своего трудного дела. Концертину, говоришь? Что ж, у тебя будет лучшая концертина во всем Гонолулу. Сегодня же, как только стемнеет, мы с тобой отправимся за деньгами.

— А если там не будет воды? Вы меня станете обвинять?

— Опять на тот берег? — спросил Кеола.

— Если там не будет воды, мы вернемся на эту развилку и двинемся по другой галерее.

— Нет-нет! — ответил Каламаке. — Пора познакомить тебя с более серьезными тайнами. В прошлый раз я учил тебя собирать раковины, а теперь я покажу тебе, как ловить рыбу. Ты достаточно силен, чтобы спустить на воду лодку Пили?

— Думаю, что да, — сказал Кеола. — Но почему мы не можем отправиться на своей лодке, которая уже на воде?

Юноша не медлит ни секунды и указывает направо. Мы тут же отправляемся в указанном направлении. Сначала ничего не предвещает удачного исхода моей затеи довериться чутью Агизура. Мы идем по галерее, которая напоминает другие, уже пройденные нами. Мне кажется, что еще немного, и нам снова встретится развилка.

— На это у меня есть свои причины, о которых тебе станет известно раньше, чем взойдет солнце, — ответил Каламаке. — Лодка Пили лучше подходит для моих целей. Так что, если не возражаешь, встретимся после наступления сумерек. А пока давай займемся своими делами и не будем посвящать в нашу тайну остальных членов семьи.

Слова Каламаке казались Кеоле слаще меда, и он едва мог сдержать охватившую его радость.

Я едва сдерживаю себя от произнесения вслух комментариев на эту тему. Мне категорически непонятно, как здесь ориентировались древние жители. Почему они не путались в этих лабиринтах.

«Я бы давно уже мог получить свою концертину, — думал он, — если бы раньше повел себя чуть смелее».

Увидев, что Лехуа плачет, он чуть было не рассказал ей, что дела его идут лучше прежнего.

Дорога постепенно уходит под уклон и вскоре выводит нас к площадке, в центре которой находится резервуар с водой. На расстоянии он напоминает колодец. Мы осторожно подходим ближе.

«Нет, — подумал он, — не буду торопиться, подожду, пока не куплю концертину. Посмотрим тогда, что она скажет. Наверное, поймет, наконец, какой умный муж ей достался».

Перед нами кольцо, аккуратно выложенное из камней, внутри которого плещется вода. Но глубокой ямы там нет. Толщина слоя воды составляет от силы полметра.

Как только стемнело, тесть и зять спустили лодку Пили на воду и подняли парус. Перед ними простирался безбрежный океан, с суши дул сильный ветер, и лодка, легкая и быстрая, стремительно неслась вперед, рассекая волны. Колдун взял с собой фонарь, который он теперь зажег и держал за кольцо, просунув в него палец. Они сидели на корме, курили сигары и беседовали, как два друга, о волшебстве и о тех огромных деньгах, которые это волшебство им подарит, и что они купят на них сначала, и что — потом, и Каламаке разговаривал с Кеолой, как с родным сыном.

Источник бьет в самой середине каменного кольца. Сначала мы не понимаем, почему вода не льется через край, потом присматриваемся и замечаем канавку, устремленную в темную глубину очередной галереи.

Вскоре он огляделся вокруг, запрокинув голову, посмотрел на звезды, бросил взгляд на теперь уже далекий остров, казавшийся на треть погруженным в море, и решил, что они прибыли на место.

У нас нет ни малейшего желания выяснять, куда именно уходит течение. Мы берем емкости, благоразумно прихваченные с собою, и наполняем их водой. Как бы нам ни хотелось пить, но пробовать сырую воду мы не стали. Агизур порывался это сделать на радостях от того, что указал нам правильный путь, но нарвался на мой твердый запрет.

— Смотри! — сказал он. — Молокай остался далеко позади, Мауи похож на легкое облачко, а по этим трем звездам я вижу, что мы находимся там, где нужно. Эта часть океана называется морем Мертвых. Под нами расположено самое глубокое место всего океана, а дно его покрыто костями утопленников, там же в потаенных норах живут боги и гоблины. Морское течение, направленное на север, здесь быстрее, чем может двигаться акула, и любого человека, упавшего в этом месте с корабля, унесет в открытый океан раньше, чем он успеет опомниться. Вскоре несчастный выбьется из сил и опустится на дно, и кости его улягутся рядом с остальными, и боги сожрут его душу.

Обратно мы вернулись практически без проволочек. Только на одном участке дороги наши мнения о правильности пути разделились. Нам пришлось остановиться и подумать. К счастью, обошлось без пустых блужданий.

Страх охватил Кеолу от этих слов, а когда он всмотрелся в Каламаке при свете звезд и фонаря, ему показалось, что колдун изменился.

— Тебе нехорошо? — опасливо спросил Кеола.

Аркадий Федорович, второй волонтер и мать Агизура встретили нас с нескрываемой радостью. Состоялся быстрый обмен новостями. Мы рассказали о добытой воде. Карский отчитался, что ничего особенного за время нашего отсутствия не произошло.

— Мне очень хорошо, — ответил колдун, — а вот кое-кому здесь скоро станет совсем нехорошо.

Сказав это, он схватил фонарь иначе, и палец, просунутый в кольцо, стал на глазах распухать, кольцо лопнуло, вся рука колдуна принялась расти и вскоре вытянулась длиннее дерева.

Вместе с тем оказалось, что он не просто сидел и ждал нас. Мой наставник не забыл о том, что надо бы осмотреть лабораторию и проверить все оборудование, находящееся там.

При виде этого ужас охватил Кеолу, он закричал и закрыл лицо руками. Но Каламаке поднял фонарь еще выше.

— И как оно?.. — с неподдельным интересом спрашиваю я.

— Смотри мне в лицо! — приказал он, и вот уже голова его стала больше бочки, и он все рос и рос, подобно туче, расползающейся по горе, и Кеола кричал от страха, скорчившись у самых его ног, и лодка продолжала нестись вперед в бескрайнее море.

— А теперь, — воскликнул колдун, — что теперь ты думаешь о своей концертине? Может быть, ты уже согласен на флейту? Нет? Но мне уже все равно, потому что я больше не хочу терпеть тебя в своей семье. А теперь, пожалуй, я сойду с этой утлой лодчонки, потому что она стала для меня слишком тесной, и мне кажется, что морская пучина вот-вот поглотит ее.

— Все исправно. Производство вакцины можно продолжить хоть прямо сейчас, — сообщает академик.

С этими словами он выпрыгнул из лодки. Не успели ноги колдуна коснуться воды, как в мгновение ока он вырос в тридцать, нет, в сорок раз и ступил на дно, и грудь его оказалась на уровне воды, а голова и плечи возвышались над морем, подобно острову, и морские волны бились о его могучий торс, как о скалы, и разлетались в стороны, рассыпаясь брызгами. Лодка продолжала лететь на север, но он протянул руку, взял ее двумя пальцами и сломал, как печенье, и Кеола выпал в море. Каламаке сжал кулак и раздавил в крошки хрупкие доски лодки, а потом зашвырнул их далеко в океан.

— Нам сейчас не мешало бы наладить производство ужина, — полушутя озвучивает Христов весьма насущную проблему.

— Прошу прощения, но мне придется забрать фонарь, — сказал колдун, — потому что впереди у меня дальний путь, земля неблизко, дно моря неровно, и я уже чувствую, как кости царапают мне подошвы.

— Заварка и несколько пачек хлебцев должны быть в машине, — припоминаю я. — Чаю на пару раз нам точно хватит. Хлебцы оставим для женщины. Сами пока обойдемся. Но уже сейчас стоит подумать о поисках съестного. Надеюсь, что Аги-зур сумеет нам в этом помочь.

Он развернулся и пошел прочь громадными шагами, и Кеола, опускаясь на волнах, думал, что никогда уже его не увидит, но когда волна подбрасывала его вверх, он снова и снова видел огромную фигуру своего тестя, который стремительно удалялся, держа фонарь высоко над головой и рассекая морскую гладь могучей грудью.

Ни одного островка не было видно поблизости, и Кеолу охватил такой ужас, какой прежде не был знаком ему. Он пытался плыть, но был похож на щенка, которого бросили в воду, чтобы утопить. Он барахтался в воде и шлепал по ней руками, не имея представления, в какую сторону направиться. Перед глазами его продолжал стоять неимоверно раздувшийся и выросший колдун, и его лицо, огромное, как гора, и его плечи, широкие, как остров, о которые бессильно разбивались океанские волны. Иногда он вспоминал о концертине, и тогда стыд охватывал его, а когда он представлял себе кости утопленников на дне океана, то все его существо окутывал страх.

— Артем, ты снова такой прыткий, что не даешь мне и слова сказать, — без всякой злобы замечает мой наставник.

Вдруг он заметил какой-то темный силуэт, который, мерно покачиваясь на волнах, закрывал собой звезды. Этот силуэт медленно приближался и увеличивался, и, наконец, до Кеолы донеслись звуки человеческой речи. Он громко закричал, и голоса ответили ему, и через мгновение над ним навис выпуклый борт корабля, поднимавшийся и опускавшийся вместе с волнами. Обеими руками он вцепился в сброшенные ему канаты, и в следующую секунду сильные руки выдернули его из ревущей воды и опустили на палубу.

Я осекаюсь, несколько секунд пребываю в безмолвии, потом с искренним удивлением уточняю:

Его накормили и переодели в сухое, его расспросили, как он оказался там, где его нашли, и не был ли маяком Лае о Ка Лаау тот свет, который они видели. Но Кеола знал, что белые люди — все равно что малые дети, они верят только в свои истории, поэтому о себе он мог рассказывать им все что угодно, а что касается света, который на самом деле был фонарем Каламаке, то Кеола сказал, что никакого света он не видел.

— Вы хотите сказать, что в машине имеется еще что-то съестное?

— Да, имеется, — подтверждает он. — Ты забыл, что вместе с оборудованием, уцелевшим после аварийной посадки самолета, вы привезли в Эль-Башар не самый маленький ящик с консервами. Я не знаю, почему так вышло, но он до сих пор находится в будке машины.

Корабль оказался шхуной, направлявшейся в Гонолулу, чтобы забрать там товары и развезти их по мелким островам, и только по счастливой для Кеолы случайности они подобрали его, потому что разыскивали своего матроса, смытого волной с бушприта. Кеоле неожиданно повезло. Он не горел желанием возвращаться на Восемь островов. Молва распространяется быстро, и нет для людей более приятного занятия, чем узнавать и передавать новости, так что если бы он даже и спрятался на северной оконечности Кауаи или на южной оконечности Кау, колдуну не потребовалось бы и месяца, чтобы выведать его местонахождение, и тогда его ждала бы неминуемая смерть. Поэтому он принял единственное разумное в его положении решение и нанялся матросом на место утонувшего члена команды.

В определенном смысле жизнь на корабле его очень даже устраивала. Кормили там на удивление обильно и вкусно, каждый день давали печенье и соленое мясо, дважды в неделю угощали гороховым супом и пудингом из муки и жира, и Кеола быстро растолстел. Капитан оказался человеком весьма покладистым, да и вся команда была вполне сносной.

Я невольно усмехаюсь. Академик прав. За всей непосильной работой, которую мы выполняли каждодневно, о контейнере я попросту забыл. Тем более что подкрепляться мне приходилось, как правило, вне палаточного лагеря.

Единственным, кому никак не мог угодить Кеола, был помощник капитана. Стоило ему увидеть новичка, как он начинал бранить его и избивать, и случалось такое по поводу и без повода каждый день. Удары его были очень болезненными, потому что помощник капитана отличался завидной силой, а слова его были очень оскорбительными, особенно для Кеолы, который воспитывался в приличной семье и с детства привык к уважительному к себе отношению. И хуже всего было то, что как только Кеола устраивался спать, тут же появлялся помощник капитана и набрасывался на него, нещадно лупя канатом. В конце концов Кеола устал с этим мириться и решил бежать с корабля.

Карский демонстрирует нам свою драгоценную находку. При экономном потреблении запасов консервов может хватить на несколько дней. Это кажется мне не таким уж и малым сроком, хотя мы еще толком и не определились с нашими дальнейшими действиями.

Они находились в месяце пути от Гонолулу, когда впереди показалась земля. Ночь стояла как никогда звездная, небо было чистым, а море спокойным, когда с наветренного борта возник остров — узкая ленточка пальм, казалось, поднималась прямо из воды. Капитан и его помощник долго рассматривали остров в бинокль, называли его по имени и разговаривали о нем, и Кеола, стоявший в это время за штурвалом, оказался свидетелем их беседы. Как выяснилось, с этим островом торговля не велась. Капитан считал, что там вообще никто не живет, однако его помощник придерживался другого мнения.

— Наплевать мне, что сказано в атласе, — заявил он. — Я уже как-то проходил мимо этого острова на «Юджинии». Точно такая ночь, как сегодня, была. И они рыбачили вдоль всего побережья с факелами, так что огней там было не меньше, чем в городе.

Одну из ближайших «комнат» мы приспосабливаем под кухню. За разведение костра берется Агизур, обещая, что дыма сами мы почти не почувствуем, а с внешней стороны его никто не заметит.

— Ну что ж, — отозвался капитан, — берег там крутой, и это хорошо. Согласно картам, рифов там нет, поэтому мы просто обогнем его с подветренной стороны. Эй, ты, хватит мечтать, держи штурвал крепче! — прикрикнул он на Кеолу, который прислушивался настолько внимательно, что забыл об управлении.

Запасов воды, принесенных нами, хватает даже на то, чтобы вымыть перед едой руки. Остальное мы кипятим.

И помощник капитана с готовностью набросился на Кеолу, пообещав с помощью каната научить его правильно и быстро выполнять команды.

А потом капитан с помощником ушли с палубы, и Кеола остался один.

Консервы распределяет Аркадий Федорович. Он старается учесть все нюансы, выделяет беременной женщине и молодым парням по целой банке, себе, мне и Христову — две на троих.

«Этот остров вполне для меня подходит, — подумал он. — Если торговые суда не заходят сюда, то и помощник капитана здесь никогда не появится. Что же касается Каламаке, то так далеко даже он не сможет забраться».

Я завариваю чай. Мы наполняем им все кружки и другие подходящие емкости, найденные в машине, усаживаемся вокруг еще не угасшего костра. Пьем горячее. Поглощаем говяжью тушенку. Пытаемся растянуть удовольствие.

Подумав так, он стал подводить шхуну все ближе и ближе к берегу. Это приходилось делать очень осторожно, потому что главная проблема с белыми — и в первую очередь с помощником капитана — в том, что никогда не знаешь, чего от них ожидать. Они или спят очень чутко, или притворяются, но стоит только чуть хлопнуть парусу, как они тут же будут на ногах и набросятся на бедного рулевого со своими канатами. Поэтому Кеола подводил шхуну к острову очень медленно. Скоро земля была уже почти у самого борта корабля, и стал отчетливо слышен плеск волн, разбивавшихся о скалистый берег острова.

Но вот сделать это не так просто. Я замечаю за собой вспышки желания съесть выделенную порцию как можно быстрее. Несколько минут мы исключительно едим, не говоря друг другу ни слова.

В этот момент на палубе внезапно появился помощник капитана.

Меня прорывает первым.

— Ты что делаешь?! — заревел он. — Хочешь выбросить корабль на берег?!

— Как нам оценивать то, что случилось сегодня днем? — задаю я коллегам максимально обтекаемый вопрос.

И он бросился к Кеоле, но тот уже перемахнул через леер и прыгнул в усыпанное отражениями звезд море. Когда Кеола снова вынырнул на поверхность, он увидел, что шхуна легла на свой прежний курс. У штурвала стоял сам помощник капитана и осыпал беглеца отборными проклятиями. Море с подветренной стороны было спокойным и теплым, у Кеолы с собой был матросский нож, так что он мог не бояться акул. Прямо перед ним стена деревьев расступалась; в этом месте в берегу была глубокая выемка, подобная входу в гавань, и приливные волны легко и быстро вынесли Кеолу на сушу. Секунду назад ему казалось, что до берега еще далеко, и вот он уже качается на волнах мелководья, окруженный со всех сторон кольцом земли, поросшей высокими пальмами. Кеола был очень удивлен, потому что оказался на острове, о котором прежде никогда не слышал.

— Как нарушение норм международного права, — схватывает с полуслова Аркадий Федорович.