Майкл смотрел на алый горизонт. Луна висела над ним, как замерзшее солнце.

— Сволочь, — едва слышно сказал Ваал. — Берегись! Скоро уже нельзя будет повернуть назад. Отпусти меня, пока не поздно. — Он подождал ответа. Майкл, казалось, не слушал его. — Ты, должно быть, очень рвешься погибнуть, — продолжал Ваал, — но зачем? Какой в этом смысл? Ты пылью рассеешься среди звезд — ради чего? Посмотри на этих двоих. Посмотри! Великолепные образчики того, что ты хочешь спасти. Слабые, ничтожные, жалкие комки грязи, не более. Один уже ходячий мертвец, да и второму недолго осталось.

Майкл медленно повернул голову:

— Ты не можешь спастись?

Ваал скривил губы в пародии на усмешку. Он вдруг подался вперед. На губах у него блестела слюна.

— А кто спасет тебя, Майкл?

Ветер с воем ударил им в лицо. Вирга с трудом преодолевал его напор. Суша осталась позади, и собаки забеспокоились. Кнут Зарка без передышки щелкал над их головами; вожак, рыча и огрызаясь, гнал упряжку вперед.

Под ногами путников был коварный, предательский лед, гладкостью превосходивший самое гладкое стекло, пронизанный белыми, синими и темно-зелеными прожилками. Вирге, который одной рукой держался за нарты, чтобы не упасть, передавалась через подошвы торбасов слабая дрожь — это море ворочалось у них под ногами, перекатывало волны под толщей льда. Вирга поразился его глубине, его ярости, и вдруг испугался, что, ступив где-нибудь на тонкий лед, провалится в ледяную воду и мгновенно замерзнет. Он неуверенно переставлял трясущиеся ноги. Иди же, твердил он себе. Иди. Шаг. Еще один. Еще. Еще...

Зарк, шагавший с другой стороны от саней, каждые несколько минут останавливал упряжку, опускался на колени и с помощью топорика проверял толщину льда. Выпрямившись, он делал знак двигаться дальше, а через несколько ярдов все повторялось.

Ваал, отгороженный от остальных Майклом, вдруг издал пронзительный вопль, эхо которого, подхваченное ветром, закружилось у Вирги над головой. Вопль делался все оглушительнее, и профессор съежился — такая нечеловеческая ярость слышалась в этом протяжном вое, сотрясавшем даже далекие ледовые горы впереди. Собаки закрутились на месте, заскулили.

Ваал глухо прорычал:

— Я убью вас, всех. Медленно, очень медленно, невероятно медленно. Вы станете молить о смерти, но она будет на моей стороне. Я обещаю вам века страданий.

Зарк встал с ледорубом в опущенной руке.

— Дальше я не пойду, — объявил он. — Лед здесь тонкий. Дальше нарты не пройдут.

Майкл подошел к охотнику, взял у него ледоруб и присел возле нарт. Несколько секунд он долбил лед, потом поднялся.

— Здесь глубоко?

— Черт подери, откуда я знаю! Довольно-таки глубоко.

— А дальше мы не можем пройти?

— Нет. Слишком опасно.

Майкл повернулся и стал разглядывать завернутый в холстину ящик, привязанный к нартам Зарка. Потом покорно вернул ледоруб охотнику и сказал:

— Прорубь должна быть достаточно широкой, чтобы в нее прошло содержимое этого ящика. Начинайте, а я закончу.

Зарк мотнул головой в сторону свертка:

— А что это за штука?

Майкл молча подошел к саням и стал возиться с веревками, время от времени поглядывая на Ваала. Зарк с Виргой помогли ему распутать веревки. Вирга, тяжело дыша, отступил в сторону, и Зарк ледорубом вспорол холстину. Отделив большой лоскут, охотник лихорадочно принялся отрывать доски. Майкл помогал. Вскоре показалось что-то большое, продолговатое.

Гроб.

Впрочем, не гроб, а скорее просто вместилище — темное, аскетически строгое, обшитое металлом. Ни вензелей, ни резных завитушек, ни орнамента — темная громада, созданная для того, чтобы заточить в ней страшную, яростную силу.

Смех Ваала резанул их по сердцу. Он ухмыльнулся, облизнул губы.

— Ты морочишь мне голову, Майкл.

— Нет, — ответил тот. — Если я уничтожу тебя, то и сам погибну. И останутся твои ученики, демоны в людском обличье, разносчики твоей заразы. Я опущу тебя на дно моря, скованного льдом. Твоя страшная душа не сможет вырваться из этого плена, не сможет вновь возродиться в семени Сатаны. Никто не найдет тебя, никто не освободит.

Изо рта Ваала, как из пасти разъяренного зверя, потекла слюна.

— Ничто не может удержать меня, глупец!

— Это — может, — заверил Майкл. — И удержит. — Он снял рукавицу, положил правую руку на гроб, сжал пальцы и очень медленно провел по крышке. По спине у Вирги побежали мурашки. Зарк, выпучив глаза, неслышно чертыхнулся.

Рука Майкла оставляла на металле голубоватый светящийся след, который словно бы вплавлялся в металл. Он был таким ярким, что Вирга загородил глаза и попятился. Рука Майкла чертила вдоль крышки гроба широкую прямую линию. Закончив, Майкл вернулся к середине прямой и перечеркнул ее второй, короткой, линией. На крышке гроба запульсировало голубоватым светом распятие, начерченное силой внутренней энергии Майкла.

Ваал, звякнув наручниками, закрыл лицо руками и прорычал сквозь стиснутые зубы:

— Сукин сын! Ублюдок! Я убью тебя!

Но что-то было не так: у Ваала хитро поблескивали глаза. Майкл опустил руку, медленно повернулся и, прищурившись, посмотрел на него.

Ваал попятился от сияющего голубого распятия.

— Это вам даром не пройдет! — закричал он. — Я убью вас всех!

— Господи, смилуйся над нами, грешными! — прошептал Зарк. Голубоватый свет омывал его усталое, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. — Господи помилуй, ты не человек!

Майкл взял из рук Зарка ледоруб. Он нагнулся и принялся с чудовищной силой долбить лед. Ваал все это время то громко, то тихо цедил сквозь зубы проклятия.

Во все стороны летели куски льда. Глядя на Майкла, Вирга почувствовал, как в душе закопошился новый страх — страх, что совсем рядом находится нечто столь ужасное и непостижимое. В голове у него вертелось единственное возможное объяснение тому, что связывало Майкла и Ваала. Ответ на этот вопрос — светящееся голубое распятие, начертанное бренной рукой на металле, — горел на крышке гроба. Вирге хотелось так много спросить, так много узнать, а времени оставалось так мало. На один ужасный миг профессору показалось, что, придя в этот край бесплодных ледяных равнин, он очутился на грани безумия.

Ледоруб поднимался и опускался, поднимался и опускался. Ошеломленный Зарк стоял, разинув рот, но не издавал ни звука. Ваал стоял в стороне. Но на ничтожную долю секунды его глаза вдруг ярко вспыхнули, точно красные угли.

Майкл, осыпанный солеными брызгами — в проделанной им широкой проруби кипела черная бездонная вода, — поднялся и выпрямился во весь рост. Он отодвинул щеколды, удерживавшие крышку гроба, и поднял ее. Внутри был тот же голый металл. Майкл взглянул на Ваала.

— Иди сюда, — приказал он.

Ваал прорычал:

— Сволочь!

— Иди сюда! — Зарк с Виргой вздрогнули. Голос Майкла прогремел как гром или пушечный выстрел, и над заливом раскатилось мощное эхо.

Казалось, даже Ваал задрожал. Но он по-прежнему отказывался повиноваться.

И вдруг глаза Майкла начали меняться: из карих они стали ореховыми, из ореховых — золотыми с ореховыми крапинками. В следующий миг — Вирга только и успел, что судорожно вздохнуть, — в глазах Майкла забурлило чистое золото, яростное и обжигающее. Зарк вскрикнул, закрыл лицо локтем и, шатаясь, попятился к перепуганным псам. У Вирги подкосились ноги. В висках застучало.

— Иди сюда! — повторил Майкл.

Ваал, не отнимая рук от лица, взревел как раненый зверь и в смятении отступил на шаг.

Майкл очутился рядом с ним, рванул цепочку наручников и швырнул Ваала на снег. Ваал застонал от боли и пополз к нартам.

— Ползи, — проговорил Майкл. — Ползи в свою могилу, порождение мерзости. Ползи!

Шипя и бранясь, Ваал с трудом поднялся, но Майкл вновь сбил его с ног.

— Данной мне властью я заставлю тебя пресмыкаться на чреве своем, как ты заставлял других, невинных и слабых. Мне противна слепая грубая сила, что живет в тебе и твоем хозяине. Ты убивал и жег, громил и насиловал...

Ваал попытался схватить Майкла, но тот отбросил его руку.

— ...нападал на слабых, неразумных, беспомощных. И никогда — на сильных. — Майкл сверкнул глазами. — Волею Иеговы твоя черная душа будет заключена в вечности. — Открытый гроб был уже совсем рядом. Майкл поймал Ваала за цепочку наручников и заставил подняться. Глаза Ваала горели свирепым красным огнем. Зарк снова вскрикнул, а Вирга закрыл лицо руками.

Майкл хлестнул Ваала по щеке, и тот рухнул в гроб.

Ваал хрипло зашептал:

— Мой господин еще победит. На Мегиддонской равнине. Милый погибший Мегиддон! — Майкл захлопнул крышку и тщательно запер щеколды. Казалось, противоборство с Ваалом отняло у него все силы. Синеватое сияние осветило темные круги у него под глазами. Знаком подзывая на помощь своих спутников, Майкл покачнулся.

Они втроем что было сил налегли на гроб. Чрезвычайно медленно, дюйм за дюймом гроб выполз за край полыньи и накренился над морем. Наконец скрежет металла по льду прекратился, гроб выскользнул у них из рук и ушел в черную воду. Некоторое время они еще видели распятие: оно становилось все меньше, и наконец утроба Мелвилл-Бей поглотила его.

— Кончено, — невыразительно пробормотал Майкл. Он провел рукой но лицу. — Я устал. Как же я устал.

— Его больше нет, — прошептал Вирга. — Слава Богу.

Зарк заглядывал в прорубь, словно усомнившись, что видел все это наяву.

— Кто это был? — слабым, безжизненным голосом спросил он.

— Тот, кто никогда не умирает, — ответил Майкл, — а только ждет.

Зарк поглядел на Майкла. Его обледенелая борода красновато поблескивала под луной. Он с трудом отошел и принялся за собак, проверяя, все ли в порядке с постромками.

— Пора возвращаться, — сказал он через некоторое время. — Путешествие вышло долгое.

— Да, — согласился Майкл. — Очень долгое.

Зарк щелкнул кнутом, и собаки, все еще испуганные, зашевелились. Нарты медленно двинулись вперед. Вирга засунул руки в недра своей дохи, чтобы согреться, и побрел следом.

Глаза Майкла снова вспыхнули. Он повернулся к проруби, в которой бурлила темная вода.

Собаки вдруг остановились, налетая друг на друга и запутывая постромки. Огромный одноглазый вожак в страхе завыл.

Вирга оглянулся, глотая обжигающе-холодный воздух. Что это было? Какой-то звук-звук-звук. Что это было? Рядом с ним неподвижно застыл Зарк, сжимая кулаки, так что побелели суставы.

Звук повторился.

Взрывной треск ломающегося льда. Льда в фут толщиной.

Трещина, появившаяся у края полыньи, росла, расширялась, ветвилась, голубоватыми и зелеными жилками резала ледяную равнину, превращая ее в подобие головоломки, картинки-загадки. Справа, слева, впереди, позади путников пролегли трещины.

Море всколыхнулось. Повалил призрачно-белый пар. Взбесившаяся черная фурия, Мелвилл-Бей, затопил края полыньи и плескался у людей под ногами. Даже сквозь толстый слой льда Вирга почувствовал ярость моря. Он с трудом сохранял равновесие — подо льдом, грозя взломать его и вырваться на волю, билась могучая сила.

— Это еще что за черт? — крикнул Зарк, хватаясь за нарты и широко расставив ноги, чтобы не упасть.

Но Майкл не пожелал или не смог ответить.

Огромная толща льда с ужасающим треском раскололась, и из воды вылетел гроб с оторванной крышкой. Он подпрыгнул на льду раз, другой, повалился набок, заполнился водой и вновь ушел на дно.

И тогда лед у них под ногами вскрылся.

Воздух наполнился стоном и скрежетом: под напором моря вверх поднимались огромные ледяные глыбы. Черные волны вырвались на волю. Трещины превратились в щели, щели в расселины, расселины в пропасти. Люди отчаянно старались удержаться на ходивших ходуном льдинах, вокруг которых бушевал океан. Вирга беспомощно взмахнул руками, покачнулся и упал на колени. Ружье соскользнуло с его плеча и, вертясь, поехало по льду. Вирга потянулся за ним и увидел, как ружье исчезло в одной из трещин. Майкл неподвижно стоял на широкой льдине, сжав кулаки. Вдруг Зарк, цеплявшийся за нарты, издал нечленораздельный протяжный вопль.

Сначала они увидели пальцы.

Они показались из воды там, где только что исчез гроб, — голые скрюченные пальцы, цепляющиеся за лед.

За пальцами показались руки. За руками — плечи и темя. А потом Вирга, так и не вставши с колеи, увидел лицо Ваала, вынырнувшее на поверхность, увидел две красные луны, отраженные в его глазах, увидел растянутый в широкой мстительной ухмылке рот.

И Вирга понял. Он услышал, как вскрикнул Майкл, и понял. И познал первые мгновения смерти.

Майкл опоздал. Сила Ваала удвоилась, утроилась; теперь и Крест не мог одолеть его. Он позволил привести себя сюда, зная, что им некуда будет деться. Здесь он был Мессия, а они — неверные.

Ваал, от которого валил густой пар, выбрался на лед.

Зарк вдруг упал. Лед вокруг него со страшным треском раскололся, покрывшись огромными трещинами. Собаки, натягивая постромки, рвались прочь от опасного места. Нарты перевернулись, рассыпая снаряжение, и почти все оно, в том числе и ружье Зарка, крутясь, промчалось мимо Ваала в море.

Ваал открыл рот и испустил тонкий пронзительный вопль, от которого у Вирги чуть не лопнули барабанные перепонки. Профессор зажал руками уши и съежился.

Одноглазый черныш, оказавшийся неподалеку от Ваала, прыгнул ему на горло, но постромки не дали ему добраться до цели, и его челюсти щелкнули в пустоте. Ваал же, разевая рот в страшном боевом кличе, схватил пса за шею и сдавил обеими руками. Собака дергалась и царапалась. Вирга почувствовал запах гари. Одноглазый пес вспыхнул вдруг ярким пламенем. Послышался короткий предсмертный визг, и Ваал выпустил из рук огненный комок. Собаки, лишившись вожака, в ужасе кинулись бежать, волоча за собой перевернутые нарты. Лед под ними расступился, и увлекаемая тяжестью нарт упряжка с воем провалилась в трещину.

В тот же миг кто-то огромный, неуклюжий бросился на Ваала. Ваал отшатнулся, блестя глазами. Кулаком, от которого валил пар, он ударил Зарка — но тот увернулся.

Майкл устремился к Ваалу, перепрыгивая с льдины на льдину.

Зарк ударил Ваала в лицо. Звук был такой, словно он бил не кулаком, а ледорубом. Ваал покачнулся и отступил на два шага, но тут же опомнился, поднырнул под руку Зарка, наносящую второй удар, и вцепился охотнику в горло. Он легко оторвал Зарка от земли, поднял, вытянул руку вперед. Зарк закричал, умоляюще глядя на Виргу, а потом доха охотника занялась. Огонь перекинулся на волосы. Потом Зарк превратился в сгусток желтого пламени, и дым, поваливший от обугливающейся плоти, смешался с паром, поднимавшимся от тела Ваала. Но Майкл был уже совсем рядом, и Ваал с беззаботностью малыша, увидевшего новую игрушку, отбросил тело охотника в сторону. Скрипя зубами, он повернулся к своему врагу.

Они бросились друг на друга. Захрустели кости. Майкл ударил Ваала локтем в подбородок и отшвырнул в глубь ходившей ходуном ледяной равнины, но когда попытался еще раз приблизиться к нему, колено Ваала вонзилось ему в живот. Ваал тотчас огрел Майкла по темени, да так сильно, что Вирга, скорчившийся на снегу в нескольких ярдах от дерущихся, услышал звук удара. Майкл упал на четвереньки и получил пинок в лицо. Оглушенный, он замотал головой, а Вирга в смятении увидел, как скрюченные пальцы Ваала протянулись к горлу Майкла.

Глаза Вирге застлала красная пелена.

Не стой сложа руки!

Он не смог сдвинуться с места.

Старик! Жалкий ничтожный старик! Вперед!

Он наконец поднялся, мучительно медленно. Все его тело бурно протестовало. Вирга поискал какое-нибудь оружие. Что-нибудь, зазубренный кусок льда, что угодно. Господи, беззвучно завизжал он, помоги мне, помоги-помоги-помоги! У него за спиной руки Ваала обожгли Майклу горло. Майкл слабо сопротивлялся. В глазах его читались растерянность и крушение надежд.

И тут Вирга заметил ракетницу и заряды, рассыпавшиеся, когда нарты перевернулись. Они лежали довольно далеко, чтобы добраться до них, нужно было миновать Ваала. Выбора у Вирги не было. Он вскочил, пригибаясь, чтобы лучше сохранять равновесие, и побежал к двум фигурам, видневшимся впереди.

Ваал резко вскинул голову.

Его глаза вспыхнули. Он посмотрел туда, где лежала ракетница, и Вирга понял, что Ваал сообразил, что он намерен предпринять. Ваал выпустил Майкла и, круто обернувшись, простер руки к Вирге, чтобы уничтожить его, как уничтожил Зарка.

В последний миг, в нескольких дюймах от пальцев Ваала, Вирга упал на живот и проскользнул под рукой двуногой твари, навстречу вихрю ледяной крошки, здоровой рукой нашаривая ракетницу. Он нащупал ее и, схватив патрон, перекатился на спину, чтобы предупредить возможную атаку с тыла.

Но Ваал с оскаленными зубами, с глазами как два бездонных колодца разрушительной энергии был уже совсем рядом. От его покрасневших пальцев валил пар.

Вирга в отчаянии ударил ракетницей по льду, чтобы открыть затвор.

Ваал потянулся к нему.

Вирга вставил патрон.

Ваал зарычал и простер к Вирге руки.

Вирга обернулся, держа палец на спусковом крючке, и в нескольких дюймах от себя увидел кончики пальцев Ваала. В горле Ваала клокотал хищный крик.

И Вирга выстрелил Ваалу в лицо. В упор.

Ракета взорвалась мириадами красных и желтых искр, осыпавших лицо и волосы Ваала. Его одежда занялась. Он возвышался над Виргой, раскинув руки — человек-огонь, — и ухмылялся.

Изрыгая пламя обугленными губами, он зычно заревел, предвкушая последующие события. И по-прежнему тянулся к горлу Вирги. Зная, что не успеет перезарядить ракетницу, Вирга открыл рот, чтобы закричать от бессилия...

...но слева от Ваала что-то мелькнуло, и чьи-то пальцы впились ему в горло — Майкл пришел в себя. Они боролись молча, как звери, молча покачивались, переступая по истерзанному льду, и Ваал ухватил Майкла за шею.

Между противниками сверкнуло что-то вроде молнии, бело-голубое. Майкла и Ваала, поглощенных яростной схваткой, очертило по контуру таинственное сияние, разгоравшееся все ярче. Оно пульсировало, пульсировало, пульсировало, точно огромное сердце.

А потом раздался такой грохот, что Вирга подумал: настал конец света.

Взрывная волна подхватила Виргу и отнесла на тридцать с лишним ярдов по льду. Он тщетно хватался за какие-то осколки. В ушах у него гудело эхо взрыва, море обрушивало на профессора волну за волной. Он цеплялся за лед, пока не исцарапал в кровь пальцы. Вокруг не было ничего, кроме белизны плавающего льда и черноты поднимающейся воды. Грохот взрыва не утихал, он отразился от дальнего берега и вернулся с новой силой. Вирга закричал. Вокруг градом сыпались на снег большие куски льда, подброшенные взрывом в небо. Под их ударами профессор отчаянно старался не потерять сознание.

Грохот медленно затих вдали. Море вернулось в свои берега. На огромном пространстве вскрывшегося залива со стоном и скрипом сталкивались льдины. Потом стихло все, кроме воя ветра в вышине и вздохов бурлящего подо льдом моря.

Через некоторое время Вирга, мокрый и замерзший, с трудом поднялся на ноги. Лед был взломан до самого горизонта. Повсюду зияли пробоины с рваными краями. Самая большая, в эпицентре взрыва, была полностью свободна от льда. Вирга нащупал омертвевшими пальцами ожоги на лице и вдруг, ни с того ни с сего развеселившись, понял, что лишился бровей и отросшей за время их путешествия щетины на подбородке. Трупов не было. За мгновение до взрыва Вирге показалось, что он увидел, как Ваал с Майклом попросту исчезли. Тело Зарка, вероятно, взрывом унесло в залив. Не важно, подумал Вирга, дрожа от пронизывающего холода, вскоре и я умру.

Он лег на спину, закрыл глаза и стал ждать. Говорят, замерзнуть — все равно что уснуть, только перед самой смертью становится очень тепло? Возможно. Его медленно окутывало забытье. Оставалось так много незаданных вопросов. Теперь он надеялся очень скоро получить на них ответы. Ветер свистел у него над ухом. Вирга с нетерпением ждал первых признаков смерти.

Ученики Ваала.

Вирга ждал. У него еще оставались последние крохи сил. Кто-то зашептал у него над ухом, но он не узнавал этот голос.

Ученики Ваала.

Это еще не все, сказал себе Вирга. С Ваалом покончено, но остаются его ученики, демоны в людском обличье, распространяющие заразу насилия, жестокости, кощунства и войны. Они надеются отнять у человека разум, лишить его способности мыслить и таким образом лишить его последнего шанса. С Ваалом покончено, но они остаются.

Что-то опалило его сознание. Перед глазами Вирги замелькали сцены убийств, разборки уличных банд, реактивные истребители, с воем проносящиеся над равнинами, где бились армии, высокие атомные грибы, обгорелые тела, рев ветра в разрушенных городах. Очень медленно профессор стал подниматься из теплых глубин к холодному краю обрыва под названием Жизнь. Он наконец услышал сквозь визг ветра какой-то шум. Что-то нависло над ним. Фох-фох-фох-фох-фох-фох.

Он открыл глаза, и они наполнились слезами.

Вертолет. На сером металлическом подбрюшье был нарисован датский флаг. Из открытого грузового люка высовывались двое в дохах. Они смотрели на Виргу. Один из них поднес к губам мегафон и что-то сказал по-датски.

Не дождавшись от Вирги ни знака, ни ответа, человек заговорил по-английски:

— Это ледовый патруль. Дайте нам знак, поднимите руку. Мы опустим спасательный трос.

Вирга заморгал, но не шелохнулся. Он чувствовал себя старым, никому не нужным, выжатым как лимон и выброшенным за ненадобностью. Он боялся, что не сумеет сдвинуться с места. Но едва Вирга понял, чего боится, он понял также, что ему ужасно хочется дать сигнал. Ему хотелось цепляться за жизнь.

Кто-то над самым его ухом прошептал:

— Ученики Ваала.

И Вирга поднял руку.

Неисповедимый путь

Пролог

Да, — наконец произнесла женщина, поднимая голову и опираясь на подлокотник кресла-качалки вишневого дерева. Все время, пока двое костлявых мужчин, одетых в залатанные накидки и стоптанные рабочие башмаки, говорили, она глядела на пламя в камине. Ее глубоко посаженные газельи глаза излучали глубокую внутреннюю силу. Рамона Крикмор была на четверть индианкой. Об этом свидетельствовали ее острые высокие скулы и взгляд — спокойный, как лесное озеро в полночь.

Когда она начала говорить, Джон Крикмор, сидевший в противоположном углу комнаты, беспокойно заерзал на стуле. Он не встревал в разговор, не желая оказаться причастным к происходящему. Он держал на коленях потрепанную Библию, смотрел на огонь и думал о сжимающихся вокруг него кольцах Ада. Вытянутое, худое, обветренное, покрытое морщинами лицо Джона Крикмора напоминало поверхность тонкого осеннего льда. Густые курчавые волосы имели рыжевато-коричневый оттенок, а глаза были голубыми. Рамона часто повторяла, что видит в них голубое небо, когда он весел, облака, когда он сердит, и дождь, когда он печален. Если бы она внимательно присмотрелась к его глазам сейчас, то увидела бы надвигающийся шторм.

Мужчины стояли неподвижно, прислонясь к стене по обе стороны камина, и напоминали два одетых в голубые джинсы держателя для книг. Джон положил ладони на Библию и уставился в затылок жены.

— Да, — тихо повторила Рамона. — Я пойду.

— Нет, она никуда не пойдет! — резко сказал Джон.

Мужчины взглянули на него и снова замерли в ожидании.

Это разозлило Джона, и он продолжил:

— Вы двое приехали сюда попусту! Я сожалею, что день сегодня неважный и тому подобное. Я знаю, почему вы здесь, и знаю, почему вы думаете, что Рамона может вам помочь, но мы сыты по горло! Все осталось в прошлом, и мы оба стараемся забыть об этом.

Джон поднялся со стула, сжимая в руках Библию. В нем было добрых шесть футов, а широкие плечи распирали фланелевую рубашку.

— Моя жена не может вам помочь. Неужели вы не видите, что она беременна?

Рамона осторожно погладила свой живот. Иногда она чувствовала, как ребенок бьет ножкой, но сейчас он — да, это обязательно будет мальчик — лежал спокойно, как будто показывая свои хорошие манеры незваным гостям. Но Рамона чувствовала, как в глубине ее, напоминая мягкое трепетание пытающейся взлететь птицы, бьется его сердечко.

— Мистер Крикмор, — тихо произнес мужчина с бородой Санта Клауса — Стентон. Он был настолько бледен и худ, что Джону показалось, будто он очень долго питался супом из своих старых ботинок. — Мы не можем оставить все как есть, неужели вы не понимаете? — Его лицо исказилось, словно от боли. — Боже мой, мы просто не можем!

— В моем доме не произносят имя Божье всуе! — прогремел Джон. Он сделал шаг вперед, поднимая Библию, как оружие. — Если бы люди в Чипене помнили о Святом Слове, тогда, возможно, и не случилось бы этой беды! Может быть, Господь таким образом дает вам понять, что вы согрешили. Может быть, это значит...

— Это не выход, — устало произнес Захария, второй мужчина. Он повернулся к огню и подтолкнул ногой выпавший из камина кусочек полена. — Бог свидетель, мы не хотели приезжать сюда. Но... нам пришлось. Люди знают о вашей жене, мистер Крикмор. О, не все, разумеется, а некоторые. Те, кто в ней нуждался. А теперь... — Захария взглянул прямо в глаза Рамоны, — в ней нуждаемся мы.

— Но вы не имеете на это никакого права!

— Да, может быть, — кивнул Захария. — Но мы пришли, попросили и теперь ждем ответа.

— Ну что ж, я отвечу. — Джон поднял Библию еще выше, и на ее кожаном переплете блеснуло отражение огня. — Вам нужно ЭТО, а не моя жена.

— Мистер Крикмор, — сказал Захария, — вы не поняли. Я — чипенский священник.

У Джона отвисла челюсть. Кровь отхлынула от его лица, а Библия медленно опустилась вниз.

— Священник? — эхом откликнулся он. — И вы... вы тоже видели эту штуку?

— Да, — сказал Стентон и хмуро уставился на огонь. — О да, я ее видел. Не очень ясно и недостаточно близко... но видел.

Последовала долгая пауза, лишь поленья потрескивали в камине, да ноябрьский ветер тихо напевал на крыше. Рамона, скрестив руки на животе, качалась в кресле и смотрела на Джона.

— Поймите меня, — произнес священник. — Мы не хотели приезжать сюда. Но это... это нечестно — не пытаться сделать хоть что-нибудь. Я сделал все что мог, а смог я, как выяснилось, очень мало. Есть люди, которые знают о вашей жене. Благодаря им и мы узнали о ней. Я молил Бога об этом, хотя и не понимаю этого, однако мы пришли сюда и попросили. Вам понятно, мистер Крикмор?

Джон вздохнул, стиснул челюсти и снова уселся на стул.

— Нет. Совершенно непонятно.

Теперь его внимание было приковано к жене. Что она скажет? Библия холодила ему руки, как металлический щит.

— Такого не может быть, — сказал он. — Никогда не бывало. И никогда не будет.

Рамона слегка повернула голову, и ее профиль четко высветился на фоне огня. Просители ждут, они проделали долгий путь и теперь должны получить ответ.

— Пожалуйста, оставьте нас на пару минут вдвоем, — обратилась она к священнику.

— Конечно, мэм. Мы выйдем и подождем в грузовике.

Мужчины вышли наружу в сгущающиеся сумерки. В открытую дверь ворвался холодный ветер, и языки пламени неистово затрещали.

Рамона некоторое время молча раскачивалась в кресле, ожидая, что муж заговорит первым.

— Ну? Что дальше? — спросил Джон.

— Мне надо ехать.

Джон испустил долгий вздох.

— Я думал, все кончено, — произнес он. — Я думал, ты больше не можешь... делать такие вещи.

— Я никогда ничего подобного не говорила. Никогда.

— Это грешно, Рамона. Тебе грозит Ад. Ты понимаешь это?

— Чей Ад, Джон? Твой? Я не верю в Ад, находящийся в центре земли, и чертей, бегающих с вилами и сковородками. Ад находится прямо здесь, на земле, Джон, и люди могут попасть туда, даже не подозревая об этом, а назад им уже не выбраться...

— Прекрати!

Джон вскочил со стула и быстро подошел к камину. Рамона перехватила его руку и прижала ее к своей теплой щеке.

— Неужели ты не понимаешь, что я стараюсь делать все возможное? — мягко спросила она дрожащим голосом. — Так устроен мир: нужно стараться делать все возможное, все, что в твоих силах...

Неожиданно Джон опустился на колени и поцеловал ее руки. Рамона почувствовала, что он плачет.

— Я люблю тебя! Бог свидетель, как я люблю тебя и ребенка, которого ты скоро родишь. Но я не могу сказать «да» всему этому. Просто... не могу... — Его голос сорвался. Он высвободил руку и встал, повернувшись лицом к огню. — Это грешно, это нечестиво, вот все, что я знаю. И если ты настаиваешь, Бог тебе судья. — Джон вздрогнул, услышав, что Рамона поднялась с кресла.

Она тихонько коснулась его плеча, но он не обернулся.

— Это не мой выбор, — произнесла Рамона. — Но я такой родилась. И буду нести свой крест.

Она вышла в маленькую спальню, где сквозняки просачивались сквозь мельчайшие щели в сосновых стенах. Прямо над изголовьем кровати висела прекрасно выполненная вышивка, на которой был изображен пламенеющий красными и оранжевыми красками осенний лес — вид с передней террасы дома. Возле комода из кленового дерева, свадебного подарка матери, — календарь на 1951 год. Первые пятнадцать дней ноября были вычеркнуты.

Рамона — ее живот казался просто огромным! — приложила немало усилий, чтобы влезть в джинсы и тяжелый коричневый свитер. Затем она надела толстые коричневые носки, мокасины и обвязала вокруг головы бледно-розовый шарф. После долгого бабьего лета погода словно сорвалась с цепи, и дождевые облака наползали с севера. Холодный ноябрь — большая редкость в Алабаме, но нынешний месяц напоминал неуклюжего серого медведя в шубе из ледяного дождя. Сражаясь со своим стареньким пальто из шотландки, Рамона заметила, что Джон стоит на пороге спальни. Он строгал перочинным ножом деревяшку, но когда Рамона поинтересовалась, не желает ли он составить ей компанию, повернулся и снова уселся на свой стул. «Нет, конечно же, нет», — подумала она. Ей придется действовать, как всегда, одной.

Стентон и Захария терпеливо ждали в своем стареньком зеленом «форде»-пикапе. Пробираясь под порывами ветра к грузовичку, Рамона заметила, что большая часть увядших коричневых листьев на ясенях и вязах, окружающих маленькую ферму, подобно цепким сморщенным летучим мышам, крепко держится за свои ветви. Это значило, что зима будет суровой.

Захария открыл дверь и протянул ей руку.

— Теперь я готова, — кивнула она.

Когда машина двинулась по грязной узкой проселочной дороге, прорезающей сосновый бор и соединяющейся с шоссе № 35 округа Файет, Рамона оглянулась и мельком увидела застывшего у окна Джона. Ее сердце защемило от грусти, и она быстро отвернулась.

Грузовик выехал на шоссе и свернул на север, прочь от серого скопления ферм и домов, составляющих город Готорн. Впереди всего в пятнадцати милях лежал шумный город Файет с населением чуть больше трех тысяч человек, а еще в пятидесяти милях, на северо-востоке, находился Чипен — унылый городишко немного больше Готорна.

По дороге Захария изложил Рамоне суть дела. Это произошло почти два года назад, когда фермер по имени Джо Ролингз ехал со своей женой Кесс в танцевальный клуб к северу от Чипена. Он был хороший христианин, объяснил Захария, и никто не понял, почему или как это произошло... и почему это продолжает происходить. Грузовик Ролингза по какой-то причине съехал с дороги и на скорости сорок пять миль в час врезался в дуб Палач. «Это не так уж и удивительно, — сказал Захария, — ночью шел дождь, и шоссе стало скользким. Кроме них, на повороте у Палача погибло еще четыре человека». Несчастные случаи происходят там постоянно. Спустя пару месяцев после гибели Ролингзов проезжавшие мимо ребята видели ЭТО. Конный полицейский — тоже. Потом список пополнил старик Уолтерс, а затем — и что хуже всего — Тесса, сестра Кесс Ролингз. Именно Тесса попросила помощи у священника.

Миля бежала за милей. Начала сгущаться темнота. Они проезжали мимо брошенных бензозаправок и пустых домов, утонувших в зарослях вьющейся лозы кадзу. Тонкие вечнозеленые растения качались на фоне неба под ледяными струями дождя. Стентон включил фары, одна из которых горела вполнакала.

— Не возражаете, если мы включим музыку? — спросил он нервно дрожащим голосом и, поскольку вопрос остался без ответа, включил дешевый «Филко», из которого Хэнк Вильямс запел о цепях вокруг его сердца. Порывы ветра то старались выдавить ветровое стекло, то толкали грузовик вперед, срывая сухие листья с придорожных деревьев и кружа их в бешеном танце.

Стентон покрутил верньер, скосив один глаз на змеящуюся впереди дорогу. Далекие голоса и музыка прерывались шорохом статических разрядов. Затем из слабенького динамика загудел солидный, внушительный голос:

— Вы не можете одурачить Иисуса, ближние мои! И вы не можете солгать Иисусу!

Последовала пауза, и голос заструился снова. Рамоне он напоминал хорошо обработанное дерево, но иногда в нем проскальзывали маслянистые нотки.

— Вы не должны давать обещания, которые не можете сдержать, ближние мои, ибо на Небесах имеются списки, в кои заносятся ваши имена! И если вы нарветесь на неприятности и скажете: «И-и-и-исус, вытащи меня отсюда, и я положу пять долларов на поднос в следующее воскресенье», — а затем забудете про свое обещание, то... БЕРЕГИТЕСЬ! Да, берегитесь, ибо Иисус ничего не забывает!

— Джимми Джед Фальконер, — пояснил Захария. — Трансляция из Файета. Мощная проповедь.

— Однажды я слушал его проповедь в Тускалузе, — вставил Стентон. — Он собрал аудиторию размером с футбольное поле.

Рамона закрыла глаза и скрестила руки на животе. Слова проповедника вызывали у нее легкое беспокойство. Она попыталась сосредоточиться на том, что ей предстоит сделать, но голос Фальконера снова и снова перебивал и путал ее мысли.

Через полчаса они проехали через центр Чипена, чрезвычайно похожего на Готорн: не знаешь — спутаешь. Затем свернули на темную узкую дорогу, обрамленную по обочинам кустарником, скелетами деревьев и редкими, лежащими в руинах домами. Рамона заметила, что Стентон судорожно вцепился в руль, и поняла, что они почти на месте.

— Это прямо по ходу. — Священник подался вперед и выключил радио.

Грузовик вписался в поворот и замедлил ход. Рамона неожиданно почувствовала, что ребенок внутри нее шевельнулся, затем утих. Фары машины выхватили из темноты огромный сучковатый дуб. Его ветви, похожие на зовущие руки, тянулись к дороге. Рамона заметила шрамы на массивном стволе дерева и уродливый деревянный пузырчатый нарост, выросший по соседству с глубокой раной.

Стентон съехал на обочину, выключил двигатель и потушил фары.

— Ну, — произнес он и продолжил, прочистив горло, — вот здесь это случается.

Захария глубоко вздохнул. Затем открыл дверцу пикапа, вышел наружу и придержал ее, помогая выйти Рамоне. Она осторожно вылезла из машины на пронизывающий жесткий ветер, который задувал за воротник ее пальто, стараясь распахнуть его. Рамона поплотнее запахнулась, чувствуя, что ветер может опрокинуть ее и, как сухой лист, унести в темноту. Несколько мертвых деревьев неподалеку покачивались взад-вперед, как церковный хор. Женщина направилась к смутно вырисовывающемуся Палачу, раздвигая высокую траву и шелестя упавшими листьями. Стентон и Захария стояли у грузовика, глядя на нее и дрожа.

Не доходя десяти футов до Палача, Рамона внезапно остановилась и перевела дыхание. Она чувствовала присутствие чего-то холодного, в сотни раз холоднее ветра. Оно было тяжелое, темное и очень старое.

— Оно на дереве, — услышала она свой голос.

— Что? — откликнулся Захария.

— Дерево, — произнесла Рамона шепотом. Она приблизилась к Палачу и почувствовала, как ее кожа покрывается мурашками, которые то появлялись, то исчезали, волосы потрескивали от статического электричества. Она знала, что здесь кроется опасность — да, да, здесь затаилось зло, — и когда она протянула руки по направлению к раненому дереву, то смогла почувствовать его. Она коснулась дерева; сперва кончиками пальцев, а затем приложила к нему ладони. Острая боль прокатилась по ее позвоночнику и сконцентрировалась в области шеи. Женщина быстро отпрянула назад. Под ногами она заметила втоптанный в землю дорожный знак, на котором виднелась сделанная черными буквами надпись: «ЗДЕСЬ ПОГИБЛИ ШЕСТЬ ЧЕЛОВЕК. ВАША ЖИЗНЬ В ВАШИХ РУКАХ. ЕЗДИТЕ ОСТОРОЖНЕЕ».

— Миссис Крикмор? — осторожно окликнул ее Захария. Рамона обернулась. — Это происходит не каждую ночь. Мы можем сделать хоть что-нибудь прямо здесь и прямо сейчас, чтобы... остановить это?

— Нет. Я буду ждать.

— В таком случае пойдемте в грузовик. Там будет теплее. Но я уже сказал, это происходит не каждую ночь. Я слышал, что на прошлой неделе это было дважды, а... ух, до чего холодно!

— Я буду ждать, — повторила Рамона, и Захария отметил, что теперь ее голос звучал более решительно. Глаза женщины были полузакрыты, длинные пряди рыжевато-коричневых волос выбились из-под розового шарфа, а руки баюкали выпирающий под пальто живот. Неожиданно он испугался: она может простудиться на ветру, и это отразится на ребенке. Из того, что о ней говорили, он знал, что ей достаточно произнести несколько индейских слов, чтобы все закончилось, но...

— Со мной все в порядке, — тихо проговорила Рамона. — Я не знаю, сколько придется ждать. Это может не произойти совсем. Но я останусь здесь.

— Ну ладно. Тогда я останусь с вами.

— Нет. Я должна быть одна. Вы и мистер Стентон, если хотите, можете подождать в машине.

Захария замер в нерешительности, затем кивнул и двинулся обратно к дороге, где, дыша на ладони и притопывая ногами, стоял Сэм Стентон. Пройдя несколько шагов, он обернулся.

— Я... я ничего не понимаю, миссис Крикмор Я не понимаю, как это... как это случается.

Рамона не ответила. Она смотрела в сторону поворота, который проселочная дорога делала возле сосновой рощи. В развевающемся на ветру пальто она прошла мимо дуба и остановилась прямо на обочине. Продрогший до костей Захария вернулся в автомобиль.

Ночная тьма окутала лес. Вглядываясь в ночь, Рамона представила себе гонимые ветром низкие облака, пролетающие прямо над раскачивающимися верхушками деревьев. Казалось, весь мир находится в темном буйном движении, и она сконцентрировалась на том, чтобы укорениться на его поверхности подобно камышу, который под порывами ветра гнется, но не ломается. Позади себя она чувствовала старый дуб, внутри которого, словно больное сердце, пульсировало зло. Дерево нужно спилить, пень выкорчевать, как больной зуб, а оставшуюся яму засыпать солью... Ветви дуба зашевелились, словно щупальца гигантского кальмара. Сухие листья, кружась, поднялись с земли и полетели ей в лицо.

— Вам не нужен свет? — прокричал Стентон из грузовика. Видя, что женщина не двигается и не отвечает, он смущенно посмотрел на Захарию: — Я думаю, свет ей не нужен.

Он замолчал, мечтая увидеть хоть лучик лунного света, который может спасти от мыслей о том, что движется по этой дороге во мраке ночи.

Меж сосен мелькнул свет фар. Рамона широко открыла глаза. Невдалеке выросла тень. Это был старый «паккард». За рулем сидел старик негр. Он притормозил, чтобы взглянуть на стоящую под Палачом женщину, а затем набрал скорость и укатил прочь. Рамона снова расслабилась. Она решила ждать до последнего, пока жизнь внутри нее не возопит о тепле. «Ребенок должен вырасти крепким, — подумала она, — и надо сразу приучать его к тяжелым условиям».

Спустя почти три часа Стентон спросил, грея дыханием руки:

— Что она там делает?

— Ничего, — ответил священник. — Она просто стоит. Мы ошиблись, когда обратились к ней, Сэм. Все это просто сплетни.

— Именно сегодня это не произойдет, святой отец. Вдруг она испугала это?

— Не знаю. — Захария благоговейно и озадаченно покачал головой. В его темно-карих глазах сквозило отчаяние. — Может быть, это и не сплетни... Может быть, если она действительно верит в свои силы, тогда...

Он умолк. Несколько капель дождя упали на ветровое стекло. С тех пор, как они привезли сюда эту женщину, ладони Захарии были холодными и влажными. Он согласился обратиться к Рамоне Крикмор за помощью после того, как услышал рассказы про ее удивительные способности, но теперь по-настоящему испугался. В том, что делала эта женщина, не было ничего от Бога — если она действительно делала то, что ей приписывали, — и Захария чувствовал себя замешанным в грехе.

— Хорошо. — Он согласно кивнул. — Давай отвезем ее домой.

Они вылезли из грузовика и двинулись к Палачу. Температура воздуха упала еще ниже.

— Миссис Крикмор, — позвал Захария, — давайте заканчивать!

Рамона не шевелилась.

— Миссис Крикмор! — снова крикнул священник, стараясь перекричать завывание ветра. А затем остановился как вкопанный. Прямо за поворотом, между стволами сосен, виднелось мерцание, похожее на голубые огоньки. Захария глядел на них, не в силах сдвинуться с места.

Рамона вышла на дорогу и повернулась к приближавшемуся нечто.

— Я вижу это! Бог мой, я вижу! — заголосил за спиной у священника Стентон. Сам Захария видел только мерцающие голубые полосы и поэтому крикнул:

— Что там? Что ты видишь?

Но Стентон, казалось, потерял дар речи. Он издал невнятное мычание, а затем согнулся под очередным порывом ветра, пронесшимся со скоростью курьерского поезда.

Рамона видела все очень ясно. Грузовик-пикап, отороченный синим пламенем, беззвучно скользил по дороге. Когда он оказался достаточно близко, она увидела, что стеклоочистители автомобиля работают вовсю, а за ними виднеются два лица: мужское и женское. На голове у женщины красовалась шляпка, а ее круглое, как яблоко, лицо лучилось в предвкушении многочисленных удовольствий на вечеринке с танцами. Вдруг морщинистое загорелое лицо мужчины исказилось, словно от внезапной боли, а руки, отпустив рулевое колесо, обхватили голову. Голубые фары неслись прямо на Рамону, застывшую посреди дороги.

— В сторону! — диким криком прорезался голос Стентона.

Рамона протянула руки по направлению к голубому грузовику и тихо проговорила:

— Нет страха. Нет боли. Только мир и покой.

Ей показалось, что она слышит шум двигателя и визжание шин в тот момент, когда грузовик заскользил и начал съезжать с дороги. Женщина в шляпке отчаянно пыталась дотянуться до руля. Мужчина рядом с ней корчился от боли и беззвучно кричал.

— Нет страха, — повторила Рамона; грузовик был уже менее чем в десяти футах от нее. — Нет боли. Только мир и покой. Будьте свободны. Будьте свободны. Будьте...

В тот момент, когда голубое пламя приблизилось к ней вплотную, она услышала отчаянный крик Стентона и почувствовала ужасную боль в голове (ту самую боль, что почувствовал два года назад Джо Ролингз). Рамона ощутила растерянность и ужас женщины. Она крепко сжимала челюсти, подавляя в себе крик агонии. В следующую секунду объятый голубым пламенем грузовик на полной скорости врезался в нее.

Захария и Стентон так и не поняли, что именно они увидели далее. Впоследствии они ни разу не говорили друг с другом на эту тему. Соприкоснувшись с женщиной, грузовик сдулся, как воздушный шарик, и превратился в голубой туман, который начал медленно всасываться в тело Рамоны, как вода в губку. Стентон рассмотрел все детали — грузовик, лица пассажиров, — в то время как Захария только почувствовал чье-то присутствие, видел вихрь голубого тумана и ощущал странный запах горящей резины. Оба они видели, как пошатнулась Рамона Крикмор в тот момент, когда голубой туман окружил ее, и схватилась за голову, будто опасаясь, что она вот-вот взорвется.

Затем все закончилось; то есть абсолютно все. Ветер шумел и шуршал опавшей листвой. Вокруг царил полный мрак. Однако горящий синим пламенем грузовик, продолжал стоять перед глазами Сэма Стентона, и доживи он до ста лет, ему все равно не забыть жуткой картины исчезновения призрака в теле женщины-колдуньи.

Рамона, шатаясь, сошла с дороги и опустилась на колени. Долго-долго двое мужчин не решались сдвинуться с места. Захария слышал свой голос, шепчущий Двадцать третий псалом. Спустя некоторое время он заставил себе пройти немного вперед. Послышался тихий стон.

Священник бросился к Рамоне Крикмор, Сэм Стентон за ним. Лицо женщины посерело, а из нижней прокушенной губы сочилась кровь. Она обхватила живот и смотрела на мужчин широко открытыми, испуганными глазами.

Стентона как будто ударили обухом по голове.

— Боже праведный, — только и смог он произнести, — она же вот-вот родит!

1. Готорн

1

Сражающийся с домашним заданием по арифметике черноволосый десятилетний мальчик неожиданно поглядел в окно. Мягкое, приглушенное пение ветра стихло, и лес заполнила глубокая тишина. Он увидел голые ветви, качающиеся на фоне серого ломтика неба, и его тело затрепетало от радостного возбуждения. Мальчик отложил карандаш, тетрадь, книгу и поднялся с пола. Что-то не так, он понял, что-то изменилось. Он подошел к окну и присмотрелся внимательнее.

Поначалу все показалось ему таким, как всегда. Числа, сложения и вычитания копошились в голове, звеня, стуча и мешая сосредоточиться. Но затем его глаза широко раскрылись — он увидел первые белые хлопья, летящие с неба.

— Папа! — возбужденно крикнул мальчик. — Снег пошел!

Джон Крикмор, читавший Библию сидя у камина, выглянул в окно и не смог сдержать улыбку.

— И вправду! — Он подался вперед, изумленный, как и его сын. — Хвала Всевышнему, в первый раз метеорологи не ошиблись.

Здесь, на юге Алабамы, снегопады считались редкостью — последний был в 1954-м, когда Биллу исполнилось только три года. В ту зиму им пришлось жить на церковные подаяния, после того как летняя засуха уничтожила все посевы зерна и бобов. По сравнению с тем ужасным годом последние урожаи казались истинным изобилием. Однако Джон Крикмор помнил, что никогда не следует предаваться греху гордыни, поскольку Бог в любое мгновение может забрать назад все, чем он тебя обеспечил. По крайней мере в этом году у них с Рамоной есть что есть и кое-какая сумма, чтобы прожить остаток зимы. Но сейчас Джо заразился легкомысленным возбуждением Билла и подошел к окну, чтобы понаблюдать за хлопьями вместе с сыном.

— Снег может падать всю ночь, — сказал он. — Может под утро насыпать по самую крышу.

— Ух ты! — выдохнул Билли, и его светлые глаза, странно контрастирующие с унаследованной от матери смуглой кожей, округлились от удовольствия и от страха; он представил себе, как все вокруг замерзает, и они, подобно медведям, впадают в спячку до апреля, пока не проклюнутся первые цветы.

— Но он не может долго оставаться таким глубоким, правда?

Джон рассмеялся и потрепал курчавые волосы сына.

— Нет. Он не будет даже липнуть и скоро кончится.

Билли еще немного полюбовался снегопадом, а затем с криком «Мама!» побежал через маленький коридор в соседнюю комнату, где, лежа в кровати и опершись на подушки, Рамона Крикмор чинила рождественский подарок Билли: коричневый свитер. Со дня Рождества прошло меньше месяца, а Билли уже успел разорвать рукав, лазая по деревьям и бегая по лесу.

— Мама, на дворе снег! — сказал Билли, показывая на маленькое окошко.

— Я же говорила тебе, что это снеговые тучи. — Рамона улыбнулась. Вокруг ее глаз залегли глубокие морщины, а волосы посерели. Годы не пощадили жену священника. Сразу после рождения Билли она чуть не умерла от пневмонии и с тех пор так и не оправилась до конца. Большую часть времени она проводила в доме, придумывая хитроумные вышивки и готовя себе домашние травяные настойки, помогающие бороться с ознобом и лихорадкой. В результате она несколько располнела, однако ее лицо было по-прежнему симпатичным, а волосы — длинными и блестящими.

— Холода еще впереди, — сказала она и вернулась к своей работе. Рамона постоянно удивлялась тому, как быстро Билли растет; одежду, которая покупалась всего месяц назад, уже надо было сдавать в готорнскую комиссионку.

— Ты не хочешь пойти посмотреть?

— Я знаю, как это выглядит. Все белое.

Внезапно Билли понял, что мать не любит ни холод, ни снег. По ночам она часто кашляла, и через тонкую стену он слышал, как отец увещевает ее. «Ты не должна вставать, — говорил он быстро, — тебе лучше побольше лежать».