Десятки вопросов роились у меня в голове, но задать их я не смог, потому что ко мне подошел служащий ипподрома и сказал, что полковник Гарднер просил бы меня срочно подойти к конторе.

– Пожалуйста, не уходите, не сказав, как найти вас, – я умоляюще посмотрел на Филиппу Фаулдз.

– Я буду здесь весь день, – заверила она меня. – Если вас не увижу, вот номер телефона моего оксфордского салона. Там вы меня наверняка найдете. – Она дала мне визитку. – А как мне найти вас!

Я записал номер моего мобильного телефона и сассекский домашний номер – на обратной стороне другой ее визитки, поскольку не имел таковой, и, оставив ее допивать шампанское, поспешил выяснять, какой еще очередной кризис обрушился нам на голову.

Ребекка металась туда-сюда перед входом в контору и разгневанно посмотрела на меня, когда я проходил мимо нее в дверь – никогда еще мне не приходилось видеть ее в таком растрепанном состоянии.

Роджер с Оливером находились в конторе. Они клокотали от ярости и скрежетали зубами.

– Вы не поверите, – сквозь зубы простонал Роджер, увидев меня. – У нас случилось все, что должно обычно случаться – в конюшнях поймали негодяя, пытавшегося испортить лошадь перед состязанием, на щите тотализатора произошло короткое замыкание, а в букмекерском зале у одного сердечный приступ. И вот теперь Ребекка рвет и мечет из-за того, что в палатке, где переодеваются женщины-жокеи, нет плечиков.

– Плечиков! – до меня не сразу дошло, о чем идет речь.

– Плечиков. Она говорит, что мы напрасно думаем, будто они собираются раскладывать свои вещи по полу. Мы обеспечили ее столом, скамейкой, зеркалом, тазом, подвели шланг с водой, устроили слив. Теперь она поднимает хипеж по поводу плечиков.

– А… – беспомощно протянул я. – А что, если взять веревку и пусть развешивает на ней?

Роджер вручил мне связку ключей:

– Вы не можете съездить на джипе до моего дома, там заперто, жена где-то здесь, но я не могу ее найти, и привезите несколько плечиков. Снимите с них одежду. Это с ума сойти можно, но вы не против? Сможете? Ноги выдержат?

– Обязательно, – сказал я с облегчением. – Я-то думал, что-то серьезное, когда вы послали за мной.

– Она скачет на конрадовской лошади в первом заезде. Для нее было бы очень серьезным – да и для всех нас, – если бы у нее совсем поехала крыша.

– О\'кей.

Выйдя на улицу, я тут же натолкнулся на Дарта, он старался утихомирить сестру, но без всякой надежды на успех. При моем появлении он бросил это бесперспективное занятие, проводил меня до джипа и спросил, куда я собрался. Когда я сказал, что еду за плечиками, он сперва не поверил, а потом вызвался помочь, и мы с ним вместе поехали выполнять поручение Роджера.

– У нее совершенно разгулялись нервы, – пытался оправдать сестру Дарт.

– Да.

– Наверное, это от перенапряжения, от того, что каждый день рискует жизнью.

– Вероятно, ей следовало бы остановиться.

– Она просто выпускает пар.

Мы сняли одежду Роджера с целой кучи плечиков и на обратной дороге заскочили в автобус, где меня встретил футбольный рев на максимум децибел.

– Тоби, – позвал я, напрягая до предела голос. – С тобой все в порядке?

– Да, папочка, – он сделал немного потише. – Папочка, по телеку показывали Стрэттон-Парк! Все флаги показывали, и воздушный замок, и вообще все. Звали всех приезжать, скачки продолжаются, говорили, что получился настоящий праздник.

– Замечательно! – сказал я. – Хочешь поехать с нами к конюшням?

– Нет, спасибо.

– О\'кей, увидимся позже.

Я рассказал Дарту про телепередачу.

– Это Оливер, он сумел это организовать, – заметил Дарт. – Я слышал, как он выкручивал руки телевизионщикам. Хочу сказать, они с Роджером и с вами, ну… вы такое сумели сделать…

– И Генри.

– Отец говорит, что семья неправильно вас восприняла. Говорит, не нужно было слушать Кита.

– Хорошо.

– Но он очень тревожится за Ребекку.

Я бы тоже потревожился, подумал я, если бы она была моя дочь.

Дарт передал плечики сестре, которая, не открывая рта, молча ушла с ними. Он сходил в контору еще и для того, чтобы отдать ключи Роджеру от джипа, которые взял у меня, чтобы, как он сказал, не беспокоить мои ноги, и там рассказал Роджеру и Оливеру про телепередачу, в которой главной новостью был наш большой шатер. Под конец он предложил мне выпить пива с сандвичем, чтобы ему можно было обойтись без стрэттоновского ленча.

– Кит, Ханна, Джек и Имоджин, – перечислил он. – От одного этого начнется изжога. – И потом: – Вы слышали, полиция забрала мои старые колеса на экспертизу?

– Нет, – ответил я, пытаясь найти у него на лице какие-нибудь следы озабоченности, но напрасно. – Не слышал.

– Вот досада, – проговорил он. – Придется брать машину в аренду. Я сказал полицейским, что пришлю им счет, они только хмыкнули. У меня эта бомба уже в печенках сидит. – Он с ухмылкой кивнул на мою палочку. – И у вас, наверное, тоже.

Когда мы добрались до бара, Филиппа Фаулдз уже скрылась, во всяком случае, нигде поблизости ее обнаружить не удалось. Мы с Дартом пили и жевали, и я сказал ему, что читал об одном рецепте для выращивания волос.

Он с подозрением, ожидая какую-нибудь западню, посмотрел на меня.

– Разыгрываете?

– Почему же, – с серьезным видом произнес я. – Это было бы слишком жестоко.

– Хинин, – догадался он, – и пенициллин.

– Правильно. Так вот, это снадобье от облысения взято из мексиканского справочника для лекарей, написанного в 1552 году.

– Я готов на все.

– Растолочь мыльный корень, – сказал я, – вскипятить в собачьей моче, бросить туда одну-две древесных лягушки и горстку гусениц…

– Ну и гад же вы, – обиделся он.

– Но так написано в книге.

– Вы бессовестный врун.

– Ацтеки клялись, что это хорошее лекарство.

– Я брошу вас Киту, – проговорил он. – Я собственным каблуком раздавлю вас.

– Книга называется «Кодекс парикмахера». Пятьсот лет назад это было серьезное медицинское произведение.

– Тогда что такое мыльный корень?

– Не знаю.

– Интересно, – мечтательно проговорил он, – помогает это или нет.



Перед первым заездом мы с Дартом стояли, положив руки на ограду парадного круга, наблюдая, как Конрад и Виктория разговаривают с дочерью-жокеем Ребеккой. Вместе с тренером они составляли одну из нескольких групп, озабоченно поглядывавших на своих четвероногих подопечных, терпеливо переминавшихся с ноги на ногу или прохаживающихся вокруг них на поводу у помощника конюха. Все они прикидывались, будто деловито оценивают шансы, но на самом деле сгорали от желания выиграть.

– Надо отдать должное, – проговорил Дарт, не в силах устоять перед соблазном высказать свое мнение, – Ребекка умеет отлично скакать.

– Да уж наверное, иначе бы не попала в число первых жокеев Англии.

– Она на два года моложе меня, а я не помню случая, чтобы лошадь хоть раз вскинулась на нее. Меня один раз лягнули, и я решил, большое спасибо, с меня хватит, но Ребекка… – В его голосе прозвучала уже знакомая мне смесь неприязни и уважения. – Она ломала кости, разбивалась, и все ничего. Я бы не смог желать победы так, как она жаждет побеждать.

– По-моему, – заметил я, – все люди с большими амбициями такие, по крайней мере какое-то время.

Он повернулся ко мне:

– А вы?

– Боюсь, нет.

– И я тоже.

– Потому-то мы и стоим здесь, – сказал я, – и наблюдаем за вашей сестрой.

Дарт покачал головой:

– До чего же вы просто смотрите на вещи.

Дали сигнал жокеям садиться по коням. Одетая в традиционные стрэттоновские цвета – куртка в сине-зеленую клетку на спине и груди с совершенно не в тон оранжевыми и ярко-красными рукавами – Ребекка легко, как перышко, вспорхнула в седло, ее маленькое стройное тело силуэтом мелькнуло в воздухе. От вспышки нервозности, вызванной самой тривиальной причиной – отсутствием плечиков, не осталось и следа, теперь мы видели перед собой спокойного, сосредоточенного профессионала, полностью владеющего собой и готового показать свое искусство зрителям.

Видно было, что Дарт наблюдает за ней с двойственным чувством. Он смотрел на сестру, которая затмила его мужской доблестью, которую он должен был бы, но не мог проявлять сам; смотрел с восхищением и неприязнью, понимал ее, но не любил.

Конрадовский скакун Темпестекси по сравнению с некоторыми другими на кругу имел длинноватое тело и коротковатые ноги. В скачках с препятствиями на две мили, как явствовало из афишки, участвовали лошади, которые не выигрывали скачки с препятствиями до первого января. Темпестекси, выигравший одни скачки после этой даты, получил штраф и должен был нести дополнительный семифунтовый груз, но, несмотря на это, все равно считался фаворитом.

Я поинтересовался у Дарта, сколько скакунов содержит его отец и сколько готовит для бегов, он сказал пять, как ему кажется, хотя их то больше, то меньше – все зависит от их ног.

– Сухожилия, – ограничился он коротким объяснением. – Конские сухожилия такие же деликатные штуки, как скрипичные струны. В данный момент Темпестекси – для отца свет в окошке, все его надежды и мечты. Пока у него никаких проблем с ногами.

– Конрад делает ставки?

– Нет. Ставит мама. И Кит. Он сейчас поставил бы на Доувер-хаус, если бы тот принадлежал ему, поверьте мне. Он бы поставил на кон все, буквально все, до чего только смог бы дотянуться. Если Ребекка не придет первой, Кит просто прикончит ее.

– Это ему не поможет.

Дарт захохотал.

– Уж кому-кому, а вам-то должно быть известно, что у Кита логика никогда не берет верх над чувствами.

Лошади потянулись с парадного круга к скаковой дорожке, и мы с Дартом тронулись по направлению к импровизированным трибунам, появившимся на свет благодаря усилиям Генри.

Стоячие трибуны были набиты битком, и я всерьез беспокоился, не окажется ли хвастовством обещание Генри, что с ними ни при каких обстоятельствах ничего не случится. За последний час толпы народа вливались на ипподром подобно полноводной реке и буквально наводнили асфальтовый бордюр перед трибунами, захлестнули не только большой шатер, но и букмекерскую, в воздухе стоял ровный гул, создаваемый большой массой людей. В буфеты, столовые, кафетерии невозможно было пробиться, всюду скопились очереди. Люди давились в барах, долго ждали своего череда в тотализаторе, в кассах при входе давно уже распродали заранее отпечатанные входные билеты и афишки. В конторе самая большая копировальная машина работала на пределе мощности, печатая бумажки, которые должны были заменять привычные билеты, и чуть было не дымилась от напряжения.

Мимо нас промчался Оливер, на секунду задержавшись, чтобы вытереть пот со лба и поделиться радостным возбуждением:

– Подумать только, что может сделать телевидение!

– Ну что же, просто вы хорошо поработали.

Ожидая старта первого заезда, я сказал Дарту:

– Здесь Филиппа Фаулдз, на скачках.

– Ну? А кто это?

– Еще один акционер не-Стрэттон.

Не видно было, чтобы мое сообщение хоть сколько-нибудь его заинтересовало.

– Никто не упоминал ее тогда, на собрании, когда вся семья была в сборе. С какой радости она пришла?

– Как и я, посмотреть, что может статься с ее капиталом.

Дарт уже позабыл про нее.

– Все, пошли! – завопил он. – Ребекка, давай, Ребекка!



Для тех, кто наблюдал за скачками с трибун, заезд складывался очень спокойно и ровно. Первый круг лошади шли компактной группой, спокойно преодолевая препятствия, миновали линию будущего финиша почти в том же порядке, как сложилось на первых метрах первого круга, и вырвались на второй круг.

По всему было видно, Дарт горел желанием увидеть победу сестры. Он всем телом подался вперед, напрягался каждым мускулом, повторяя за ней плавные скаковые движения, а когда она перед последней серией препятствий перешла на второе место, он подскочил и что было мочи закричал, присоединившись к хору ему подобных, жаждавших ее победы.

И она победила. Победила меньше чем на корпус, в последний момент подав лошадь вперед и устремившись к финишу тугим жгутом спрессованных в порыве мускулов, против чего ее соперник ничего не смог поделать, сколько ни старался помочь лошади, хлопая себя по бокам локтями, сколько ни стегал ее хлыстом. На последних метрах Ребекка без натуги обошла его.

Толпа шумно приветствовала ее. Дарт сиял. Все устремились к тому месту, где победитель расседлывал лошадь, и там Дарт присоединился к родителям и Марджори, бурно обнимавших и целовавших его сестру. Стянув с лошади седло, Ребекка выскользнула из круга расчувствовавшихся родственников и решительно нырнула в палатку, где проходило взвешивание. Она держалась истым профессионалом – движения скупые, отрешенность во взгляде, она пребывала в своем закрытом для других мире, в котором постоянно рискуют, очертя голову кидаются вперед и думают о том, что недоступно непосвященным, а теперь все это было окрашено еще и радостью успеха.

Я направился к дверям конторы и увидел, что четверо мальчиков послушно явились туда и стояли, поджидая меня.

– С ленчем все в порядке? – спросил я. Они закивали.

– Хорошо, что мы туда пришли пораньше. Очень скоро там не осталось свободных столиков.

– Вы видели, как Ребекка Стрэттон выиграла скачку?

– А как же, – сказал Кристофер. – Хотя она и назвала нас щенками, мы все равно хотели поставить на нее у тебя, но тебя нигде не было.

Я поспешил успокоить их:

– Я заплачу вам столько же, сколько платят в тотализаторе по минимальной ставке.

В награду я получил четыре улыбки до ушей.

Мимо проходили Филиппа Фаулдз с дочерью, они остановились около нас, и я познакомил их с сыновьями.

– Все ваши? – спросила Филиппа. – Вы ведь совсем молодой.

– Начал молодым.

Ребята широко открытыми глазами уставились на Пенелопу.

– В чем дело? – удивилась она. – У меня что, нос в саже?

– Нет, – объяснил Элан. – Вы так похожи на маму.

– На вашу маму?

Они все как один кивнули и тут же вместе с ней оставили нас с Филиппой, увлекаемые Пенелопой посмотреть на лошадей, которые примут участие в следующем заезде.

– Моя Пен похожа на вашу жену, неужели? – обратилась ко мне Филиппа.

Я никак не мог оторвать взгляда от ее дочери. Сердце колотилось в груди. Идиот.

– Какой она была тогда.

– А теперь?

Я запнулся, но тут же совладал с собой:

– Да, и теперь.

Филиппа посмотрела на меня долгим понимающим взглядом женщины, много повидавшей в жизни.

– Назад не вернуться, – произнесла она.

«А я бы вернулся, – беспомощно подумал я. – Женился бы, только с одного взгляда, а потом обнаружил бы, что внешность скрывала совершенно чуждые мне черты. Когда же наконец ты вылечишься?»

Я постарался отвлечься от этих мыслей и спросил Филиппу:

– Лорд Стрэттон, случайно, не знал и не рассказывал вам, что такое натворил Форсайт Стрэттон, чтобы вся семейка встала на дыбы?

Сочный алый рот моей собеседницы сложился в удивленное О.

– Зачем вы в это лезете? С какой стати я должна вам рассказывать?

– Потому, что, если мы собираемся спасать его ипподром, мы должны знать те тайные пружины, которые работают в недрах семейства. Они все знают секреты друг друга и пользуются ими как средством давления. Шантажируя родственника, они заставляют его делать или не делать то, что им по душе или не по душе.

Филиппа кивнула.

– И к тому же, – сказал я, – они всегда откупаются, чтобы только не замарать имя Стрэттонов.

– Это точно.

– Начиная с моей матери, – сказал я.

– Ну что вы, это началось задолго до нее.

– Так, значит, вы знаете!

– Уильям любил делиться со мной, – промолвила Филиппа. – Я вам уже говорила.

– А… Форсайт?

Вернулась Пенелопа с мальчиками. Филиппа проговорила:

– Приезжайте завтра утром ко мне в суиндонский салон, и я расскажу про Форсайта… и остальных, если будут вопросы.

ГЛАВА 13

Кит позеленел от злости – все поняли, что сейчас случится очередной приступ его безудержной ярости.

Получилось так, что мы с Генри оказались как раз в непосредственной близости от бара, когда Кит устроил там дебош, оттуда доносился дикий рев и звук разбиваемой посуды.

Вся семья собралась там, чтобы выпить за победительницу, вполне в духе Стрэттонов, никого не пригласив отпраздновать это событие вместе с ними, и, как оказалось, к счастью. Кит ухватился руками за край стола и опрокинул всю стоявшую на нем посуду на пол, потом, размахнувшись рукой, смел туда же все, что стояло на буфете. Бутылки, бокалы, стаканы, фужеры, скатерти, салфетки, ножи, тарелки, сыр, шампанское, кофе, пудинг со взбитыми сливками – все это перемешалось в грязную кучу. Вино вытекало из бутылок. Официантки испуганно зажали рты ладошками. Стрэттоны, и стар, и млад, отчаянно старались отчистить пострадавшую одежду.

– Кит! – Конрад вышел из себя в не меньшей степени, чем брат. – Ты что?

По роскошному кремовому шелковому костюму Виктории расплывались яркие пятна кофе и бордо.

– Я же вручаю кубок, – застонала она, чуть не плача, – а вы только посмотрите на меня.

Марджори сидела как ни в чем не бывало, на нее не попало ни капельки, но видно было, что внутри нее клокочет леденящий гнев. Сидевший рядом Айвэн проговорил:

– Послушай, Кит! Послушай…

У Ханны по ногам размазался пропитанный вином и взбитыми сливками бисквит, и она самым непочтительным образом поносила отца и сына, который неуклюже пытался помочь ей. Сидевшая около Айвэна худая женщина продолжала с безразличным видом тянуть из большого стакана бренди, я предположил, что это и есть Имоджин. Дарта за столом не было. Довольный тем, что на сей раз не он стал предметом родственного поношения, Форсайт двинулся к выходу в центральный проход, где мы пристроили большой кусок брезента, закрывавший помещение от любопытных глаз.

Ротозеи отдергивали брезент, пытаясь разглядеть, в чем причина шума. Форсайт, расталкивая плечом скопившуюся у выхода толпу, грубо закричал на людей, требуя, чтобы они не совали носа в чужие дела, чем только раззадорил любопытствующих.

Ситуация сложилась комедийная, но, как было отлично известно каждому из членов семьи, под тонким покровом фарса скрывалась подлинная причина разрушительного взрыва – распущенность Кита, которая всегда прорывалась наружу такими безобразными вспышками – когда он избивал жен или набросился на меня с кулаками, – но однажды это могло привести к настоящей беде.

Марджори держала в руке, чтобы все видели, бумажку с признанием Гарольда Квеста – причину разгоревшегося скандала.

Внезапно Кит вырвал бумажку из ее руки, грубо выдернул из рук жены стакан бренди, плеснул алкоголь на документ, быстрым движением вынул из кармана зажигалку и поджег бумагу. Признание Гарольда Квеста вспыхнуло, завиточком пепла упало на пол, и Кит победоносно растер пепел ногой.

– Это была только копия, – с подчеркнутым сарказмом заявила Марджори.

– Я убью тебя, – выкрикнул Кит, потом перевел взгляд на стоявшего у нее за спиной человека, которым оказался я. Его полыхающая враждебность нашла более доступный объект, к тому же еще и более ненавистный. – Я убью вас, – прорычал он.

Все молчали, я повернулся и вместе с Генри вышел из комнаты, оставив бедных официанток убирать этот разгром.

– Все это не так смешно, как кажется, – задумчиво заметил Генри.

– Да.

– Тебе нужно быть начеку. В следующий раз он может правда прикончить тебя. А за что! Ты Гарольда Квеста сюда не притаскивал. И не ты выудил у него из кармана огрызок гамбургера.

– Да нет, – вздохнул я. – Мой приятель Дарт Стрэттон говорит, что у Кита логика никогда не берет верх над чувством. Но в таком случае половина мира не лучше.

– Включая убийц, – проговорил Генри.

– Легко ли возгорается большой шатер? – поинтересовался я.

Генри остановился на ходу.

– Уж не думаешь ли ты, что он попытается?.. А ведь верно, он так ловко орудует зажигалкой. Вот и заборчик-препятствие подожгли…

Он задумался и через минуту уверенно проговорил:

– Большой шатер не загорится. Все, что я сюда привез, абсолютно огнестойкое и не может загореться, как и поддерживающие опоры и пилоны. Раньше в цирках случалась такая беда. Теперь очень строгие правила. Случайного возгорания большого купола произойти просто не может. Поджог… Ну, не знаю. Но мы повсюду расставили огнетушители, ты же знаешь, и, кроме того, я вывел магистральную водяную трубу на крышу и сделал нечто вроде простейшей разбрызгивающей системы. – Он повел меня показать, как это получилось. – Вот вертикальная магистраль, вот эта труба, в ней поддерживается довольно хороший напор. Я подсоединил к ней садовый шланг, протянул его под самой крышей, где начинается скат, и проделал в шланге отверстия. Из них вода бьет что надо.

– Генри, ты гений.

– У меня оказалось немного свободного времени, пока ты ездил в Лондон, и я подумал, что еще одного такого бедствия, вроде трибун, ипподрому не пережить. Хорошая предосторожность еще никому не мешала, подумал я, и затащил наверх вот этот шланг. Сколько он проработает, не скажу. Если огонь доберется до него, шланг может расплавиться, – он засмеялся. – Еще вот что. Я или кто-нибудь еще, кто знает об этом, должен находиться здесь, чтобы открыть кран. Пришлось обклеить его со всех сторон надписями «Не трогать», извел целый ролик скотча. Вдруг кому-то взбредет крутануть его, пока все сидят и жуют сандвичи с лососем.

– Боже!

– Это известно Роджеру и Оливеру, а теперь и тебе.

– Стрэттоны не знают?

– Ты за кого меня принимаешь, я им не доверяю.

Нечего и говорить, Кит бы обязательно постарался окатить посетителей, пришедших на ипподром оставить там свои деньги, чтобы они промокли до костей и больше в жизни не захотели посетить Стрэттон-Парк.

Генри старался успокоить меня:

– Но Кит теперь, возможно, станет поосторожней, особенно после того, как публично пригрозил убить.

– Какое же это публично. Там же были только Стрэттоны.

– Но я-то слышал, официантки.

– Официанток они подкупят, а про тебя скажут, что ты ослышался.

– Ты в этом уверен?

– Я точно знаю, что они проделывали это не один раз, а даже часто. Может быть, это не было связано с убийством, но с другими преступлениями несомненно.

– Но… а газеты?

– У Стрэттонов денег куры не клюют, – сказал я. – Деньги купят и покупают гораздо больше, чем ты думаешь. На то и деньги, чтобы покупать, что тебе надо.

– Ладно, согласен. Но как они могут подкупить прессу?

– Что значит прессу, достаточно подкупить тех, с кем будут беседовать репортеры. Вот таким образом официантка на миг ослепнет, а на счету у нее в банке окажется кругленькая сумма.

– Это в наше-то время, – стал возражать Генри. – И с нашими бульварными газетенками? Такими ненасытными на скандалы?

– Никогда не думал, что почувствую себя старше тебя, Генри. Ну что такое газетенки для Стрэттонов, они сумеют заткнуть им глотку.

Я знал, что у Генри живой, практичный, изобретательный ум, что он человек прямой и искренний, но о его семье, доме, личной жизни, о его прошлом мне ничего не было известно. Генри-гигант и я работали в полном согласии уже не первый год, всегда очень высоко ставили наше партнерство, так было, во всяком случае, с моей стороны. В утиле, собранном Генри, я раскопал целый мебельный гарнитур XVIII века и с дюжину старинных каминов и дверных коробок. Мы с ним работали по телефону. «Не мог бы ты найти мне…» или «Мне тут случайно попалось…» В эти стрэттон-парковские дни я впервые провел в его обществе столько времени и с удовольствием думал, что у нас начинается крепкая дружба.

Мы обогнули большой шатер с его дальнего конца и стали любоваться скакунами, которым предстояло принять участие во втором заезде, – их как раз выводили к скаковой дорожке. Я обнаружил, что получаю все больше удовольствия, наблюдая теперь за ними, – раньше, да, пожалуй, и всю свою жизнь я почти не замечал их. А ведь, подумал я, попробуйте только представить себе мир без них. Мировая история выглядела бы совсем по-другому. Не было бы и в помине наземного транспорта, не прогремели бы знаменитые сражения средневековья, не произошло бы такое бурное освоение Дикого Запада. Никакого Наполеона. Никаких торговых путей. Миром по-прежнему правили бы мореплаватели, викинги, греки.

Скакуны отличались завидным ростом. Мне нравилось смотреть, как под холеной шкурой перекатываются мускулы, – никакому архитектору не дано придумать ничего столь же функционального, экономичного, в высшей степени пропорционального.

Мимо нас медленно проскакала Ребекка, на ходу поправляя стремянные ремни, сосредоточившись на предстоящем заезде. Я никогда не хотел ездить верхом, но в этот момент завидовал Ребекке, ее мастерству, одержимости, ее погруженности в азарт борьбы.

Люди могут биться об заклад, могут владеть чистокровками, учить и воспитывать их, тренировать, разводить, выводить новые породы, рисовать их, писать о них. Однако вся индустрия бегов зиждется на доисторическом всепоглощающем стремлении коня и наездника, сливающихся воедино, взять верх, победить, быть первым. Для меня Ребекка на коне сделалась квинтэссенцией скачек.

Мы с Генри стояли на бывших когда-то цирковыми трибунах и следили за скачками. Все участники без сучка, без задоринки преодолели яму с водой. Ребекка закончила заезд не в числе первых.

Генри проворчал, что скачки не захватывают его, как регби, и пошел проверить, все ли в порядке с шатром.

День на ипподроме закончился.

– Ничего экстраординарного не произошло, так, обычные происшествия, – пробегая мимо нас, сообщил мне Роджер.

По дороге мне попался врач.

– Приходите ко мне во вторник, – предложил он мне. – Я сниму все скобы. Не нужно будет маяться в больнице, ожидая своей очереди.

– Замечательно.

Оливер был занят в конторе, отвечая на запросы и отбиваясь от разъяренных тренеров, требовавших вмешательства стюардов в решение о присуждении первого места. Совещание стюардов назначили здесь же, в конторе, прямо среди компьютеров, копировальных машин и рядом с кофейным автоматом.

В целом же профессионалы, занятие которых – доставлять удовольствие другим, с пониманием отнеслись к временным мерам, принятым на ипподроме, чтобы не срывать состязаний, тем не менее я заметил, чем ближе было к концу скачек, тем больше они воспринимали возникшие словно по мановению волшебной палочки удобства как само собой разумеющееся и начинали ворчать по поводу толчеи в весовой и недостаточного обзора на временных трибунах.

– Им предложили рукотворное чудо, – вздыхал Роджер, – а они желают теперь небесного.

– Такова человеческая природа.

– А, ну их к черту.

Какое-то время я провел с Филиппой и Пенелопой, предаваясь бессвязным мечтаниям, потом нашел своих мальчишек и вновь почувствовал бремя возраста и родительского долга, впрочем, никто и ничто не напоминало мне, что меня в любой момент могут отправить на тот свет.

Я поговорил с Марджори, которая заменила Викторию на вручении призов. Когда она пробиралась через шумящую толпу, ее стройную прямую фигурку от давки надежно оберегали своей внушительной массой Конрад и Айвэн. Загорались огни фотовспышки, подставленный ей чьей-то услужливой рукой микрофон издавал таинственные звуки, хозяева лошадей-победителей были на седьмом небе и не скрывали своих чувств, тренеры, казалось, вздохнули так, будто с их плеч свалилась невыносимая ноша, жокеи-победители выглядели явно разочарованными (получив по меньшей мере десятую пару призовых запонок), а лошади возбужденно подергивали холкой и нервно перебирали копытами. Обычная картина раздачи призов, необычный день.

– Ли, – обратилась ко мне Марджори, направляясь обратно к большому шатру и замедлив шаг, когда увидела меня. – Чашку чая?

Я послушно подошел к ней, и мы вместе вошли в столовую, где очень скоро идея чашечки чая перевоплотилась в хорошую порцию «Пол Роджера» из винных подвалов Стрэттон-Хейза. Отпустив Конрада с Айвэном, она пригласила меня во вновь прибранную столовую, где заботливая прислуга поставила стол на место, накрыла его безукоризненной скатертью и вновь расставила на ней блюда с сандвичами и пирожными эклер.

Марджори присела на один из стульев и сразу взяла быка за рога.

– Во сколько это обошлось? – требовательным тоном спросила она.

– А сколько, по-вашему, это стоит?

– Садитесь, садитесь, – она подождала, пока я устроюсь на стуле. – Это стоит, как вы отлично себе представляете, любой суммы, какую только может попросить ваш друг. Весь день нас со всех сторон поздравляют. Этот шатер очень понравился. Будущее ипподрома, я не преувеличиваю, спасено. Может быть, мы сегодня и не получим прибыли наличными, но нам зачтется бесценный доход, который мы заработали, вызвав такой восторг у наших посетителей, они теперь станут нашими почитателями.

Ее деловая метафора вызвала у меня улыбку.

– Я сказала Конраду, – сдержанно промолвила она, – чтобы он не трясся над каждым счетом. Оливер Уэллс очень занят, поэтому я говорю это вам. В среду, послезавтра, я собираю семейный Совет. Можете вы с Оливером и полковником до этого подсчитать для меня расходы и дать список затрат?

– Вероятно.

– Тогда сделайте это, – сказала она, на этот раз не столько приказным, сколько просящим тоном. – Я сказала Конраду, чтобы он велел бухгалтерии прикинуть, каково реальное положение ипподрома на настоящий момент, не дожидаясь конца этого финансового года. Нам необходимо разобраться в ситуации и определить, что мы будем делать в первую очередь. – Она на миг замолчала. – Сегодня вы показали, что нам не стоит перестраивать трибуны по-старому. Вы показали нам, что людям нравится свежая и необычная обстановка. Нам нужно построить веселые трибуны.

Я слушал ее с благоговением. Неужели ей восемьдесят четыре года? Или восемьдесят пять? Маленькая, в чем душа держится, мыслит четко и жестко, старушка с хваткой финансового магната.

– Вы придете на Совет? – спросила она не совсем уверенно.

– Думаю, да.

– А миссис Фаулдз?

Я холодно посмотрел на нее:

– Она сказала, вы узнали ее.

– Да. Что она вам рассказала?

– Не очень много. Главным образом говорила о том, что, если ипподром станет приносить доход, будет процветать, она не станет настаивать на продаже земли.

– Прекрасно. – Марджори явно обрадовалась, но об этом можно было судить только по чуть заметному движению ее скул.

– Не думаю, чтобы она горела желанием посидеть на Совете, – прибавил я. – Она прочитала в газетах о семейных раздорах, этого достаточно. Она просто хотела узнать, как тут дела.

– Газеты! – Марджори покачала головой, одно только это слово вызывало у нее отвращение. – Не знаю, как они могли разнюхать о наших разногласиях. Чего только они не писали, страшно подумать. Нам больше нельзя допускать таких скандалов. И еще важнее не допустить новых выходок Кита.

– Так, может быть, – осторожно предложил я, – лучше, пусть себе все идет своим чередом…

– Ну что вы, – не дала она мне закончить, – что вы говорите, а семейная честь…

Старинная, вековечная дилемма никуда не девалась – с их точки зрения, ей не было решения.



Скачки закончились, и толпы устремились с ипподрома, оставляя после себя тонны мусора. Опустел большой шатер. Рестораторы сложили свои столы и стулья и разъехались. Солнце склонялось к горизонту, землю окутывало желтое марево, и мы с Генри, Оливером и Роджером сидели на перевернутых пластиковых ящиках из-под бутылок, наслаждаясь тишиной покинутого пьющей публикой бара для членов клуба и холодным пивом из банок, и, лениво ворочая языками, подводили итоги многотрудному дню.

Пятеро мальчишек носились поблизости. В последний момент к ним присоединился Тоби. Стрэттоны отправились восвояси. У конюшен грузились в фургоны последние победители и неудачники. Все уже позади – нетерпение, страстный порыв, триумф.

– Следующий номер нашей программы… – провозгласил я, словно с арены в цирке, и широко повел рукой.

– Мы отправляемся домой спать, – закончил за меня Роджер.

В хорошем настроении он довез меня с ребятами до автобуса, а сам вернулся обратно присмотреть за уборкой, проследить за тем, чтобы все было заперто на ночь, и проверить охрану.

Дети поужинали на скорую руку и сгрудились у телевизора. Я сидел, читал дневники Картерета и зевал. Мы все, конечно, поговорили с Амандой.

Картерет писал:

«Ли уговорил пойти на вечернюю лекцию о последствиях бомбежек для разного рода строений. (Дело рук скорее Ирландской освободительной армии, чем авианалетов.) Было очень скучно. Ли извинялся за то, что я потерял время. У него появился бзик по поводу разных развалюх. Сказал ему, что на этом он здесь не заработает поощрения. Он ответил, что жизнь не кончается после колледжа…»

– Папочка, – позвал меня Нил.

– Да?

– Я задал Генри загадку.

– Какую загадку?

– Какая разница между шпунтом и желобком?

Я с благоговением воззрился на своего потрясающего сына, маленького мальчика с необычайно хорошей памятью.

– Ну, и что он тебе ответил?

– Он спросил, кто этим интересуется. Я сказал, что ты, и он стал смеяться. И сказал, что если кто и знает ответ, то это ты.

Я улыбнулся и сказал:

– Это похоже на загадку Сумасшедшего Шляпника из «Алисы в стране чудес»: «Какая разница между вороном и письменным столом?» Ответа на нее вовсе не существует.

– Глупая загадка.

– Согласен. Я всегда так думал.

Нил замолк, погрузившись в детский фильм. На экране носился длинноносый Пиноккио и противно верещал, я почему-то вспомнил сегодняшнюю истерику Кита. Его искаженное злобой лицо вызывало отвращение. Вялой рукой я перелистнул страницу. Картерет писал:

«Был там и „великий“ Уилсон Ярроу, задавал вопросы, чтобы покрасоваться „ученостью“. И с чего это преподаватели взяли, что он такой талантливый? Он только и делает, что лижет им задницу. Ли просто выставят как еретика, если только до преподавателей дойдет, что он говорит о Гропиусе. Но хватит, пора браться за курсовую по политическому пространству».

Я листал страницу за страницей, и передо мной вставали события тех уже далеких лет, все, что происходило тогда у нас на курсе. Ярроу же как в яму провалился. Ни слова о нем. Я заглянул в следующий блокнот, пропустив довольно большой отрезок времени, и там зацепился за восклицательные знаки после упоминания о премии «Эпсилон». Однако сколько я ни вглядывался в строчки последующих записей, я нашел только один абзац, которого, впрочем, было более чем достаточно:

«Снова пошли слухи о Уилсоне Ярроу. Ему позволили закончить дипломную работу! Говорят, что чужой проект был подан под его именем по ошибке! Старик Хэммонд говорит, что такой яркий талант не должен пропасть из-за одной-единственной оплошности! Как это понимать? Обсуждал это с Ли. Он говорит, что это идет от натуры человека. Если кто-то решается смошенничать единожды, то при случае повторит. А как же последствия, поинтересовался я. Он сказал, что Уилсон Ярроу не задумывался о последствиях, так как нисколько не сомневался, что все это сойдет ему с рук. Создается впечатление, что никто не знает, как был раскрыт обман, который называют „ошибкой“. Или не хотят говорить? Объявлено, что в этом году „Эпсилон“ не будет присуждаться. Но почему нельзя было отдать премию тому, кто был автором проекта на самом деле?

P.S. Я только что услышал этот самый последний слух. Проект был выполнен Мисом!!! Спроектировано в 1925 году, но так и не пущено в дело. Вот это ошибочка!»

Я вчитывался в картеретовские строчки, пока не стало больно глазам, у него был очень неразборчивый почерк, но этот «самый последний слух» Картерет нигде не подтвердил и не опроверг.

Конечно, давнее, пусть даже в свое время разоблаченное, мошенничество может быть интересным, но даже Марджори не сочтет это достаточным средством давления. Ведь прошло столько лет и если еще учесть, что и тогда-то ничего не было предпринято по этому поводу, то назвать Ярроу мошенником в настоящее время – все равно, что оклеветать невинного человека.

Я не видел, как использовать этот скандал, давно уже ставший забытой историей, чтобы разоблачить Ярроу как шантажиста, давившего как-то на Конрада, чтобы получить заказ на строительство трибун.

Мне ничего не оставалось, кроме того, как положить дневники в сумку, после чего досмотреть последние пять минут «Пиноккио», а затем отправить свое потомство в постель.

Во вторник утром поехавшие по своим делам в Суиндон Гарднеры подбросили меня с ребятами до прачечной и договорились заехать за нами в парикмахерский салон «Смите».

Пока почти весь наш наличный гардероб стирался и сушился в стиральных машинах-автоматах, мы совершали набеги на близлежащие магазины в поисках пяти пар неодинаковых спортивных туфель (сделать это было трудно – и очень недешево, – потому что для мальчиков было далеко не все равно, какого цвета будут украшения на обуви, хотя мне казалось, что все они одинаковые), а после этого (ненадолго остановившись для покупки яблок) я неумолимо повлек их стричь волосы.

Их всеобщее несогласие стричься испарилось, как фруктовый пирог, стоило им переступить порог «Смите», потому что там их встретила и первой приветливо обратилась к ним Пенелопа Фаулдз. Высокая, стройная, юная блондинка Пенелопа поздоровалась за руку с каждым из моих сорванцов, и от этого я чуть было совсем не потерял голову, позабыв, что давно уже стал взрослым мужчиной.

Я думал, что «Смите» – тихое, спокойное, старомодное заведение, потому что судил по дате его основания, отстоявшей от нашего времени почти на два столетия. Оказалось же совсем наоборот: здесь делали самые современные прически, повсюду сверкал хром, играла тихая музыка. Фотографии причесок на стенах походили на иллюстрации по фигурной стрижке деревьев. Можно было подумать, что ты попал в Лондон, потому что сидевшие и стоявшие вокруг молодые люди с конскими хвостами на голове трещали, как настоящие жители Истэнда. Я чувствовал себя здесь совсем стариком, а мои дети были в восторге.

Пенелопа сама подстригла их, посоветовавшись со мной перед тем, как выслушала пожелание Кристофера быть подстриженным строго под ноль, так, чтобы осталась только лихая челка, спадавшая на лоб.

– Ради Бога, – взмолился я, – нужен какой-то компромисс, не то его мать сживет меня со света. Обычно она сама стрижет его.

Пен восхитительно улыбнулась. Я посмотрел на нее с обожанием, чувствуя, что помолодел лет на десять. Она состригла Кристоферу столько волос, чтобы он остался довольным, но, на мой взгляд, слишком коротко. Это его волосы, напомнил он мне. Попробуй повтори это маме, посоветовал я ему.

По непонятным мне причинам Тоби попросил сделать ему «самую обычную прическу» и ничем не проявил своего вечного несогласия. Это подействовало на меня размягчающе, и я, наблюдая, как Пенелопа подтыкает ему вокруг шеи простыню, спросил, здесь ли ее матушка.

– Наверху, – сказала она и показала пальцем на лестницу. – Поднимайтесь. Она сказала, что ждет вас. – Она улыбнулась, и у меня захолонуло сердце. – Не бойтесь, из ваших деток не получатся уродцы – у них головы прекрасной формы.

Я нехотя поднялся на второй этаж, и там все оказалось как в старые добрые времена: вдоль стен сидели дамы в бигуди под сушилками и читали журналы по домоводству.

Соблазнительная в своих облегающих черных брюках, ослепительно алой блузке, с длинной ниткой жемчуга на шее, Филиппа провела меня мимо почтенных матрон, смотревших на крупного мужчину с палочкой, как на неизвестно откуда свалившегося марсианина.

– Не обращайте внимания на моих старых милочек, – поддразнила меня Филиппа, введя в затянутое пестрым ситцем святилище. – «Танкерей» пойдет?

Я неуверенно промямлил, что можно, и тут же у меня в руке очутился большой стакан с доброй порцией джина, с добавленной в него малой толикой тоника, кубиками льда и толстым ломтиком лимона. Четверть двенадцатого утра во вторник. Ничего себе.