- Нам давно было известно, что гохерримы плетут какую-то интригу, - бесстрастно сказала Тамин Фано. – Заговору покровительствует кто-то на самом верху.
- Тебе лучше сказать все, что знаешь, - улыбнулась Эльтредорагу Симир Марр. – Назови имя. Тогда гибель будет честной и быстрой.
Бракиозор выдвинул из-за плеча свой меч. Эльтредораг только покривился – он не боялся смерти.
Не боялся и пыток. Гохерримы умеют переносить боль. Их вообще сложно чем-то напугать.
Но ларитры тоже знали свое дело. Дамы чуть отступили в стороны, и над гохерримом склонилась Лиу Тайн. Клубящийся Сумрак поправила очки, сцепила костлявые пальцы – и глаза Эльтредорага из красных стали черными. Его выгнуло неестественным образом, хребет едва не сломался.
- Это должен быть кто-то из гохерримов, - сказала Симир Марр. – Значит, либо Худайшидан, либо Гаштардарон, либо Клюзерштатен.
- Согласна, - кивнула Тамин Фано. – Я не верю, что это Джулдабедан. А Янгфанхофен вне всяких подозрений – он истинный образец честности и благородства. Скорее погаснет Центральный Огонь, чем этот гохеррим предаст Паргорон.
- Беспардонно врешь, - сказал Бельзедор. – Этого она не говорила.
- Уверен, что говорила, - заявил Янгфанхофен. – Я там не присутствовал, конечно, но думаю, обо мне говорилось что-то подобное. Может быть, не такими красивыми словами, конечно...
- Мне почему-то кажется, что она скорее сказала нечто вроде: «Янгфанхофен, этот жирный корчмарь, вряд ли полезет в такую заваруху», - предположил Бельзедор. – «Он для этого слишком ленив».
- Вот сразу видно, что ты злодей, - покачал головой Янгфанхофен. – Ни с того ни с сего взял и оскорбил старого друга. Так или иначе, я действительно остался тогда вне подозрений. А вот остальные...
- Пх-х-ха-а!.. – выдохнул Эльтредораг, начиная дымиться.
— А откуда появились сказки? — спросила Эдейрн. — В незапамятные времена много путей вело из Мира Тьмы на Землю. Память об этих днях сохранилась в сказках, легендах, мифах. Но в основе любого фольклора лежит реальность.
— Чепуха! — убежденно сказал я. — Темные суеверия. Неужели ты хочешь убедить меня, что на свете существуют оборотни, вампиры и прочая нечисть?
— Гаст Райми может рассказать тебе о них больше, чем я. Но мы не станем будить его ради такого пустяка. Возможно, мне удастся… Что ж, слушай. Тело состоит из клеток, которые в большей или меньшей степени приспосабливаются к окружающим условиям. Если увеличить эту приспособляемость и ускорить метаболизм, можно изменить свой облик.
Я внимательно слушал детский нежный голос, звучащий из-под капюшона, и постепенно начал кое-что понимать. На Земле, когда я проходил в колледже курс биологии, мне доводилось видеть под микроскопом бурное развитие клеток, например, в раковых опухолях. Читал я и о случаях, когда люди зарастали мехом, похожим на волчий. Если б удалось заставить клетки приспосабливаться к окружающей среде мгновенно, в биологии можно было бы добиться любых, самых неожиданных результатов.
Но кости? Костная ткань у волка была намного плотнее, чем у человека. Как может хрупкий человеческий костяк превратиться в волчий? Удивительно!
— Отчасти такое превращение — иллюзия, — сказала Эдейрн. — В Матолче куда меньше звериного, чем тебе кажется. И тем не менее он — оборотень и способен изменять свой облик.
— Но как? Откуда у него такая сила?
Впервые за наш разговор Эдейрн помедлила с ответом.
— Он… мутант. В Мире Тьмы много мутантов. Есть они и среди магистров.
— Ты тоже мутант? — спросил я.
— Да.
— И тоже… оборотень?
— Нет. — Складки плаща с капюшоном зашевелились. — Я не могу изменить свой облик, милорд Ганелон. Разве ты не помнишь, в чем заключается моя… моя сила?
— Нет.
— Она пригодится тебе, когда повстанцы нападут на нас, — медленно сказала Эдейрн. — Возможно, большое количество мутаций в Мире Тьмы — основная причина разделения одного мира на два. На Земле нет мутантов, по крайней мере таких, как у нас. Матолч не исключение, а правило.
— Скажи, я тоже мутант? — мягко спросил я.
* * *
Эдейрн покачала головой.
— Нет. Мутант не может быть неразрывно связан с Ллуром. Так, как связан с ним ты. Один из магистров Шабаша должен иметь доступ в Кэр Ллур.
У меня перехватило дыхание. Холодные щупальца страха сдавили мой мозг. Нет, не страха. Каждый раз, когда я слышал имя Ллура, меня охватывал смертельный ужас.
— Кто такой Ллур? — спросил я, едва ворочая языком.
Наступила мертвая тишина.
— Кажется, здесь говорят о Ллуре? — услышал я глубокий сильный голос за своей спиной. — Не советую тебе открывать ему эту тайну, Эдейрн!
— А если возникнет такая необходимость? — спросила она.
Я обернулся и увидел поджарую мускулистую фигуру мужчины, вышедшего из-за черных портьер. Он был одет, как и я, в тунику и брюки, его рыжая борода дерзко выпирала вперед, а улыбка напоминала оскал. Двигался он с кошачьей грацией, желтые его глаза иронически поблескивали.
— Помолись, чтобы такой необходимости не возникло, — ответил он Эдейрн. — Итак, милорд Ганелон? Неужто ты и меня забыл?
— Он забыл тебя, Матолч, — сказала Эдейрн. — Ему незнаком твой облик!
Матолч — волк! Оборотень!
Он ухмыльнулся.
— Сегодня ночью — Шабаш. Милорд Ганелон должен к нему подготовиться. Думаю, без неприятностей не обойдется. Впрочем, это дело Медеи, а она просила меня узнать, бодрствует ли Ганелон. Благо он проснулся, мы можем отправиться к ней не мешкая.
— Пойдешь с Матолчем? — спросила Эдейрн.
— Почему бы нет?
Рыжебородый вновь ухмыльнулся.
— Ах! Ты не врешь, что потерял память, Ганелон! В старые добрые времена ты никогда бы не взял меня в провожатые!
— В старые добрые времена ты тоже был не настолько глуп, чтобы вонзить кинжал в его спину, — сказала Эдейрн. — Если б Ганелон вызвал Ллура, тебе бы крупно не повезло!
— Уж и пошутить нельзя, — небрежно заявил Матолч. — Мой противник должен быть силен, иначе мне неинтересно с ним драться. Так что я подожду, пока к тебе вернется память, милорд Ганелон. А тем временем всем нам туго приходится, и я нужен тебе не меньше, чем ты мне. Итак, ты готов?
— Иди с ним, — сказала Эдейрн. — Пусть его тявкает, лишь бы не кусался. Опасности нет, хоть мы и не в Кэр Ллуре.
Мне показалось, что в словах ее скрыта угроза. Матолч пожал плечами и раздвинул портьеры, пропуская меня вперед.
— Мало кто осмелится угрожать волку, — бросил он через плечо.
— Я осмелюсь, — прозвучал нежный детский голос из-под бурого капюшона.
И я вспомнил, что Эдейрн тоже была мутантом, хоть и не умела изменять свой облик, как рыжебородый оборотень, шагающий рядом со мной по коридору.
Кем была Эдейрн?
- Это Худайшидан, - сказала Лиу Тайн, отпуская его. – Он берет с них клятву безмолвия. Кажется, я разрушила его суть, пока вытаскивала имя.
Матолч и Медея
Я пока еще не осознал, насколько удивительны были события, со мной происходящие. Мой мозг был парализован, — совсем как у солдата, который внезапно попал в яркий луч прожектора. Самые обыденные мысли лезли мне в голову, как будто думая о повседневном, я старался позабыть тот невероятный факт, что очутился не на Земле.
Да, глаза Эльтредорага быстро бледнели. Гохеррим был жив, но его аура таяла, утрачивала завитки Тьмы. Лиу Тайн уничтожила в нем начало высшего демона.
Но странная вещь! Я шел по залам со сводчатыми потолками, и они казались мне знакомыми, такими же знакомыми, как сумрачный пейзаж, виденный мною из окна комнаты.
- Действовать придется быстро, - воскликнула Тамин Фано. – Если это клятва безмолвия, Худайшидан уже знает, что раскрыт.
— Эдейрн — Медея — Шабаш.
- И у нас всего одно имя, - напомнила Симир Марр. – Если взять Князя прямо сейчас, мы не получим остальных.
Слова на незнакомом языке, который я выучил, а потом забыл.
Подпрыгивающая быстрая походка Матолча, размах его широких плеч, улыбка-оскал… когда-то я знал этого человека.
- Мы не можем обвинять его без веских доказательств, - сверкнул глазами Бракиозор. – Сейчас это слово одного демолорда против слова другого.
Он бросил на меня косой взгляд, остановился перед тяжелой красной портьерой и, чуть поколебавшись, откинул ее в сторону, приглашая войти.
- Ты не веришь мне, Палач? – мягко спросила Лиу Тайн. – Считаешь, что я солгала?
Я сделал шаг, замер на месте и вопросительно посмотрел на него.
- Не имеет значения, верю ли я. Я не принимаю решений – я выполняю приказы. Но приказ одного демолорда равносилен приказу другого. К тому же процент Худайшидана выше твоего.
Он кивнул, как будто остался очень мною доволен. Желтые глаза загорелись.
Ларитры переглянулись. Симир Марр медленно кивнула.
— Значит, у тебя не всю память отшибло? Ты прав, Медея живет не здесь. И все же зайдем на минутку. Нам надо поговорить.
- Он прав, - сказала она. – Худайшидан заявит, что интригу плетем мы. Начнет кричать, что ларитры опять копают под гохерримов.
Я молча поднимался за ним по винтовой лестнице и внезапно подумал, что мы разговариваем не на английском языке. Но я понимал Матолча так же хорошо, как Эдейрн и Медею.
- В таком случае пусть он сделает первый ход, - предложила Тамин Фано. – Сейчас он знает, что мы знаем. И он еще не готов. Он начнет спешить – и совершит ошибку.
Ганелон?
- Пусть будет так, - согласилась Лиу Тайн. – К тому же мы не можем быть уверены, что он единственный вовлеченный демолорд. Палач, нам и дальше потребуются твои услуги.
Мы поднялись на башню и очутились в небольшой комнате с застекленными стенами. В дымном воздухе стоял резкий запах благовоний. Из жаровни, стоявшей на треножнике, шел чад. Матолч указал мне на диван у окна и сел рядом, приняв небрежную позу.
- Я буду ждать имен, - склонил голову Бракиозор.
— Меня интересует, что ты помнишь, — сказал он.
Я покачал головой.
— Почти ничего. Знаю только… что никому не могу доверять.
Худайшидан действительно был еще не готов. Заговор еще только начинал набирать обороты. Но у него не оставалось выбора – и он пошел ва-банк. Попытался нанести удар прежде, чем ему сумеют помешать. Поднять на восстание все легионы, заручиться поддержкой Гаштардарона, одним махом уничтожить Гламмгольдрига и Мазекресс, захватить Банк Душ и получить контроль над кульминатами.
— Значит, искусственные воспоминания еще сильны. Гаст Райми сказал, что со временем память к тебе вернется. Фальшивая запись на коре твоего мозга исчезнет, и ты станешь прежним.
У него не вышло почти ничего.
«Как на иконе, — подумал я. — Один сюжет на другом».
Из двадцати пяти легионов поднялись всего четыре. В остальных оказалось слишком мало преданных Худайшидану гохерримов. Даже один из уже завербованных вексиллариев в последний момент пошел на попятную.
Ганелон… нет, я все еще был Эдвардом Бондом.
Гаштардарон убил посланца Худайшидана. Рыцарь Паргорона разделял мнение насчет того, что гохерримы превыше остальных аристократов, но не собирался примыкать к заведомо обреченному перевороту. Сразу понял, что для Худайшидана он – соломина, за которую пытается схватиться утопающий.
— Любопытно, — медленно сказал Матолч, глядя мне в глаза. — Ты долгое время провел в изгнании. Хотел бы я знать, изменилось ли твое нутро? Ты всегда ненавидел меня, Ганелон. Сейчас ты тоже меня ненавидишь?
Застать врасплох Гламмгольдрига и Мазекресс не удалось. Желудок и Сердце Древнейшего сами уничтожили тех, кого к ним отправили. Худайшидан просто не успел подготовить эффективное покушение, и все провалилось, толком не начавшись.
— Нет, — сказал я. — Впрочем, не знаю. Но я тебе не верю.
Банк Душ оказался защищен лучше, чем предполагалось. Бушуки, эти смешные карлики, опутали его такими мороками, что даже демолорд потерялся в этой фантасмагории.
— На то есть причины. Помнишь ты или нет, но мы были врагами, хоть и подчинялись законам Шабаша. Останемся ли мы врагами и впредь?
— От чего это зависит? Я предпочитаю ни с кем не ссориться… особенно здесь.
И только с кульминатами отчасти получилось. Худайшидан много тысячелетий занимал должность координатора кульминационных войск. Агг, бессменный вожак демонов-колоссов, только кивнул, когда Гниющий Князь приказал трубить общий сбор.
— Ах! Что я слышу? В старые добрые времена Ганелон поступал, как ему заблагорассудится, и плевать хотел на врагов! Если ты так сильно изменился, всем нам грозит опасность.
Это могло привести к новому витку гражданских войн. Но без всего остального кульминаты оказались почти бесполезны. Эти ходячие горы подчинялись Худайшидану ровно до тех пор, пока к Аггу не прорвался Ге’Хуул. Тугодум, как и все кульминаты, Столп Паргорона долго не мог уразуметь, чего от него хотят, но в конце концов уразумел – и это стало концом переворота.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Пойми, я потерял память и живу, как во сне.
Все закончилось стоянием у Башни Душ. Восставшие гохерримы до последнего брали ее штурмом, все надеясь, что на помощь вот-вот придут другие легионы и поднявшиеся кульминаты.
Матолч вскочил с дивана и, явно волнуясь, начал мерить комнату шагами.
Они не пришли. Боясь того же самого, демолорды приказали всем вексиллариям не покидать казарм. Гохерримов не заставили сражаться с гохерримами. Бунтовщиков уничтожили ларитры, гхьетшедарии и кэ-миало. Те самые, кого они считали бесполезными в битве ничтожествами.
— Это хорошо. Если б ты остался прежним Ганелоном, мы вцепились бы друг другу в глотки. Поверь, я знаю, о чем говорю. Но если изгнание изменило тебя, мы… можем стать друзьями. Друзьями быть лучше. Медее это не понравится, Эдейрн тоже не придет в восторг, а Гаст Райми… — Он пожал плечами. — Гаст Райми стар… очень стар. В Мире Тьмы тебе нет равных, Ганелон. Вернее не будет… если ты пойдешь к Ллуру. — Он умолк и вопросительно на меня посмотрел. — Раньше ты понял бы, что я имею в виду. В душе твоей жил страх, но ты жаждал власти. Однажды ты уже посетил Кэр Ллур и посвятил себя Ллуру. Между вами установилась связь, пока еще непрочная. Но ты можешь ее укрепить… если захочешь.
Когда Худайшидана подвесили между небом и землей, вытягивая из него сердцевину, глубинную суть гохеррима, он кричал и скрежетал зубами. Лишившись брони, маски и клинка, Гниющий Князь предстал в своем истинном облике – изуродованный, наполовину съеденный Тьмой.
— Кто такой Ллур? — спросил я.
- Глупцы! – хрипел он, глядя на демолордов-гохерримов. – Вы еще пожалеете, что не присоединились! Однажды вы поймете, что вас используют! Вместе мы могли все изменить! Сделать Паргорон величайшим из миров! Но вы предали наш род – и перечеркнули будущее гохерримов!
— Молись, чтобы тебе никогда не удалось вспомнить этого имени, — сказал Матолч. — Остерегайся Медеи, когда она заговорит с тобой о Ллуре. Друг я тебе или враг, но ради моего собственного благополучия, ради благополучия Мира Тьмы, даже ради благополучия повстанцев, предупреждаю тебя: не ходи в Кэр Ллур. Не слушай просьб Медеи, не верь ее обещаниям. По крайней мере, подожди, пока к тебе не вернется память.
- Мы воины, дурак, - жалостливо сказал ему Джулдабедан. – Не может мир состоять из одних воинов. Убей ты остальных – и нам самим пришлось бы браться за то, что делают они. И мы перестали бы быть воинами.
— Кто такой Ллур? — спросил я.
Гаштардарон угрюмо молчал. Молчали и остальные гохерримы. В безмолвии они взирали, как медленно умирает один из последних первородных.
* * *
- Что ж... – уже угасая, прошептал Худайшидан. – По крайней мере... я больше не буду... свидетелем... нашего... позора...
Матолч резко отвернулся и встал ко мне спиной.
Провожая расточающуюся душу, гохерримы обнажили клинки.
— Спроси Гаста Райми. Я не знаю и не хочу знать. Ллур… это зло… он вечно алчет. И алчность его может удовлетворить лишь… лишь… — Он умолк, глубоко вздохнул, затем негромко произнес: — Одно меня смущает. Как вызвать Ллура, ты тоже забыл?
Я не ответил. Мозг мой вновь погрузился в черное море тьмы, мысль заметалась в бесконечности.
Тавантиканда собирала вещи. Сгружала в глубинный карман все мало-мальски ценное. Все, что может пригодиться на чужбине.
Ллур… Ллур?
Ее не было у Башни Душ. Она сопровождала Худайшидана, когда тот поднимал кульминатов. Но когда туда явились Ге’Хуул, Глем Божан и Кхатаркаданн, она поняла, что это конец. Что переворот закончился, толком не начавшись.
Матолч бросил в дымящуюся жаровню щепотку какого-то порошка.
Худайшидан тоже это понял. И приказал ей убираться. В битве с тремя демолордами вексилларий мало чем мог помочь.
— Ты можешь вызвать Ллура? — вкрадчиво спросил он. — Отвечай, Ганелон! Я жду!
Последнее, что увидела Тавантиканда – как Гниющий Князь обнажает меч.
Жаровня чадила все сильнее. Тьма в моей голове раскололась, открывая дверь в привычный для меня мир. Смрадный, смертельно опасный запах был хорошо мне знаком.
Но теперь все кончено. Худайшидан испускает дух, и даже отсюда слышна его агония. Тех, кто был с ним, тоже не пощадят. Уж во всяком случае не ее.
Не отрывая взгляда от Матолча, я встал, сделал два шага вперед, и ногой, обутой в сандалию, ударил по жаровне. Угли рассыпались по каменному полу. Матолч вздрогнул от неожиданности и изумленно на меня уставился.
Надо бежать – и бежать срочно.
Я схватил его за тунику и затряс с такой силой, что у него застучали зубы. Жаркая ненависть нахлынула на меня волной, забурлила в моей крови.
Но перестав быть вексилларием, она утратит счет в Банке Душ. Станет никем, обычным бродячим демоном. Нужно прихватить хоть что-то, хоть какие-то крохи, чтобы продержаться первое время. Чтобы попытаться скрыться, когда за ее головой отправится Ксаурр, или Дорче Лояр, или...
Как посмел он играть со мной в эти глупые игры?
...Звук выдвигаемого из ножен клинка.
Незнакомец, которым я стал, говорил:
Демоница медленно повернулась. Еще прежде звука она услышала ауру. Очень-очень знакомую ауру
— Оставь свои заклинания для рабов и проституток! От меня ты узнаешь лишь то, что я сочту нужным тебе сказать. Жги свои зловонные травы, где хочешь, только не в моем присутствии!
Холодную, как сияние далеких аркалов.
Челюсти, обрамленные рыжей бородой, сжались. Лицо Матолча неуловимо менялось: плоть текла, как вода, еле видимая в облаках дыма, поднимавшихся от разбросанных по полу углей. Желтые клыки блестели в сером тумане.
- Они поручили это тебе, - произнесла Тавантиканда.
Оборотень издал горлом звук…. волчье рычанье! Звериная морда угрожающе наклонилась ко мне.
- Вынимай шпагу, - велел Бракиозор.
Туман рассеялся. Иллюзия… иллюзия?.. исчезла. Матолч — самый обычный человек — расслабился и осторожно высвободился из моего захвата.
- Зачем? У меня нет шансов.
- Гохеррим умирает с оружием в руках.
— Ты… напугал меня, милорд Ганелон, — спокойно сказал он. — Впрочем, я получил ответ на свой вопрос. Мои зловонные травы, — Матолч кивнул в сторону опрокинутой жаровни, — помогли освежить тебе память.
Тавантиканда вздохнула... и сталь лязгнула о сталь. Демонические клинки столкнулись с такой силой, что высекли искры. Сами стены зашатались, и вся вилла вздрогнула, когда схватились два вексиллария.
Я резко отвернулся.
Бракиозор давно знал, что его возлюбленная состоит в тайном обществе. Не единожды он пытался ей об этом намекнуть. Если бы она передумала по собственной воле, покинула заговорщиков до начала переворота – ее бы помиловали. Почти наверняка.
— Подожди, — услышал я его голос. — Давеча я забрал у тебя одну вещь и сейчас предпочитаю ее вернуть.
Теперь и она это поняла.
Я остановился. Матолч подошел ко мне, протягивая шпагу без ножен. Я молча взял оружие из его рук и направился к закрытому портьерами входу.
На самом деле шансы победить у Тавантиканды были. Вполне приличные. Королева Танца предвосхищала любое движение противника – даже если это Палач Паргорона. Их смертельная пляска уже длится дольше, чем та роковая дуэль с Грашнатуррасом.
— Мы еще не стали врагами, Ганелон, — тихо сказал он мне вслед. — И если ты действительно мудр, то не забудешь моего предупреждения. Не ходи в Кэр Ллур.
От автора
Но все равно она чувствовала себя обреченной. Она либо погибнет, либо сгинет в трусливом изгнании. Если бы за ней послали кого-то иного, она бы могла еще предпочесть бегство, но убивать ради этого того, кто стал ей так дорог за последние годы?
Я вышел. Сжимая эфес шпаги, я торопливо спускался по винтовой лестнице. Ноги сами несли меня. Незнакомец знал, что делал. Запись на икона. Старый сюжет проявлялся как бы под действием растворителя.
Бракиозор занял слишком большое место в ее сердце. И Тавантиканда хотела взглянуть ему в глаза напоследок. Узнать, изберет ли он долг или любовь.
Старый сюжет под названием «потерянная память».
Нет, даже не так. Сможет ли хоть на мгновение любовь оказаться сильнее? Дрогнет ли его рука в последний момент или сохранит твердость?
Замок — откуда я знал, что нахожусь в замке? — напоминал лабиринт. Дважды проходил я мимо молчаливых солдат, стоявших на страже. В их глазах читал я столь знакомый мне страх, усиливающийся при моем приближении. Затем я очутился в холле с янтарным потолком, раздвинул золотистые портьеры, вошел в сводчатый зал, стены которого были обиты бледным шелком. Журчал фонтан, легкий ветерок холодил мое пылающее лицо. Впереди возвышалась арка, увитая цветами.
В начале 1985 года чилийский режиссер Мигель Литтин — числившийся в списке пяти тысяч граждан, безвозвратно высланных из страны, — нелегально прилетел в Чили на полтора месяца и отснял более семи тысяч метров пленки, запечатлевая на ней, во что превратили его родину двенадцать лет диктатуры. Изменив внешность, манеру одежды и речи, запасшись фальшивыми документами, заручившись поддержкой подпольных борцов за демократию, Литтин с тремя европейскими съемочными группами и шестью командами молодых подпольщиков заглянул во все уголки страны, включая дворец Ла-Монеда.
[1] Снятые их усилиями четырехчасовой телефильм и двухчасовой кинофильм на днях начнут демонстрироваться по всему миру.
Бракиозор думал о том же самом. Его лицо оставалось каменным, очи без зрачков светились ровно, но внутри... что происходило внутри, знал только он сам.
За аркой лежал огороженный сад, расцвеченный великолепием экзотических растений и причудливых деревьев.
Но в движениях не было ошибок. Гохеррим вел поединок безупречно. Тавантиканда оказалась крепким орешком, и ее шпага уже дважды почти коснулась кожи – но защита Бракиозора была адамантовой.
На фоне черной земли цветы сверкали, как драгоценные камни. Рубины, аметисты, изумруды — прозрачные, серебряные, молочно-белые — расстилались невиданным по красоте ковром. Деревья…
Ни шагу назад. Ни шагу в сторону. Аура гудела от напряжения. Клинок вспарывал саму реальность, и смерть плескалась на режущей кромке.
Искривленные и могучие, как дубы. Развесистые кроны, покрытые облаком зелени.
Полгода назад, когда Мигель Литтин рассказывал мне в Мадриде о работе над съемками, я понял, что за сюжетом его фильма скрывается другой, не менее увлекательный, рискующий, в отличие от первого, никогда не увидеть свет. И Литтин, согласившись на долгое, изнурительное интервью длиной в неделю, наговорил восемнадцать часов магнитофонной записи. На этой ленте запечатлен профессиональный и гражданский подвиг, который я изложу в сжатом виде в последующих десяти главах.
- Не поглощай меня, - вдруг сказала Тавантиканда. Она порхала быстрее молнии, но голос звучал ровно. – Я не хочу стать частью клинка. Дай мне гибель.
Зеленый занавес угрожающе зашевелился. Деревья ожили. Толстые сучья медленно потянулись ко мне…
Бракиозор ничего не ответил. Но его дыхание на мгновение сбилось, а потом... он вдруг закрыл глаза.
* * *
Зрение не слишком-то нужно высшему демону, но и все прочие чувства он запечатал. Ушел в глухую тьму, отдав решение мечу.
…Замерли. Вернулись на место и вновь стали неподвижны. Они… узнали меня.
Некоторые имена и данные в книге изменены ради безопасности героев, по-прежнему живущих в Чили. Однако я сохранил повествование от первого лица в том виде, в каком услышал его от Литтина, стремясь передать его собственные (местами доверительные) интонации, лишенные драматизма и исторических притязаний. Разумеется, общий стиль текста все равно мой, поскольку авторскую манеру тяжело изменить, особенно когда ужимаешь почти шестьсот страниц до ста пятидесяти. Однако исконные чилийские обороты и мнение рассказчика, не всегда совпадающее с моим, я постарался не исказить.
Всхлип издала Тавантиканда, и губы ее покривились.
Красное солнце, выделяясь на темно-синем вечернем небе, освещало этот зловещий сад.
Глупец. Какой же он глупец. Теперь ей хватит одного мгновения. Клинки гохерримов дышат собственной жизнью, но сами драться не могут. Без руки демона это оружие – просто острый кусок металла. Способны только дергаться, повторяя любимые приемы своих владельцев.
Деревья зашевелились.
Тавантиканда могла убить Бракиозора. Могла ускользнуть на Призрачную Тропу.
По характеру подачи материала эта книга представляет собой репортаж. Однако на самом деле это нечто большее — реконструкция мыслей и чувств, позволивших, выйдя за рамки изначального замысла, создать гораздо более волнующий и берущий за душу фильм, высмеивающий пагубные проявления диктаторского режима. Как сказал сам Литтин: «Этот поступок я не назвал бы самым героическим в своей жизни, скорее самым достойным». Подтверждаю. И думаю, именно в этом его величие и состоит.
Их охватило беспокойство. Ветвь изогнулась, как змея, встряхнула листьями, ударила воздух, отступила…
Но вместо этого она согласилась с его молчаливым предложением.
В том месте, где она только что была, показалась фигура бегущего человека. Он кидался из стороны в сторону, уворачиваясь от страшных ударов, которые обрушивал на него лес-страж.
Тоже закрыла глаза. Тоже ушла в глухую тьму.
И ровно три секунды длился этот бой, в котором оба желали поражения.
Человек был одет в коричневые брюки и зеленый камзол, перехваченный широким поясом, на котором висело оружие, напоминавшее пистолет. На суровом бесстрашном лице незнакомца, горевшем от возбуждения, застыло победное выражение.
Габриэль Гарсиа Маркес
Бракиозор открыл глаза, когда восторжествовал меч. Издал тот особый, ни с чем не сравнимый импульс, что испускает напившийся крови клинок.
— Эдвард! — настойчиво позвал он, стараясь говорить как можно тише. — Эдвард Бонд!
Палач Паргорона развернулся и молча покинул виллу.
Я знал его. Вернее не его, а таких, как он. Не впервой мне было смотреть, как зеленые камзолы убегают, спасаясь от моего справедливого мщения. Жаркая ненависть вновь накатила на меня волной.
За его спиной лежало обезглавленное тело.
1. Нелегал в Чили
Враг! Выскочка! Один из тех, кто осмелился состязаться в волшебстве с могущественным лордом Ганелоном!
Гнев исказил черты моего лица, кровь яростно застучала в висках. Тело мое напряглось. Ганелон стоял в привычной позе — расправив плечи, выставив грудь, высоко подняв подбородок и презрительно улыбаясь. Я услышал, как голос мой сыплет проклятьями.
Демолорды смотрели на угрюмого гохеррима. Похожая на слизистый вулкан туша издавала урчание. Гламмгольдриг, Темный Господин Паргорона, был доволен этим вексилларием.
Человек вздрогнул, отступил на шаг, посмотрел на меня, словно не веря своим глазам. Его рука потянулась к поясу.
Кроме него тут были Лиу Тайн, Бекуян, Джулдабедан и Ярлык Мазекресс. Неспособная передвигаться, Матерь Демонов прислала свою призрачную личину.
Самолет авиакомпании «Ладеко», следующий рейсом сто пятнадцать из парагвайского Асунсьона, готовился к посадке в аэропорту чилийской столицы Сантьяго с более чем часовым опозданием. Слева поблескивал семитысячник вулкана Аконкагуа, отливающий сталью в лунном свете. Зловеще накренившись на левое крыло, затем с мрачным скрежетом выправившись, самолет слишком рано коснулся колесами полосы и выдал три кенгуриных прыжка. Я, Мигель Литтин, сын Эрнана и Кристины, кинорежиссер и один из пяти тысяч чилийцев, навсегда высланных из страны, снова оказался на родине после двенадцатилетней ссылки. Однако я по-прежнему ощущал себя изгнанником, поскольку вернулся под фальшивой личиной, с фальшивым паспортом и даже с фальшивой супругой. Измененная внешность и манера одеваться сделали меня неузнаваемым (в том числе, как показало время, для родной матери).
— Ганелон? — неуверенно спросил он, пытаясь встретиться со мной взглядом. — Эдвард, неужели ты стал Ганелоном?
- С ВОССТАНИЕМ ПОКОНЧЕНО, - прогремел Гламмгольдриг. – ХУДАЙШИДАН МЕРТВ. ЕГО СЧЕТ ОСВОБОДИЛСЯ, И НУЖЕН НОВЫЙ ДЕМОЛОРД.
- Гохеррим, - добавил Джулдабедан. – Им должен стать гохеррим.
- Безусловно, - согласилась Мазекресс. – Это будет справедливо.
Ведьма в алом
Мало кто в целом мире подозревал о нашей задумке, однако одна из посвященных летела со мной в одном самолете — Елена, молодая и симпатичная активистка чилийского сопротивления, которую организация делегировала мне в качестве связной. Ей предстояло договариваться с подпольщиками, передавать явки и пароли, подыскивать места для интервью, оценивать оперативную обстановку, утрясать встречи и заботиться о нашей безопасности. В случае моего ареста, исчезновения или неявки на связь более суток она должна была публично заявить о моем пребывании в Чили и поднять международную тревогу. Не состоя в браке по документам, весь путь от Мадрида до Сантьяго через полмира и семь аэропортов мы тем не менее проделали будто законные супруги, однако на этом последнем полуторачасовом перелете решили сесть порознь и сойти на землю как незнакомцы. Паспортный контроль Елена проходила после меня, чтобы в случае опасности подать сигнал своим. Если же накладок не возникнет, мы воссоединимся и выйдем из аэропорта как чинная супружеская пара.
- Справедливо, - эхом вторил ей Бекуян.
Вместо ответа я сделал выпад шпагой, которую все еще держал в руке. Человек отпрянул, оглянулся через плечо, схватился за оружие. Я проследил за направлением его взгляда и увидел изящную фигурку девушки, которая бежала к нам, пробираясь меж деревьев. Ее черные распущенные волосы ниспадали до плеч. Уворачиваясь от хлещущих веток, она пыталась выхватить из-за пояса пистолет. Лицо ее, обращенное ко мне, было искажено ненавистью, губы кривились в страшной улыбке.
- Другой выбор сейчас был бы неразумен, - подтвердила Лиу Тайн. – К счастью, у нас уже есть безупречный кандидат.
Человек, стоявший передо мной, что-то говорил.
- Безупречный, - снова эхом повторил Бекуян. – Я не вижу изъянов.
На словах наша задача выглядит простой, однако на самом деле предприятие предстояло весьма рискованное — тайно отснять документальный фильм о жизни страны, двенадцать лет томившейся под гнетом диктатуры. Идею навеяла давняя мечта, зревшая не один год: для кинематографиста, у которого образ далекой родины уже успел раствориться в тумане ностальгии, нет лучшего способа возродить его в памяти, чем снять изнутри. Мечта стала еще более навязчивой, когда чилийское правительство начало публиковать списки получивших разрешение вернуться. Своего имени я там по-прежнему не обнаруживал. Предел отчаяния наступил, когда моя фамилия появилась в перечне пяти тысяч лиц, которым было навсегда отказано в возвращении. Поэтому когда в конце концов мне выпала возможность осуществить мечту, — почти случайно и совершенно неожиданно, — я уже больше двух лет как оставил всякую надежду воплотить ее в жизнь.
Бракиозор поднял голову. Его взгляд оставался равнодушным. Аура не изменилась.
— Эдвард, выслушай меня! — повторял он вновь и вновь. — Даже если ты стал Ганелоном, в мозгу твоем остались воспоминания Эдварда Бонда! Он был одним из нас, он верил, что мы победим! Выслушай нас, пока не поздно! Пойди к Арле, Эдвард. Она сумеет убедить тебя в нашей правоте. Даже если ты — Ганелон, позволь мне отвести тебя к Арле!
- Ты права, - задумчиво произнесла прекрасная женщина, что была сердцем Древнейшего. – У нас есть вершитель-вексилларий, но этого мало. Нам нужен вершитель-демолорд. Такой, чтобы присматривал за нами самими. Чтобы никому больше не захотелось возобновить старые усобицы.
— Ты попусту тратишь время, Эрту! — вскричала девушка. Она изо всех сил боролась с последним из деревьев, но обхватившие ее ветви не собирались отпускать свою жертву. Он что-то крикнул ей в ответ, позабыв об осторожности, и я понял, что в любую минуту на шум могут сбежаться стражники, лишив меня удовольствия убить двух лесных негодяев собственными руками. Имя Эдварда Бонда было мне незнакомо. Я жаждал мести.
- ДОЛЯ ХУДАЙШИДАНА БЫЛА ОЧЕНЬ ВЕЛИКА, - сказал Гламмгольдриг. – ОН УСТУПАЛ ТОЛЬКО НАМ С ТОБОЙ, МАТЕРЬ.
Случилось это осенью 1984 года в баскском городе Сан-Себастьяне. Я перебрался туда полгода назад, вместе с Эли и нашими тремя детьми, снимать художественный фильм, который, подобно другим своим товарищам по несчастью, лег на полку по велению продюсеров за неделю до предполагаемого начала съемок. Я оказался не у дел. Но как-то раз, ужиная во время кинофестиваля с приятелями в популярном ресторане, я снова обмолвился о своей давней мечте. Идея вызвала живой интерес не только в силу своей очевидной политической злободневности, но и как повод утереть нос «всемогущему» Пиночету. Никому тогда и в голову не пришло искать в этих фантазиях что-то большее, чем тоску изгнанника по родине. Однако уже утром, когда мы возвращались домой по сонным улицам старого города, итальянский продюсер Лучано Бальдуччи, за столом большей частью молчавший, ухватил меня за локоть и как бы невзначай отвел в сторону. «Нужный тебе человек, — сказал он, — ждет в Париже».
— Стреляй, Эрту! — вскричала девушка. — Стреляй или отойди в сторону, и я сама его убью. Я знаю Ганелона!
- И все, кто остался верен, тоже должны что-то получить, - добавил Джулдабедан. – Преданность должна вознаграждаться, иначе она слабеет.
Я посмотрел на нее и еще крепче сжал эфес шпаги. Девушка говорила правду. Она знала Ганелона. Ганелон тоже ее знал, и я смутно помнил, что у девушки были причины ненавидеть могущественного лорда. Когда-то давно я уже видел это лицо, искаженное ненавистью и отчаянием.
- Но мы не можем выдать нашему палачу слишком мало, - заметила Лиу Тайн. – Его мощь не должна вызывать сомнений.
Он не ошибся. Нужный мне человек занимал ответственный пост в чилийском сопротивлении и вынашивал проект, лишь немногим отличавшийся от моего. Единственной четырехчасовой беседы в укромном уголке «Куполя» при активном участии Бальдуччи нам обоим хватило, чтобы воплотить в жизнь выстраданный мной замысел, проработанный бессонными ночами в мельчайших подробностях.
Эрту нерешительно вытащил пистолет из кобуры. Он все еще думал о своем друге, так на меня похожем. Я торжествующе рассмеялся и рубанул шпагой, с наслаждением слушая, как клинок со свистом рассекает воздух. На руке Эрту показалась кровь. Он вновь отступил на шаг и быстро прицелился мне в голову.
Все обернулись к Бекуяну. Мастер Порядка на миг побелел, потом почернел – а потом из огромного глаза донеслось:
— Не испытывай судьбу, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Твоя ярость уляжется. Ты был Эдвардом Бондом и снова им станешь. Не заставляй меня убивать тебя, Ганелон.
- Бракиозор получит две трети счета Худайшидана. Этого будет достаточно. Из оставшегося две трети распределим между теми, кто подавлял восстание, а треть – теми гохерримами, что не присоединились к нему.
Красная пелена ненависти застлала мне глаза. Я взмахнул шпагой, заранее предвкушая, что голова его сейчас скатится с плеч, а кровь ударит фонтаном в небо.
- И нужно создать резервный счет, - добавил Джулдабедан. – Мы потеряли много гохерримов. Из числа лучших. Понадобится немало времени, чтобы легионы вернулись к нормальной численности. Будущим воинам понадобится энергия.
Первым делом предстояло переправить в Чили три съемочные группы — итальянскую, французскую и еще одну, по документам голландскую, но обитавшую на самом деле где-то в других странах Европы. Все абсолютно легальные, с официальными разрешениями, под защитой своих посольств. Итальянская группа под руководством одной журналистки будет делать вид, что снимает документальный фильм об итальянской эмиграции в Чили, делая особый упор на творчество Хоакина Тоески — архитектора, проектировавшего дворец Ла-Монеда. Французскую группу аккредитуют на съемку документальной ленты в естественно-научном жанре — о географии Чили. Третья будет рассказывать о недавних землетрясениях. Ни одна из групп не узнает о существовании двух остальных. Истинная цель съемок, равно как и фигура настоящего режиссера, останется тайной для всех участников, кроме непосредственных руководителей — профессионалов своего дела, политически подкованных и полностью сознающих, на какой риск идут. Этот этап подготовки оказался самым легким, достаточно было короткой встречи с каждой из групп. Все три, аккредитованные, с оформленными по всем правилам контрактами, к моему прибытию в Чили уже обосновались и ждали распоряжений.
Я напряг все мускулы для решительного удара!
- К счастью, прямо сейчас мы не ведем и не планируем больших войн, - улыбнулась Мазекресс. – Можно ускорить размножение разврагов и чрепокожих... а еще я могу породить новый вид боевого демона... восполним пока что убыль количеством.
Шпага ожила в моей руке. Дернулась… задрожала…
Джулдабедану ее слова не понравились. Учитель Гохерримов чуть слышно скрипнул зубами и стиснул рукоять боевого шеста с лезвиями.
Невероятно! Удар, который я собирался нанести и не нанес, обрушился на меня самого! Сила, которую я хотел обратить против своего врага, прокатилась по клинку шпаги, по моей руке, невероятной болью отдалась во всем теле. Сад покачнулся. Земля ударила меня по коленям.
- НИЧЕГО СТРАШНОГО, ДЖУЛДАБЕДАН, - насмешливо произнес Гламмгольдриг. – В СЛЕДУЮЩИХ НАБЕГАХ ВЫ САМИ КАК-НИБУДЬ ВОСПОЛНИТЕ НЕДОСТАЧУ. А МЕЖДУ НАБЕГАМИ ВОССТАНАВЛИВАЙТЕ ПОПУЛЯЦИЮ ЕСТЕСТВЕННЫМ ПУТЕМ. МЫ ВЕРИМ В ВАС.
Драма перевоплощения
Красная пелена упала с моих глаз. Я все еще оставался Ганелоном, но меня оглушило нечто более могущественное, чем простой удар.
- Согласна, - кивнула Лиу Тайн. – Не думаю, что есть необходимость вводить режим поддержки гохерримов. Жизнь сама все расставит по местам.
Я стоял на коленях, опираясь локтем на землю, чувствуя сумасшедшую боль в пальцах, державших эфес шпаги, которая сейчас валялась на траве метрах в пятнадцати от меня. Клинок шпаги тускло светился.
- Но...
Дело рук Матолча! Мне не следовало забывать, что изворотливому мерзавцу ни в чем нельзя было верить! Я затеял с ним драку в его собственных апартаментах и должен был предвидеть, что он захочет мне отомстить. Даже у Эдварда Бонда, мягкотелого дурака, хватило бы ума не принять дара из рук оборотня!
- К тому же сейчас мы обсуждаем не это. Мы обсуждаем нового демолорда. И мне кажется, мы пришли к общему решению.
Гораздо тяжелее мне далось превращение в другого человека. Внутренние перемены — это результат постоянной борьбы, в которой мы, не желая терять себя, сопротивляемся своей же тяге к новизне. Поэтому сложнее всего, как ни странно, оказалось не освоить новое, а преодолеть мое подсознательное нежелание перемен, как внешних, так и внутренних. Мне пришлось отказаться от собственного «я» и перевоплотиться в кого-то совсем другого, не вызывающего подозрений у полиции, выдворившей меня из страны, и неузнаваемого для моих собственных друзей. Около трех недель со мной возились под руководством специалиста по особо секретным операциям, приехавшего непосредственно из Чили, двое психологов и гример. Без устали сражаясь с моим инстинктивным стремлением цепляться за прежний облик и привычки, они совершили настоящее чудо.
Впрочем, сейчас мне было не до Матолча. Я смотрел в дуло пистолета, а Эрту смотрел на меня, и лицо его становилось все решительнее.
- Пришли.
— Ганелон! — прошептал он. — Колдун! — Его палец на спусковом курке побелел от напряжения.
- ПРИШЛИ.
— Подожди, Эрту! — вскричал женский голос. — Подожди! Я сама!
- Поздравляю, Бракиозор. Теперь ты один из нас.
Прежде всего борода. Недостаточно было просто сбрить ее, требовалось избавиться от всех своих с ней ассоциаций. Я начал отпускать ее еще в молодости, когда собирался снимать свой первый фильм, потом несколько раз сбривал, но ни разу не начинал съемок без нее. В ней словно воплотилась моя режиссерская ипостась. Мои дяди тоже носили бороду, это был еще один повод ею дорожить. Когда несколько лет назад в Мексике я ее все-таки сбрил, ни мои друзья, ни родные, ни я сам никак не могли привыкнуть к новому облику. Все шарахались от меня как от незнакомца, однако я упорно отказывался отпускать бороду снова, считая, что она меня старит. Сомнения разрешила Каталина, моя младшая дочь:
Я поднял голову, все еще оглушенный. Последним усилием девушка выпуталась из цепких объятий державших ее ветвей и прицелилась в меня из пистолета. Лицо ее было белым, как мел, в глазах горела неутолимая ненависть.
- Хорошо, - только и ответил Бракиозор.
— Я сама! — вновь вскричала она. — Пусть он сполна заплатит мне по счетам!
— Да, без бороды ты как будто помолодел. Зато с ней красивее.
Я был абсолютно беспомощен. Рука девушки дрожала от обуревавших ее чувств, но я знал, что даже на таком расстоянии она не промахнется.
Вернувшись домой, он достал клинок и положил перед собой. «Пламенеющий» меч чуть заметно мерцал. По рукояти бегали искры.
Много дум передумал я в эту минуту — и как Ганелон, и как Эдвард Бонд.
Клинок тревожился. Не понимал чувств своего гохеррима.
Вот почему расстаться с бородой перед отправлением в Чили значило не просто поработать помазком и бритвой. Предстоял более глубинный процесс прощания с частью себя. Бороду постепенно подстригали, наблюдая за происходящими переменами, оценивая, как разная длина отражается на моей внешности и характере, пока наконец не сбрили под ноль. Лишь несколько дней спустя я отважился посмотреться в зеркало.
Бракиозор тоже не понимал своих чувств.
Раздался свист, сильный свист, похожий на вой ветра. Деревья склонили кроны, ветви ринулись вперед с громким шипением, извиваясь и треща. Эрту выкрикнул что-то невнятное. Но мне показалось, что девушка, обуреваемая жаждой мести, ничего не видела и не слышала.
Посидев и подумав, он взбурлил в очаге паргоронское пламя. Горн вспыхнул мгновенно, наковальня раскалилась. Из пустоты полился расплавленный металл, тут же начавший принимать форму.
Вряд ли она поняла, что произошло. В момент выстрела корявый сук наклонившегося дерева ударил ее по руке. Раскаленная молния расплавила торф у моих колен. Я почувствовал запах горелой травы.
Затем прическа. Волосы у меня черные: сказываются гены матери-гречанки и отца-палестинца, наградившего меня заодно склонностью к раннему облысению. Первым делом мою шевелюру перекрасили в светло-каштановый. Потом, поэкспериментировав с прическами, решили не идти против природы. Вместо того чтобы, согласно первоначальному замыслу, скрывать залысины, их, наоборот, подчеркнули, не только зализав волосы назад, но и довершив с помощью машинки для стрижки начатое безжалостным возрастом.
Пока он застывал, Бракиозор снова обернулся к мечу. Тот много веков служил ему верой и правдой. Срубил несчетное число голов и поглотил настоящую бездну душ. Бракиозор сам сковал его, оторвав руку одному харгаллу. Они не расставались с того дня ни на минуту.