— Да.

— Постараюсь написать сегодня вечером, а завтра, перед поездкой в Хитбери-парк, доставлю в редакцию. Идет?

— Он в комнате?

— Ладно, что делать... — проворчал он. — А ты не пострадал в этой последней аварии?

— Под кроватью.

По тону, каким это было сказано, я понял, что утвердительный ответ крайне нежелателен.

— Тебе больше нельзя там появляться. Прямо сейчас мы уедем, и я поселю тебя в гостинице. Дай мне ключ от комнаты.

— Отделался синяками, — ответил я и услышал в ответ какое-то нечленораздельное хмыканье.

— Зачем?

— Постарайся написать получше, — сказал он. — Сорви с них покровы!

— Я сложу твои вещи в чемодан и вернусь. А паспорт у тебя с тобой?

Я поспешил положить трубку, пока он не сорвал покровы с моего несчастного котелка. Тот по-прежнему гудел от нещадной боли. Место, на котором Росс демонстрировал свое мастерство, тоже горело и ныло от боли. Лежать в постели было неудобно. Мрачное утро не кончалось.

— Да, в сумочке.

Пришли какие-то люди и спросили, кто я такой. И кто те двое, что были со мной в машине и утонули. Знаю ли я их адрес?

— Отлично. Завтра ты отправишься в другой город.

— Нет, не знаю.

— И куда?

— А как произошел несчастный случай?

— Пока не знаю. Подумаем и обсудим.

— Шофер потерял сознание, — ответил я.

— Опять скитаться? Искать работу? А как же объявление?

Пришел сержант полиции с блокнотом и записал то немногое, что я мог сообщить ему.

— К чёрту всё! Жизнь дороже. Как звать того армянина, у которого ты жила? На всякий случай мне нужны его фамилия и адрес.

— Я не слишком хорошо знал Вьерстерода. Так, просто случайный знакомый... Предложил довезти меня до больницы, где в настоящее время находится моя жена. Шофер потерял сознание, и машина съехала с дороги. Все случилось невероятно быстро... Я помню все довольно смутно, потому что перед тем выпил лишку. Когда машина стала тонуть, Вьерстерод протянул мне какой-то предмет, чтобы я пробил стекло и выбрался. Как ужасно, что и он, и шофер погибли! Парень, который вытащил их, заслужил медаль.

— Когда вернёшься, тогда всё и расскажу. — Она улыбнулась и спросила игриво: — А зачем мне нужна другая гостиница? Разве я не могу переночевать у тебя?

Сержант сказал, что меня еще вызовут для расследования, и удалился.

Клим от неожиданности заморгал. Сердце у него забилось, пытаясь вырваться наружу, словно синица, зажатая в кулаке, и он спросил несмело:

В полдень появился врач, осмотрел меня, сочувственно покачал головой при виде моих болячек, заметив при этом, что просто поразительно, сколько синяков можно заработать, перекувырнувшись в автомобиле пару раз. Я мрачно согласился с ним и попросил отпустить меня домой.

— Ты серьёзно?

— Почему бы нет? — сказал он. — Идите, раз так не терпится.

— Ах, какой наивный мальчишечка… Конечно!

Как во сне я натянул плохо отглаженные рубашку и брюки и с небритым лицом, нечесаными волосами и развязанным галстуком спустился вниз, в вестибюль. Там я попросил привратника вызвать такси и быстро доехал на нем до Уэлбек-стрит. Кто-то подобрал «падающую башню» и водрузил ее на место, целую и невредимую, без единой царапины. Чего нельзя было сказать о «Роллсе». И обо мне.

Ардашев достал из бумажника новенькую сотенную, хрустевшую, как снег в лютый мороз, и, положив на стол, сказал:

Тонио внимательно посмотрел на меня, придвинул кресло и подал снадобье в стеклянном стаканчике.

— Это тебе.

— Из чего делается эта штука? — проглотив лекарство, осведомился я.

— Зачем?

— Смесь опиума и шерри-бренди.

— Бери и не спорь.

— Здесь мои жалованья за полгода. Мне не нужно так много!

— Нет, правда?

— Убери в сумочку, а то на нас уже обращают внимание.

Он кивнул:

София повиновалась.

— Опиум и шерри-бренди. Весьма действенное средство. Интересно, как часто вы намереваетесь забегать ко мне с целью его отведать?

— Перво-наперво я возьму тебе извозчика, — продолжил Клим, — и ты поедешь в «Гранд-отель». Жди меня вестибуле и никуда не выходи. Портье скажешь, что ты моя сестра. Закажи себе чего-нибудь, чтобы они к тебе не приставали. Дай ему рубль, чтобы не задавал глупых вопросов. Я скоро вернусь. Не переживай.

— Сегодня в последний раз.

— Я всё понимаю, но зачем мне сто рублей?

Ему не терпелось узнать, что произошло вчера вечером, и я подробно рассказал все, опустив лишь одну деталь: то, что я сам вывел шофера из строя. Однако он был далеко не дурак. Понимающе улыбнулся, принес из спальни мой пиджак и заявил, что твердо намерен доставить меня и фургон до дома, поскольку Элизабет я нужен в здравии, а не в виде лепешки, распластанной на фонарном столбе, чего просто чудом удалось избежать нынче ночью. Я не стал спорить — не было сил. Он поставил фургон в гараж и пошел на улицу ловить такси, а я медленно поднялся в квартиру.

— Это на всякий случай. Так мне будет спокойней.

В комнате стояла удушающая жара. Вчера я забыл выключить обогреватели, миссис Вудворд, видимо, тоже не догадалась это сделать. На столе лежала записка: «Что случилось? Молоко поставила в холодильник. Ужасно волнуюсь. Миссис В.».

Она пожала плечами:

Я взглянул на кровать: ничего, кроме простыней. Вспомнил, что отнес все одеяла и подушки в фургон. Спускаться за ними не хотелось. Снял розовые одеяла с постели Элизабет. Одно расстелил на диване, лег на него, не раздеваясь, другое натянул сверху, осторожно опустил голову на мягкую прохладную подушку. Какое блаженство!

Голова еще кружится... И вообще радоваться особенно нечему. В ушах звенит. Несмотря на целительную и укрепляющую смесь, тело, кажется, распадается на куски. Но какое счастье, что не надо двигаться... Лишь медленно-медленно подплывать к краю пропасти и погружаться в черный, глубокий, божественный сон...

— Ладно. Только ведь десять минут уже ничего не решат, правда? Давай сначала полакомимся десертом, допьём шампанское, а уж потом и разъедимся. Хорошо?

Резко зазвонил телефон, оборвав дремоту. Миссис Вудворд. От волнения ее ланкаширский акцент стал еще заметнее, и как трогательно обрадовалась она, узнав, что с Элизабет не произошло никакого непоправимого несчастья!

— Ты права, — согласился студент. — Угощайся, а я пока пойду расплачусь. Мы ещё и в мой нумер закажем всего, чего ты только пожелаешь.

— Я и сам приболел. А жена пару дней побудет в лечебнице. Позвоните завтра — тогда я буду точно знать, когда ее привезут.

II

Положив трубку, я поплелся к кровати. На полпути остановился, зевнул и задумался. Стоит ли сообщать Виктору Ронси, что теперь он может забрать домой Мэдж с детишками? Стоит ли разрешить Уилли Ондрою ослабить бдительность и снять лишнюю охрану?..

Два человека стояли за поленницей дров и курили. Увидев, подъехавший экипаж, один из них выговорил тихо на армянском:

Пока оставим все как есть. До скачек всего одни сутки. Может, и обойдется. С другой стороны, хоть Вьерстерод и выбыл из игры, оставался еще Чарли Бостон...

— Принесла кого-то нечистая.

— Нет, это не она. Какой-то франт с тросточкой. Извозчик не уехал. Ждёт.

Тиддли Пом вряд ли выиграет Золотой кубок. После всех этих передряг шансов у него немного, да и приступ колик сильно изнурил его. Тогда выходит, что Чарли Бостон все равно получит свою прибыль, как планировали мошенники.

— Интересно, куда он пойдёт?

Я вернулся к телефону и после недолгих переговоров со справочной заказал Бирмингем.

— Побежал в дом, поднимается по лестнице.

— Мистер Бостон?

— К ней?

— Угу.

— Так её нет дома.

— Говорит Джеймс Тайрон.

— А ему откуда знать?

На другом конце линии воцарилось гробовое молчание, прерываемое лишь хриплым дыханием.

— Смотрите, он дошёл до конца коридора.

— Сколько лично вы поставили на Тиддли Пома? — спросил я.

— Вот те на!

Какое-то невнятное хрюканье или ворчание вместо ответа.

— Подождём, торопиться не будем.

— Лошадь будет бежать, — заметил я.

Огромная плешивая ворона уселась на орешник и, глядя недоверчиво на двух господ, закаркала во весь голос, точно пытаясь возвестить всей округе о незваных чужаках.

— Это все, что вы хотели сказать? — вымолвил он наконец.

— Мразь старая! — зло выговорил один из них. — Пошла вон!

Какой грубый и злобный голос! Грубый и злобный человек!

— Да чёрт с ней! Он уже спускается, с чемоданом.

— На Росса и Вьерстерода можете больше не рассчитывать, — спокойно продолжал я. — Вы их никогда не увидите и не услышите. Оба они, бедняги, теперь покойники!

— Он собрал её вещи.

Я положил трубку, не дожидаясь ответа. У меня даже хватило сил стащить с себя пиджак. Я вернулся к дивану и обнаружил, что столь милая моему сердцу бездонная пропасть сна еще поджидает меня. Неловко заставлять ее ждать слишком долго.

— Проследим за ним, и она отыщется.

— Я знаю этого хлыща. Он остановился в «Гранд-отеле».

Проснулся я не скоро, во рту пересохло, язык казался шершавым и неповоротливым. Действие лекарства кончилось. Отяжелевшие плечи болели и ныли. Какая тоска! Какая тоска и занудство эта боль! В комнате темно. Я взглянул на светящийся циферблат: четыре — хочешь верь, хочешь нет. Я проспал без малого двенадцать часов.

— Хорошо бы его опередить и увести эту кралю подальше.

Зевнул. Голова почти не болела. И вдруг я с ужасом вспомнил, что так и не написал статью для «Блейз». Включил свет и отпил глоток из бутылочки Тонио. Достал блокнот и карандаш. Сварил кофе. Высоко подоткнул подушки, забрался в кровать и принялся «срывать покровы» к вящему удовольствию Люка-Джона.

— Я поеду на вокзал. Она, скорее всего, там. А вы проследите за ним. С ней надо кончать.

— У нас нет другого выхода.

* * *

III

— Юристы попадают в обморок, — сказал он.

Клим с такой скоростью влетел с чемоданом в гостиницу, что чуть было не сбил швейцара. Оглядев вестибуль, он опешил — Софии нигде не было. Студент опустил ношу, повертел в руке трость и обошёл залу. Портье, видя недоумение постояльца, приблизился и спросил:

— Чем могу служить, господин Ардашев? Вы кого-то ищите?

— Я уже говорил, что человек, стоявший во главе рэкета, скончался на этой неделе, а закон о диффамации распространяется только на живых. Покойник не может возбудить дело. Кроме того, мертвец и сам не подлежит судебной ответственности, по крайней мере на этом свете, среди живых. Поэтому ни за один из их проступков они не могут оказаться subjudis.[7] Так или нет?

— Тут сидела дама. Симпатичная брюнетка лет двадцати трёх.

— Она была одна?

— Да.

— Незачем цитировать мне юридические уловки «Блейз», приятель. Я жил ими, когда ты еще из пеленок не вышел. — Двумя пальцами он приподнял напечатанные мною листки, как будто они обжигали ему руку. — «Скованные страхом владельцы могут выползать из укрытий», -прочитал он вслух. — «С господством страха покончено, скандал с нестартующими фаворитами разоблачен полностью!».

— Простите, сударь, — сдерживая ехидную улыбку, ответствовал тот. — Но за последние две четверти часа ни на диванах, ни в креслах одиноких дам или барышень не было.

— Вы уверены?

Подняв голову от бумаг, Дерри выслушал эту тираду, усмехнулся и сказал:

— Абсолютно.

— Снова наш любитель острых ощущений навлекает огонь на себя.

Клим растерянно поводил глазами по помещению, а затем сказал:

— Иначе жизнь становится пресной, — отпарировал я.

— Этот чемодан принадлежит госпоже Миловзоровой. Если появится — пусть пройдёт ко мне. Я верну ей вещи.

— Для кого как.

— Простите, но я не могу пропустить в нумер постороннюю даму без постояльца. У нас это не принято-с.

Люк-Джон подозрительно посмотрел на меня.

Студент молча протянул целковый.

— Премного благодарен, проведу-с.

— Похоже, что мишенью был в основном он. Надо думать, эти синяки под глазами есть результат дня, столь урожайного на дорожные происшествия? — Он ткнул пальцем в статью. — А что, ты лично изобрел этого безымянного злодея или же он существует на самом деле? И если да, то кто он такой?

Ардашев поднялся в номер. Он выкурил не одну папиросу, ожидая Софию, но она так и не появилась. В четыре пополудни, почувствовав голод, Клим прошёл к портье.

Если я не скажу, то Майк де Йонг из конкурирующей газеты быстро сообразит, что к чему, и выступит с разоблачительной статейкой, чего Люк-Джон мне никогда не простит. Да и смысла особого не было и дальше хранить это в тайне.

— Если меня будут искать — я в ресторане, — предупредил он.

— Это южноафриканец по имени Вьерстерод, и погиб он позапрошлой ночью во второй автомобильной катастрофе.

— Не извольте беспокоиться, сударь.

Они буквально разинули рты.

К его удивлению, в зале нашёлся единственный свободный столик, куда метрдотель и предложил ему сесть.

— Вот это... бомба, — вымолвил наконец Дерри.

Я рассказал им почти все. Умолчал лишь о Гейл и о дубинке Росса, но рассказал, как они угрожали Элизабет. Умолчал и о том, что пьяный вел машину и зажал Россу глаза. Изложил факты, опустив детали, ужас и пот.

Прежде чем смотреть меню, Клим открыл бумажник и понял, что его финансы урезались до весьма скромных цифр. Теперь уже ему было не до роскошества с шампанским в номере, клубникой и конфектами фабрики «Абрикосова». Неизвестно, сколько ему предстоит проторчать в Ростове, выполняя данное сгоряча обещание Бабуку отыскать убийцу Верещагина, а денег осталось — кошкины слёзы, если учесть, что предстоит купить ещё и обратный билет. Собственные накопления, заработанные в столице, он растратил в кутежах на водах с актрисой Завадской, и о них теперь лучше не вспоминать. А сто рублей, которые ему сейчас были бы совсем не лишни, он, получается, подарил Софии. Главное, чтобы с ней ничего не случилось… А если она вновь поступила так, как год назад, то Бог ей судья. «Только вот всегда больно, когда разочаровываешься в людях, — продолжал мысленно рассуждать Клим. — Горько становится так, будто хинного раствора напился… От этого, правда, есть одно верное средство — никому не верить и не делать добра. Тогда и расстройств не будет. Возможно, когда-нибудь, лет через двадцать, я стану именно таким — холодным и расчётливым циником, не совершающим ошибок, возможно… Но покамест не очень-то у меня это получается… Как бы там ни было, но просить отца выслать ещё денег — совестно. Он, конечно, не откажет, но как потом в глаза ему смотреть? Пожалуй, завтра же съеду отсюда. Попрошу Бабука поселить меня в какую-нибудь комнату в Нахичевани. Там, я слыхал, жить дешевле, чем в Ростове, и гораздо спокойнее. Не буду больше нанимать экипажи, а воспользуюсь конкой. Здесь, как я заметил, она ходит по всем мало-мальски значимым улицам и даже в гору плетётся мимо кривых и не мощённых камнем переулков. В конце концов, можно обойтись лёгким завтраком и ужином попроще, без обеда. Об алкоголе пора забыть напрочь. Папиросы тоже надобно экономить. Проживу, право же, не впервой. Сколько раз в университете оставался без копейки на следующее, после Татьяниного дня[61], утро, а? Праздновали так, что чертям грустно было. И ничего, выкарабкивался…»

Люк-Джон призадумался и перечитал статью.

— Сударь, вы позволите? — раздался чей-то голос. — Простите, это вы?

— Когда известны такие подробности, описание выглядит довольно пресным. Но, думаю, этого достаточно. Статья сыграет свою роль — поможет снять напряжение, люди будут знать, что теперь исключительно благодаря «Блейз» они могут снова со спокойной душой делать по почте ставки. Именно этого мы и добивались.

Клим повернулся. Перед ним стоял фокусник Тарасов, которому сегодня утром он грозил шандалом.

— Покупайте карающую преступников «Блейз»! — дурашливо закричал Дерри. — Она специализируется на борьбе с рэкетом!

— Метрдотель не решился к вам подойти. Здесь не принято подсаживать гостей к чужому столу. Но к сожалению, в зале нет мест, а я только что закончил представление и страшно проголодался. Знаете, говорят, что во время пожара в лесу все звери спасаются бегством и не нападают друг на друга. Мне кажется, мы оба желаем спастись от голода. А посему предлагаю хотя бы на время ужина заключить перемирие.

Люк-Джон кисло взглянул на него, всем видом давая понять, что шутка дурного тона. Он, как всегда, с чрезмерной серьезностью относился к репутации любимой газеты. Я попросил его позвонить своему влиятельному знакомому из среды букмекеров и узнать о положении дел на рынке ставок. Он приподнял брови, выслушал просьбу и, не сказав ни слова, взялся за телефон.

— Милости прошу, — буркнул Клим, разглядывая меню.

— Благодарю, — усаживаясь, вымолвил престидижитатор и тоже принялся выбирать блюда.

Он выслушал ответ с возрастающим интересом и записал несколько цифр. Окончив разговор, тихо присвистнул и крепко потер кадык.

Вскоре появился официант — уже поседевший мужчина с хитро-добродушными глазками. Клим заказал мясное рагу с картофелем, квашеную капусту и маленький графин уже полюбившегося ему арцаха. Зато сосед не экономил и, кажется, перечислил столько всего, что ресторанному лакею пришлось повторить вслух, чтобы не ошибиться:

— Говорят, со вчерашнего дня Чарли Бостон пытается снять поставленные на Тиддли Пома пятьдесят тысяч. Все понимают, что дело его тухлое после твоей статьи и вмешательства «Блейз», но Люди в растерянности, не знают, ставить на лошадь или нет. Пока что на это решилась только одна крупная фирма.

— Икра паюсная, балык белорыбицы, язык с ланспиком, почки Брошет, салат «Паризьен», грибы в сметане, грудинка супрем, шашлык из шамайки[62] и чирок в масле. Всё упомянул-с?

— Если Бостон, — сказал я, — не снимет свои тысячи, а Тиддли Пом выиграет, можно считать, что прохвосту крышка. Но, если лошадь проиграет, он прикарманит не только свои денежки, но и долю Вьерстерода и окажется еще в более крупном выигрыше, чем всегда.

— А мочёные яблоки?

— Да, проблема... — задумчиво произнес Дерри. — Или, если хотите, целый букет проблем.

— Виноват. Пить, что желаете-с?

— Интересно, знает ли он о коликах? — спросил Люк-Джон.

— Водку.

Поразмыслив, мы пришли к выводу, что, пожалуй, не знает, раз так суетится. Люк-Джон еще раз позвонил своему букмекеру и посоветовал перекупить у Бостона как можно больше билетов...

— После чего, — мрачно заметил он, положив трубку, — все эти чертовы лошадки поломают ноги, а Тиддли Пом победит!

— У нас большой выбор сортов собственного приготовления.

Я отправился в Хитбери-парк поездом вместе с Дерри. Погода была как на заказ. Ясный солнечный морозный день, настоящее декабрьское утро. Дерри заметил, что такая славная погодка соберет огромную толпу зрителей и что, по его мнению, выиграет Зигзаг. Еще он сказал, что выгляжу я паршиво.

— И какие же?

— Видел бы ты меня вчера! — лениво проворчал я.

— «Померанцевая», «Белая коричневая», «Гвоздичная», «Ирная», «Малороссийская запеканка», «Коммерческая», «Вишнёвая водка зелёная», «Желудочная», «Жизненная», «Травная», «Крепительная» и «Гусарская».

Так, по-приятельски болтая и перебраниваясь, мы завершили путешествие, и я, вне всякой связи с происходящим, вдруг задумался, почему наши с Дерри отношения так и не переросли в дружбу.

— «Вишнёвая водка зелёная» — это что за водка? Как делается?

В одном он не ошибся. Хитбери-парк лопался по всем швам. Я первым делом отправился к конторе Уилли Ондроя рядом с весовой, у которой толпилась куча людей, желающих перемолвиться с ним словечком, но он меня заметил и поманил рукой.

— Весною, когда вишневые деревья только-только начинают распускаться и появляются первые пучочки листиков, их собирают, насыпают в бутыль и заливают водкой; от чего последняя получает вкус вишневый, а цвет — зелёный. Очень рекомендую-с.

— Да, — сказал он, — паршивая лошадка стоила мне хлопот... Натерпелся от одного Виктора Ронси, который вот где у меня сидит...

— Давай.

— А в чем дело?

— Графинчик маленький или полуштоф?[63]

— Явился сюда в девять утра, готовый взорваться, как паровой котел, если лошадь опоздает хоть на минуту, а когда узнал, что она уже здесь, все равно устроил скандал. Кричал, что мы должны были ему сообщить...

— Полуштоф.

— Да, характерец не сахар, — согласился я.

— Сию минуту, — бросил официант и унёсся. Но уже через несколько минут он вернулся, поставив графин с зелёной вишневой водкой, паюсную икру, балык белорыбицы, язык с ланспиком, мочёные яблоки для штукмейстера, а Климу — арцах и квашеную капусту в небольшом салатнике.

— Если помните, меня зовут Михаил Романович. Фамилия моя Тарасов.

— Но это еще полбеды. Примерно в восемь утра позвонил сторож и сказал, что некий человек настойчиво пытается проникнуть в конюшни. Предлагал деньги и даже назвал сумму, а потом, как только сторож отвернулся, хотел проскочить незамеченным, с кем-то из конюхов. Пришлось пойти туда, и я обнаружил, что позади конюшен болтается какой-то весьма упитанный коротышка, пытаясь отыскать лазейку. Я отвел его к сторожу, и тот сразу опознал в нем пройдоху, но на вопрос, кто он такой и что ему надобно, ответа мы не получили. Сказал только, что ничего дурного не сделал, преступления не совершил. Пришлось отпустить.

— Да-да, помню. Перед тем как мы с вами повздорили, я читал о вас в газете.

— Ах вот оно что! А я думал, вы были на моём первом выступлении. Простите, я подзабыл, как к вам обращаться, — смущенно выговорил фокусник.

— Жаль.

— Ардашев Клим Пантелеевич.

— Погоди минутку. Когда этот человек уходил, вышел управляющий и первым делом спросил: «А что здесь делает Чарли Бостон?»

— Теперь вспомнил. А что вы пьёте?

— Что?!

— Армянская тутовая водка. Друг угостил вчера. Мне понравилось. Хотите?

— Ага, так и знал, что тебя это заинтересует. Однако действовал он чрезвычайно нелепо.

— Не откажусь. Но и вы потом попробуйте вишнёвую водку, договорились?

— Ни ловкости, ни ума, — согласился я.

— Я не против, — согласился Клим и наполнил рюмку нового знакомца арцахом.

Он посмотрел на меня с укоризной.

— Предлагаю выпить за мир! — выговорил тот.

— Не кажется ли тебе, что ты несколько преувеличил опасность, если угроза Тиддли Пому действительно исходила от Чарли Бостона?

— Не возражаю!

— Читай следующий сенсационный и разоблачительный материал в «Блейз», — сухо ответил я.

Вскоре на столе появилось и горячее. Клим с удовольствием уплетал простую деревенскую еду, Тарасов обгладывал косточки чирка и время от времени наполнял рюмки, ведя непринуждённый разговор. Незаметно на столе появился и второй полуштоф.

— А позволите мне взять вашей капустки? — осведомился Тарасов.

Он рассмеялся и повернулся к ожидавшим его посетителям. Я вышел на лужайку у скакового круга, размышляя о Чарли Бостоне и его бесплодных попытках добраться до фаворита. О Чарли Бостоне, который считает, что, раз есть сила, ума не надо. Но молодчики выбыли из игры, а Вьерстерод и Росе числятся в списках погибших. И теперь он гол и беззащитен, словно устрица с открытыми створками раковины.

— Конечно-конечно, прошу.

И не только беззащитен, но и доведен до последней степени отчаяния. Раз он хотел снять пятьдесят тысяч, то его потери в случае победы Тиддли Пома составят минимум в десять раз больше — до полумиллиона. Поистине астрономические масштабы! Подобная перспектива может ввергнуть в панику и толкнуть на самые безрассудные поступки, причем чем ближе скачки, тем больше их вероятность.

— А вы тогда балычком побалуйтесь, Клим Пантелеевич. Балычок под водочку — первейшая закуска.

Я решил, что Ронси тоже должен участвовать в мероприятиях по охране лошади, и стал высматривать его в толпе. Завернул за угол и, глазея по сторонам, чуть не сбил с ног человека, стоявшего у светового табло. Я было раскрыл рот, чтобы извиниться, как вдруг узнал, кто это.

— Согласен. А я вот тёрен люблю солёный. Горничная наша — большая мастерица его в кадке засаливать.

Гейл...

— Тёрен солёный? Никогда не пробовал.

Мелькнувшая в ее глазах радость сменилась робостью. Вероятно, и у меня на лице было точно такое же выражение. Видно, она, как и я, не ожидала этой встречи. Но, с другой стороны, ничего странного тут нет — она пришла посмотреть, как будет бежать лошадь ее дядюшки.

— А вот зря. По мне, так он лучше оливок будет. Только собирать его надо, когда первый морозец вот-вот ударит.

— Тай? — растерянно и вопросительно произнесла она.

— Тогда ещё по рюмашке!

— Не ожидал, не ожидал. — Мой голос звучал излишне развязно.

— Я так и думала, что встречу тебя. — Гладкие черные волосы блестели на солнце, свет оттенял строгие черты лица и золотисто-бронзовый цвет кожи. Тело, которое я видел обнаженным, скрыто складками бирюзового платья. «Прошла лишь неделя, — подумал я. — Всего неделя с той ночи в гостинице...»

— За дружбу!

— Что, Гарри и Сара тоже здесь? — Типичная светская беседа. Скрыть от нее рану, которая еще не начала затягиваться. И вообще нельзя было позволять наносить эту рану. Сам виноват. Нечего жаловаться.

— За дружбу!

— Они в баре. Где ж еще...

— А я вот что скажу вам, Клим Пантелеевич, все беды на земле от женщин.

— Не желаешь ли выпить?

— И войны.

Она покачала головой:

— Конечно! Сколько из-за них нашего доверчивого брата полегло?

— Миллионы!

— Я хочу... объяснить. Я вижу, тебе все известно... И надо объяснить.

— Берите больше, господин Ардашев, — миллиарды!

— Не стоит. Может быть, чашечку кофе?

— Мил. ли. ли арды? — заплетающимся языком выговорил студент. — Это если за всю историю человечества?

— Послушай...

— Именно!

Я весь напрягся, губы и подбородок словно окаменели. Сознательно, усилием воли, я приказал себе расслабиться.

— Помянем наших.

— Да, слушаю.

— Не чокаясь.

— Она... я хочу сказать, твоя жена действительно собирается с тобой разводиться?

— Ни в коем случае, — погрозил пальцем студент. — Нельзя. Выпьем за упокой мужской части человечества, сложившей головы из-за милых и прекрасных созданий! Аминь!

— Нет.

— Аминь!

— Ах вот как! — Долгий вздох. — Тогда прости за то, что я вовлекла тебя в эти неприятности. Но если она не собирается разводиться, зачем же тогда следила за мной?

— Женщины, они как кошки: когда хотят приходят, а когда им надоест — уходят.

Я смотрел на нее с изумлением.

— Кого вы имеете в виду? — наливая водку в обе рюмки, спросил фокусник.

— В чем дело? — спросила она.

— Анну. Или, вернее, Софию. Выручил её. Денег дал. Вещи её собрал. Приехал, а она сбежала. Разве это справедливо?

— А ну-ка расскажи, что произошло в гостинице, когда я уехал. Расскажи, кто следил за тобой.

— Как же это могло быть?

— Он подошел ко мне на улице, у выхода из отеля.

Клим пожал плечами и закурив, ответил:

— Как он выглядел?

— Не знаю. Она ведь меня второй раз обманула.

— А когда первый?

— Честно говоря, несколько странно. Дело в том, что он казался... ну, слишком интеллигентным. По крайней мере для сыщика. Костюм от дорогого портного. И говорил с каким-то непонятным акцентом. Высокий, с желтоватой кожей, лет сорока.

— В прошлом году, в Ставрополе.

— Что он сказал?

— Простите. Но, насколько я помню, ту даму, что сидела со мной, а потом ушла с вами, звали Сашенькой.

— Он сказал, что твоя жена хочет развода и наняла его следить. И попросил меня... э-э... предоставить конкретные доказательства?

— Это я уже о другой говорил… Надо же! Вам Сашенькой назвалась, а мне — Фаиной. А на самом деле окажется какой-нибудь Сонькой.

— Счет из гостиницы?

— Но теперь вы можете сказать мне, какой валерьянкой вы эту кошечку сманили? — вновь разливая водку, спросил фокусник.

Она кивнула, избегая смотреть мне в глаза.

— Она мойщица.

— И я согласилась и вернулась в отель за счетом.

— Простите?

— Но зачем ты это сделала, Гейл?

— Подсаживается в поезде к незнакомым мужчинам, спаивает их снотворным, а её спутник ворует багаж. Она и меня перед этим обобрала. И тут вдруг вижу — ба! — за столиком с вами сидит. Я сделал ей знак. Она подошла. Я уже собирался сдать её полиции, но она попросила разрешения поговорить со мной в моём нумере. Как только мы поднялись в комнату, она бросилась мне на шею… Дальше, надеюсь, и так ясно, чем всё закончилось.

Она молчала.

— Понятно, — вздохнул Тарасов. — Так она и меня могла обворовать?

— Он что, заплатил?

— Всё возможно, хотя, по её словам, в гостиницах она не работает и по карманам не шарит, но разве можно верить преступнице?

— Господи, Тай! — нетерпеливо воскликнула она. — А почему же нет? Мне постоянно не хватает денег! Мы виделись с тобой всего три раза... Да и вообще, чем ты лучше меня, если живешь со своей женой только потому, что она богата?

— Простите, Клим Пантелеевич, но зачем вы дали ей денег, если она и так вас обокрала?

— Да, конечно, — сказал я. — И сколько же?

— Нет, сто рублей я отдал другой даме — Софии. Она оказалась свидетельницей одного разговора и, испугавшись, что её убьют, сбежала. Однако кто знает? — Клим погрустнел и произнёс: — Возможно, злодеи и в самом деле могли убить её.

— Поначалу предложил пятьдесят фунтов, но когда я поняла, что настроен он серьезно, попросила добавить. Почему бы и не раскошелиться в обмен на свободу, раз уж она так богата?

— Разве можно дамочек убивать? Они же восхитительны, особенно летом, когда носят соломенные шляпки с букетиками искусственных маргариток. А платья? Иные имеют такое декольте, что хочется превратиться в комара, чтобы незаметно прикоснуться к этой красоте! Женщин любить надо. Они для любви и созданы.

— Что дальше?

— Тогда предлагаю выпить за любовь!

— Дальше он сказал, что, если я предоставлю исчерпывающие и убедительные доказательства, он готов заплатить гораздо больше. — После паузы она добавила с вызовом и смущением одновременно: — В конце концов мы сошлись на тысяче фунтов.

— Великолепный тост!

Я буквально онемел от изумления.

Когда рюмки опустели, Тарасов спросил: