Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Каттнер Генри

Крестный путь сквозь века

ГЕНРИ КАТТНЕР

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ СКВОЗЬ ВЕКА

Пер. А. Серебрякова и А. Брусова.

Его называли Христос. Но он не был Тем, кто прошел трудный, долгий путь на Голгофу пять тысячелетий назад. Его называли Будда и Магомет, Агнец и Благословенный Господом. Его называли Князь Мира и Бессмертный.

А настоящее имя его было Тайрелл.

Иной путь проделал он нынче, взобравшись по крутой тропе к монастырю на вершине горы, и замер на миг, ослепленный ярким солнечным светом. Его белые одежды, как того требовал ритуал, были запятнаны черным.

Стоявшая рядом девушка тронула его за руку и мягко подтолкнула вперед. Он ступил в тень монастырских ворот и остановился.

Поколебавшись, он оглянулся. Дорога привела его на высокогорный луг, посреди которого стоял монастырь, и луг этот радостно сверкал нежной весенней зеленью. Где-то в глубине души он ненадолго ощутил слабую щемящую грусть, представив себе, что придется расстаться с этим сверкающим миром. Но в то же время он чувствовал, что очень скоро все снова будет прекрасно. И сияние дня отошло куда-то вдаль, став словно бы нереальным. Девушка вновь тронула его за руку, и он, покорно кивнув, двинулся вперед, испытывая неясное, но тревожное ощущение близящейся утраты, которую его утомленный разум сейчас не мог до конца осознать.

\"Я слишком стар\", - подумалось ему.

Во дворе перед ним склонились священнослужители. Их глава Монс стоял по другую сторону широкого бассейна, в котором отражалась бездонная синева неба. Тихо веял прохладный, мягкий ветерок, и по воде нет-нет да пробегала легкая рябь.

Подчиняясь старой привычке, мозг бессознательно отдал нервам знакомую команду. Тайрелл поднял руку, благословляя всех.

Его голос спокойно произнес заученные фразы:

- Да будет мир! На всей беспокойной Земле, во всех Мирах и в благословленных Господом небесах между ними - да будет мир! Силы... силы... - Его рука дрогнула - мысль ускользала. Он напряг память:

- Силы мрака беспомощны перед любовью и всеведением Господа. Я несу вам слово Господне. Это - любовь; это - понимание; это - мир.

Все молча ждали, пока он закончит. Ритуал складывался явно неудачно: Тайрелл выбрал неподходящий момент для проповеди. Но все это не имело значения, ибо он был Мессией.

Монс с другой стороны бассейна подал знак. Девушка, стоявшая подле Тайрелла, мягко положила ладони ему на плечи.

- Бессмертный, сбросишь ли ты свой запятнанный покров и вместе с ним все грехи века? - торжественно вопросил Монс.

Тайрелл взглянул на него ничего не выражающим взглядом.

- Осчастливишь ли ты Миры еще одним столетием своего священного присутствия?

Тайреллу смутно припомнились какие-то слова.

- Я удаляюсь с миром, я возвращаюсь с миром, - пробормотал он.

Девушка осторожно освободила его от мантии, затем, преклонив колени, сняла с него сандалии. Обнаженный, он стоял на краю бассейна.

Он выглядел как двадцатилетний юноша. А ему было две тысячи лет.

Какое-то внутреннее беспокойство вдруг овладело им. Монс требовательно поднял руку, но Тайрелл растерянно оглядывался по сторонам, пока не наткнулся на внимательный взгляд серых глаз девушки.

- Нерина? - неуверенно проговорил он.

- Иди в бассейн, - прошептала она, - переплыви его.

Он протянул руку и коснулся руки девушки. Она ощутила исходившую от него волну той удивительной кротости, что составляла его неодолимую силу. Она крепко сжала его руку, пытаясь проникнуть сквозь туман в его сознании, дать ему понять, что все опять будет хорошо, что она будет ждать его воскрешения, как ждала уже трижды за последние три столетия.

Девушка была много моложе Тайрелла, но она тоже была бессмертной.

Внезапно туман, застилавший его синие глаза, рассеялся.

- Жди меня, Нерина, - сказал он. Затем, с возвратившейся к нему прежней ловкостью, прыгнул в воду изящным, отточенным движением.

Она смотрела, как он спокойно и уверенно переплывает бассейн. На его теле не было ни малейшего изъяна; с течением столетий оно оставалось неизменно совершенным. Лишь мысль становилась менее гибкой, глубже зарываясь в железные колеи времени и утрачивая связь с настоящим, так что в памяти постепенно возникали новые и новые пробелы. Дольше всего сохранялись самые ранние знания, полученные в далеком прошлом; движения и навыки, ставшие автоматическими, утрачивались последними.

Девушку вдруг пронзило ощущение собственного тела, молодого, сильного и прекрасного, которое будет таким вечно. Что же до ее разума... - и на этот вопрос существовал ответ, и она была уверена, что получит его.

\"Я удостоилась величайшего счастья, - подумала она. - Из всех женщин во всех Мирах именно я - Невеста Тайрелла и единственный человек, кроме него, когда-либо рожденный Бессмертным\".

С любовью и благоговением следила она за тем, как он плыл. А возле ее ног лежала сброшенная им мантия, и пятна на ней напоминали о грехах прошедшего века.

А ведь все это уже было, и, казалось, совсем недавно. Она могла совершенно отчетливо припомнить, как в прошлый раз следила за Тайреллом, переплывавшим бассейн. А перед этим то же самое было в позапрошлый раз - самый первый. Для нее, не для Тайрелла.

Он вышел из воды и остановился в нерешительности. Она ощутила болезненный укол при виде происшедшей с ним перемены - от уверенного спокойствия до смущенной растерянности. Однако Монс был наготове. Взяв Мессию за руку, он подвел его к двери в высокой монастырской стене, и они скрылись. Ей показалось, что Тайрелл, обернувшись, бросил на нее взгляд, в котором сочетались нежность и на редкость полный абсолютный покой, что было присуще только ему.

Священнослужитель поднял запятнанную мантию и унес прочь. Теперь она будет дочиста отстирана и помещена на алтарь сферическое святилище, которому придана форма Мира-прародителя. И складки мантии, ослепительно белые, как прежде, будут мягко осенять Землю.

Она будет дочиста отстирана, точно так же, как разум Тайрелла будет дочиста отстиран, отмыт от грязной накипи, оставленной в его памяти прошедшим веком.

Священнослужители один за другим покидали двор. Девушка бросила взгляд назад, за отворенные ворота, на пронзительно прекрасную зелень горного луга, на весеннюю траву, жадно тянущуюся к солнцу после зимнего снега. \"Бессмертна, - сказала она себе, высоко подняв руки и чувствуя, как вечная кровь, волшебная кровь богов, полнозвучно поет в ее теле. - Тайреллу одному выпало страдать. Мне же ничем не нужно платить за это чудо\".

Двадцать столетий.

И самое первое из них, должно быть, было поистине ужасным.

Она отвела мысленный взор от туманных глубин истории, ставших ныне легендой, видя перед собой лишь смутный образ Белого Христа, спокойно шествующего сквозь этот хаос неистовствующего зла, в то время когда покрытую мраком Землю обагряли лишь ненависть и страдание. Рагнарек, Армагеддон, Час антихриста - все это было две тысячи лет назад!

Бичуемый, непоколебимый, проповедующий слово любви и мира. Белый Мессия прошел как луч света по этой сошедшей в ад Земле.

И он уцелел, а силы зла уничтожили себя сами. И тогда Миры обрели покой, и это произошло так давно, что Час антихриста стерся из памяти людской, превратившись в полузабытую легенду.

Стерся даже из памяти самого Тайрелла. Она была этому рада, ибо воспоминания о тех днях ужасны.

Она холодела от одной мысли о всех муках, которые он вытерпел.

Но сегодня был День Мессии, и Нерина, во все времена единственная, кроме него, рожденная бессмертной, с благоговением и любовью смотрела на закрытую дверь, за которой скрылся Тайрелл.

Она посмотрела вниз, на голубую воду бассейна. Свежий ветерок рябил ее поверхность; легкое облачко набежало на солнце, приглушив сияние дня.

Пройдет еще семьдесят лет, прежде чем сама она переплывет этот бассейн. И когда она свершит это и пробудится, ее будет ждать взгляд синих глаз Тайрелла, и его рука, легко лежащая поверх ее руки, призовет разделить с ним юность весны, которая была для них вечным уделом.

Тайрелл покоился на ложе. Ее серые глаза ожидающе глядели на него, ее рука касалась его руки, но он все не просыпался.

Она с тревогой взглянула на Монса.

Тот успокаивающе кивнул.

Наконец рука ее ощутила легкое подрагивание.

Его веки затрепетали и медленно приподнялись. Глубокое, уверенное спокойствие по-прежнему царило и в его синих глазах, так много видевших ранее, и в его сознании, которому пришлось так много забыть. Тайрелл мгновение смотрел на нее, затем улыбнулся.

С дрожью в голосе Нерина проговорила:

- Каждый раз я боюсь, что ты забудешь меня.

- Мы всегда возвращаем ему память о тебе, Благословенная Господом. И будем делать это и впредь, - успокоил ее Монс. Он склонился над Тайреллом.

- О, Бессмертный, полностью ли ты пробудился?

- Да, - внятно ответил Тайрелл и, рывком приподнявшись и сбросив ноги с ложа, резким и уверенным движением встал прямо. Оглядевшись, он заметил приготовленное ему новое белоснежное одеяние и облачился в него. Ни Монс, ни Нерина не могли заметить теперь в его действиях ни малейшего признака колебаний или растерянности. Разум в этом вечном теле вновь был молодым, ясным и уверенным в себе.

Монс преклонил колени, Нерина последовала его примеру. Священнослужитель негромко проговорил:

- Возблагодарим Господа за то, что он дал свершиться новому Воплощению. Да пребудет мир в этом периоде и во всех последующих за ним.

Тайрелл поднял Нерину с колен. Затем наклонился и с силой заставил подняться Монса.

- Монс, Монс, - промолвил он с укоризной. - С каждым столетием люди все больше относятся ко мне как к богу и все меньше - как к человеку. Всего несколько столетий назад (ты мог бы видеть это, если бы жил тогда) они уже молились при моем пробуждении, но еще не преклоняли колен. Я - человек, Монс. Не забывай об этом.

- Ты принес мир всем народам, - ответил ему Монс.

- Тогда в награду за это, может быть, мне хотя бы дадут поесть?

Монс поклонился и вышел, Тайрелл мгновенно обернулся к Нерине. Сильные и нежные руки крепко обняли ее.

- Если бы я когда-нибудь не проснулся, - сказал он, - самым трудным для тебя было бы расстаться с моим телом. Я ведь даже не представлял себе, насколько был одинок, пока не встретил еще одно бессмертное существо.

- В нашем распоряжении - неделя здесь, в монастыре, сказала она. - Целая неделя уединения перед тем, как отправиться в мир. Больше всего на свете я люблю бывать здесь вместе с тобой.

- Подожди немного, - отозвался он. - Еще несколько столетий, и ты утратишь это чувство благоговения. Я надеюсь, что так и произойдет. Ведь любовь гораздо лучше - а кого же мне еще любить в этом мире?

Она представила себе длинную череду столетий одиночества, пережитых им, и все ее тело сжалось от любви и сострадания.

Поцеловав его, она отстранилась и задумчиво оглядела его, как бы оценивая.

- Ты снова изменился, - сказала она. - Это по-прежнему ты, но...

- Но что?

- Ты стал как-то нежнее.

Тайрелл рассмеялся.

- Каждый раз они промывают мне мозг и вкладывают в память новый набор знаний. О, большинство из них - все те же, но их совокупность несколько отличается. Так бывает всегда. Сейчас жизнь стала более мирной, чем столетие назад, вот и мой разум приспосабливается к новой эпохе. Иначе я постепенно превратился бы в ходячий анахронизм. - Он слегка нахмурился: - Кто это?

Она коротко взглянула на дверь.

- Монс? Нет. Здесь нет никого.

- Правда? Ну, ладно... Да, так у нас будет неделя уединения. Время, чтобы осмыслить и придать законченный вид моей скроенной заново личности. А прошлое... - он запнулся.

- Как бы мне хотелось родиться раньше, - мечтательно сказала она. - Я могла бы быть тогда вместе с тобой.

- Нет, нет, - быстро перебил он. - По крайней мере, не в самом далеком прошлом.

- Это было так страшно?

Он вздрогнул.

- Не знаю, насколько точны сейчас мои воспоминания. И я рад, что они ограниченны, что не все сохранилось в памяти. Но и того, что есть, - достаточно. Легенды говорят правду. Лицо его омрачилось. - Большие войны... словно разверзлась преисподняя. И ад был всемогущ! Антихрист являлся при свете дня, и люди страшились всякого, кто возвышался над ними... Его отрешенный взгляд устремился куда-то вверх, как бы проникая сквозь блеклый низкий потолок. - Люди превратились в зверей. В дьяволов. Я говорил им о мире, а они пытались убить меня. И я должен был пройти сквозь это. Милостью Господа я бессмертен. И все же они могли убить меня, ибо я уязвим для оружия.

Он испустил долгий глубокий вздох.

- Одного бессмертия было недостаточно. Лишь Божий промысел уберег меня от гибели, так что я смог продолжить свою миссию и проповедовать мир до тех пор, пока мало-помалу эти ущербные твари не вспомнили о своих душах и не выбрались из преисподней к свету.

Никогда еще Нерина не слышала от него таких речей.

Она нежно коснулась его руки.

Его взгляд, словно бы вернувшись издалека, обратился на нее.

- С этим покончено, - твердо произнес он. - Прошлое мертво. У нас есть наше сегодня.

Где-то вдали священнослужители запели радостный благодарственный гимн.

На следующий день, увидев его в конце коридора склонившимся над чем-то бесформенным и темным, она поспешила к нему. Он стоял, нагнувшись над телом священнослужителя, и, когда Нерина окликнула его, вздрогнул и выпрямился. Мертвенно бледное лицо его было полно смятения.

Она взглянула вниз и побелела от ужаса.

Священнослужитель был мертв. На горле его виднелись синие отметины, шея была сломана, а голова чудовищно вывернута.

Тайрелл сделал движение, пытаясь загородить тело от ее взгляда.

- П-п-приведи Монса, - произнес он, заикаясь и с такой неуверенностью в голосе, словно приближался к концу очередной своей сотни лет. - Скорей. Это... приведи его.

Пришел Монс и, взглянув на тело, замер, не в силах вымолвить ни слова. Наконец он почувствовал пристальный взгляд Тайрелла.

- Сколько столетий прошло, Мессия? - спросил он дрожащим голосом.

- С тех пор как здесь совершалось насилие? - в ответ спросил Тайрелл. - Восемь веков или более того. Никто, Монс, слышишь, никто не способен на такое, - страстно добавил он.

- Да, - безжизненно сказал Монс. - Насилия больше не существует. Оно было генетически устранено в процессе развития человечества. - Внезапно он рухнул на колени.

- О, Мессия, принеси нам снова мир! Дракон восстал из прошлого!

Тайрелл выпрямился; его фигура в белой мантии олицетворяла глубочайшее смирение. Он возвел глаза к небу и начал молиться.

Нерина преклонила колени. Сила горячей молитвы Тайрелла постепенно вытесняла кошмар из ее сознания.

Его тихий голос разносился по монастырю и возвращался трепещущими отзвуками, словно отразившись от ясного, голубого и такого далекого неба. Никто не ведал, чьи смертоносные руки сомкнулись на горле священнослужителя. Никто, ни одно человеческое существо давно уже не могло совершить убийства. Как сказал Монс, сама способность ненавидеть, разрушать была устранена из человеческой психики в процессе совершенствования всей человеческой расы.

Голос не проникал за пределы монастыря. Эта борьба должна была вершиться здесь втайне, и ни малейший намек на нее не должен был просочиться наружу, чтобы не разрушить долгий мир, царящий во Вселенной.

Ни одно человеческое существо...

Но пополз шепоток: вновь возродился антихрист.

И они бросились к Тайреллу, к Мессии, за поддержкой и утешением.

- Мир, - говорил он, - мир! Со смирением встречайте зло, в молитве склоняйте головы ваши, вспоминайте любовь, что спасла человека, когда ад обрушился на Вселенную две тысячи лет назад.

Ночью, подле Нерины, он вдруг застонал во сне и начал отбиваться от невидимого врага.

- Дьявол, - закричал он и проснулся, дрожа с головы до ног.

С горделивым смирением Нерина удерживала и успокаивала его, пока он не заснул снова.

Не прошло и нескольких дней, как совершилось новое страшное преступление: один из священнослужителей был зверски зарезан острым ножом. Нерина с Монсом поспешили в келью Тайрелла, чтобы поведать ему об этом. Отворив дверь, они увидели его сидящим за невысоким столом лицом к ним. Он истово молился, глядя как завороженный на окровавленный нож, лежавший на столе перед ним.

- Тайрелл, - начала было она, как вдруг у Монса вырвался судорожный вздох, и, резко повернувшись, он решительно вытолкнул ее обратно за порог.

- Жди! - приказал он горячо и требовательно. - Жди меня здесь!

И, прежде чем она смогла выговорить хоть слово, он уже захлопнул за собой дверь, и Нерина услышала, как лязгнул задвигаемый засов.

Она простояла так, без единой мысли в голове, довольно долго. Наконец Монс вышел и тихо притворил за собой дверь. Он внимательно посмотрел на нее.

- Все в порядке, - сказал он. - Однако... ты должна сейчас меня выслушать. - Он немного помолчал.

Через некоторое время он заговорил:

- Благословенная Господом... - У него снова вырвался такой же сдавленный вздох. - Нерина, я... - Он как-то неестественно засмеялся. - Странно. Я не могу говорить с тобой, не назвав тебя по имени, Нерина.

- Что случилось? Пусти меня к Тайреллу!

- Нет, нет. С ним будет все в порядке. Нерина, он... болен.

Она прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями, слушая вначале неуверенный, но постепенно окрепший голос Монса:

- Эти убийства... Их совершает Тайрелл,

- Ты лжешь! - закричала она. - Это ложь!

- Раскрой пошире глаза, - резко ответил Монс, - и прислушайся к моим словам. Тайрелл - человек. Величайший человек, замечательный человек, но - не бог. Он бессмертен. Если он случайно не погибнет, то будет жить вечно, как и ты. Он уже прожил более двадцати столетий.

- Зачем ты говоришь это мне? Я сама знаю!

Монс продолжал:

- Ты должна понять и должна помочь. Бессмертие - лишь случайное отклонение от нормы в генной структуре. Мутация. Раз в тысячу лет, может быть, в десять тысяч, рождается бессмертный человек. Его тело самообновляется, он не старится. Не старится и его мозг. Однако его сознание, его разум подвержены старению.

- Но Тайрелл ведь переплыл бассейн возрождения всего три дня назад - воскликнула она с отчаянием в голосе. - Еще целое столетие должно пройти, прежде чем его разум постареет. Он... он не умирает?

- Нет, нет, он жив. А бассейн возрождения, Нерина, всего лишь символ. И ты это знаешь.

- Да. Действительное обновление наступает позже, когда вы помещаете нас в эту машину. Я помню.

- Машина... - как эхо, повторил Монс. - Если бы мы не пользовались ею каждое столетие, и ты и Тайрелл уже давно стали бы дряхлыми и беспомощными. Разум не бессмертен, Нерина. В конце концов ему оказывается не под силу нести груз знаний, опыта, привычек. Он теряет гибкость, ясность мышления, его сковывает старческая немощь. Машина очищает разум, Нерина, точно так же, как мы очищаем память компьютера от заложенной в ней информации. Затем мы частично возвращаем память; не все, но лишь необходимые воспоминания вкладываем мы в чистый, ясный разум, так что он может развиваться и усваивать новое еще в течение одной сотни лет.

- Но я знаю все это...

- Новые воспоминания формируют новую личность, Нерина.

- Новую? Но ведь Тайрелл остается прежним.

- Не совсем. Каждое столетие он чуть-чуть изменяется, по мере того как жизнь становится лучше, а народы - счастливее. С каждым веком новый разум, обновленная личность Тайрелла отличаются от предыдущих, более соответствуя духу грядущего столетия, нежели прошедшего. Твой разум возрождался трижды, Нерина. И сейчас ты уже не та, что была вначале. Но тебе не дано помнить об этом. Полных воспоминаний о прежнем у тебя нет.

- Но... но что...

- Не знаю, - устало ответил Монс. - Я говорил с Тайреллом. Думаю, случилось вот что. Каждое столетие, когда разум Тайрелла очищался, - стиралась вся память - он становился совершенно пустым, и мы создавали на этой основе нового Тайрелла. Слегка измененного. Каждый раз лишь самую малость. Но более чем двадцать раз подряд?.. Его сознание двадцать веков назад должно было очень сильно отличаться от нынешнего. И...

- Насколько отличаться?

- Увы, не знаю. Мы предполагали, что при полном стирании памяти личность полностью исчезает. Теперь мне кажется, что она не исчезала, а как бы хоронилась на дне его души. Задавленная, загнанная в такие глубины подсознания, что никак не могла проявиться внешне. И, естественно, он сам не сознавал этого. Но ведь это происходило век за веком. Более двадцати личностей Тайрелла погребены в его душе, некий многоликий дух, который уже не может долее находиться в состоянии равновесия и покоя. И вот он восстал из могил, поднялся из глубин его памяти.

- Белый Христос никогда не был убийцей!

- Конечно, нет. В самом деле, даже первая его личность, двадцать с лишним столетий назад, должна была являть собой верх величия и доброты, чтобы нести мир народам в тот страшный век антихриста. Но иногда, при погребении личности в глубине подсознания, наверное, могли произойти какие-то изменения. Эти похороненные личности, или хотя бы некоторые из них, могли измениться в худшую сторону по сравнению с тем, какими они были вначале. И вот теперь они вырвались на свободу.

Нерина повернулась к двери.

- Нам необходимо действовать наверняка, - говорил Монс, Но мы в силах спасти Мессию. Мы можем очистить его мозг полностью, подвергнуть его глубокому, очень глубокому зондированию, искоренить самый дух зла. Мы можем спасти его и снова сделать его личность цельной. И начать нужно немедленно. Молись за него, Нерина.

Он задержал на ней беспокойный взгляд, затем круто повернулся и быстро зашагал по коридору. Неподвижная, без проблеска мысли в голове, Нерина ждала. Спустя некоторое время она услышала слабый звук. В одном конце коридора неподвижно встали двое священнослужителей, в другом конце - еще двое.

Нерина открыла дверь и вошла к Тайреллу.

Первое, что ей бросилось в глаза, был окровавленный нож на столе. Затем она увидела темный силуэт у окна, на фоне слепящего голубого неба.

- Тайрелл, - неуверенно окликнула она.

Он обернулся.

- Нерина. О, Нерина!

Его голос был по-прежнему нежен, и в спокойствии его ощущалась та же скрытая сила. Она бросилась в его объятия.

- Я молился, - проговорил он, кладя голову ей на плечо. Монс рассказал мне... Я молился... Что я наделал?

- Ты - Мессия, - ответила она твердо. - Ты спас мир от зла и антихриста. Ты совершил это.

- Но кроме этого? Дьявол в моем сознании! Семя, проросшее там, скрытое от света Господня, - во что оно выросло? Говорят, я убил!

После долгой паузы она прошептала:

- Ты действительно сделал это?

- Нет, - ответил он с непоколебимой уверенностью. - Как я мог? Я, который жил любовью более двух тысяч лет, я не мог причинить вред живому существу.

- Я знала это, - сказала она. - Ты - Белый Христос.

- Белый Христос, - тихо повторил он. - Я не хотел этого имени. Я всего лишь человек, Нерина. И никогда не был чем-то большим. Но... что-то ведь спасло меня, что-то сохранило мне жизнь в Час антихриста. Это был Бог, Это была Его рука. Боже... помоги мне сейчас!

Она крепко прижимала его к себе, глядя куда-то поверх него, сквозь окно за его спиной, сквозь яркое небо, зеленый луг, высокие горы, вершины которых кутались в облака. Бог находился здесь, ибо он был везде, за этой синевой, во всех Мирах и в пространствах между ними, и Бог значил мир и любовь.

- Он поможет тебе, - убежденно произнесла она. - Он шел рядом с тобой две тысячи лет назад. И он не покинул тебя.

- Да, - прошептал Тайрелл. - Монс наверняка ошибся. Как все это было... Я помню. Люди как звери. Небо в огне. Всюду кровь... всюду кровь. Больше сотни лет лилась кровь из человеко-зверей, когда они бились друг с другом.

Она вдруг ощутила, как он весь напрягся и задрожал.

Подняв голову, он заглянул ей в глаза.

\"Лед и пламень, - подумала она, - голубые лед и пламень\".

- Большие войны, - пробормотал он хриплым напряженным голосом и прикрыл глаза ладонью.

- Христос! - вырвалось из его сжатого горла. - Боже, Боже...

- Тайрелл! - пронзительно вскрикнула она.

- Назад, - прохрипел он, и Нерина молча отступила. Но он обращался не к ней. - Назад, дьявол! - Он обхватил свою голову и, стискивая ее в ладонях, склонялся перед ней все ниже и ниже, пока не согнулся пополам.

- Тайрелл, - закричала она, - Мессия! Ведь ты - Белый Христос...

Согбенное тело резко распрямилось, и она увидела искаженное до неузнаваемости лицо. Лицо, внушавшее ей глубокий ужас и отвращение.

Тайрелл постоял так, глядя на нее, затем отвесил пугающе преувеличенный, шутовской поклон.

Она попятилась и наткнулась на край стола. Протянув руку назад, Нерина нащупала лезвие ножа, покрытое толстым слоем засохшей крови. И это тоже было частью кошмара. Она пыталась дотянуться до рукоятки ножа, понимая, что эта сталь может принести ей смерть, и мысленно представила, как кончик блестящего стального лезвия вонзается ей в грудь.

И тут она услышала его голос, захлебывающийся от смеха.

- Он острый? - спрашивал ее Тайрелл. - Он все еще острый, любовь моя? Или я затупил его о священника? Ты попробуешь его на мне? Ты попытаешься? Другие женщины пытались! - его душил хриплый смех.

- Мессия, - простонала она.

- Мессия! - ухмыльнулся он. - Белый Христос! Князь Мира! Несущий слово любзи, шествующий невредимым сквозь самые кровавые из войн, что когда-либо обращали мир в прах... о, да, это легенда, любовь моя, уже более двадцати веков. И в то же время это ложь. Они забыли. Они все забыли, что происходило тогда!

Она стояла совершенно обессиленная и лишь качала головой в беспомощном отрицании.

- Да, - говорил он, - тебя ведь еще не было на свете. Никого из вас не было, кроме меня, Тайрелла. Это была бойня! Но я выжил. Только отнюдь не благодаря проповеди мира. Знаешь ли ты, что случилось с теми, кто проповедовал мир? Они все мертвы - а вот я не умер, Я выжил, но не проповеди спасли меня.

Он затрясся от хохота,

- Тайрелл - мясник! - крикнул он. - Я был самым кровавым из всех. Чувство страха - вот что было понятно всем. Хотя зверей в людском обличье запутать было нелегко. Но меня они боялись.

Он поднял руки со скрюченными пальцами, его мышцы напряглись в экстазе жутких воспоминаний.

- Красный Христос, - продолжал он, - так меня могли называть. Но не называли. Даже после того, как я продемонстрировал то, что требовалось для этого. Тогда у них было для меня другое имя. Они знали, как меня называть. А теперь... - он зловеще усмехнулся, глядя на нее. - Теперь, когда вселенная пребывает в мире и покое, мне поклоняются, как Мессии. Что остается делать Тайреллу-мяснику сегодня?

Его отвратительный, самодовольный смех стал глуше.

Он сделал три шага и обхватил ее руками. Ее тело содрогнулось от объятия этого воплощенного зла.

Внезапно она каким-то странным образом почувствовала, что зло оставило его. Напряженные руки задрожали, отстранились, затем вновь сжали ее с неистовой нежностью, глаза его склонились, и теплые слезы закапали из его глаз.

Некоторое время он не мог проронить ни слова. Застывшая, как камень, Нерина обнимала его.

Позднее она обнаружила себя сидящей на ложе, он стоял перед ней на коленях, уткнувшись лицом ей в подол.

Он давился словами, многие из которых она не могла разобрать.

- Помню.. я помню.. старые воспоминания - я не могу вынести этого! Я не могу смотреть назад... или вперед... у них... у них было для меня имя. Теперь я помню.

Она положила ладонь ему на голову. Его волосы слиплись от холодного пота.

- Они звали меня антихристом!

Он поднял лицо кверху и взглянул на нее.

- Помоги мне! - закричал он с мукой в голосе. - Помоги мне, помоги мне!

Затем голова его вновь склонилась. Сжав кулаками виски, он что-то беззвучно шептал.

Она вспомнила о том, что зажато у нее в правой руке, и, подняв нож, опустила его вниз со всей силой, на какую была способна, чтобы оказать ему ту последнюю помощь, в которой он нуждался.

Нерина стояла у окна, повернувшись спиной к келье и к лежащему в ней умершему бессмертному.

Она ждала, когда вернется священнослужитель Монс. Он должен был знать, что делать дальше. Вероятно, тайну следовало каким-то образом сохранить.

Они не причинят ей вреда. Она была уверена в этом. Атмосфера почитания, окружавшая Тайрелла, распространялась и на нее. Она будет по-прежнему жить, теперь единственная бессмертная, рожденная в эпоху мира, будет жить вечно и одиноко в осененной миром Вселенной. Быть может, однажды когда-нибудь родится еще один бессмертный, но сейчас она не могла об этом думать. В мыслях у нее были только Тайрелл и ее одиночество.

Она поглядела в окно на сверкающий голубизной и зеленью ясный Божий день, дочиста отмытый теперь от последнего багрового пятна, оставленного кровавым человеческим прошлым. Она знала, что Тайрелл обрадовался бы, если бы смог увидеть эту ясность и чистоту, которая может теперь существовать вечно.

Она будет видеть это всегда. Она была частью этого, в отличие от Тайрелла. И даже в самом одиночестве, которое она уже ощущала, непостижимым образом крылось и чувство возмещения. Она была посвящена грядущим столетиям человека.

Она переступила через свою любовь и горе. Вдалеке слышалось торжественное пение священнослужителей, и это было частью той благодати, что наконец снизошла на Вселенную после долгого и кровавого пути к новой Голгофе. Но это была последняя Голгофа, и теперь она, Нерина, будет идти по жизни спокойно и уверенно, осененная благословением Господа.

Бессмертная.

Она подняла голову и твердо взглянула в небеса. Она могла спокойно смотреть в будущее. Прошлое было забыто. И для нее это прошлое не было ни кровавым наследием, ни той разъедающей душу мерзостью, что могла невидимо делать свое черное дело в мрачной пучине подсознания, пока из чудовищного семени не вырастет монстр, готовый разрушить Божий мир и Любовь.

Внезапно она вспомнила о совершенном ею убийстве. Ее рука снова задрожала в неистовом порыве; и снова она ощутила кровь, брызнувшую на пальцы.

Вскоре ей все же удалось отгородить свои мысли от этих воспоминаний. Но, устремив свой взгляд в небесный свод, она удерживала закрытыми врата своего сознания с таким напряжением, словно их непрочные запоры уже трещали под натиском темных сил.