– А я, а мне? – загалдел Элан.

– Всем.

Приободренные, все побежали смотреть на лошадей, участвующих в следующем заезде, и Кристофер объяснил братьям, как разбираться в указанных в афишке данных о лошадях. Стоявший рядом со мной Нил, не раздумывая, сказал, что выбирает номер семь.

– Почему именно семь? – поинтересовался я, найдя этот номер в афишке. – Он в жизни не выигрывал скачек.

– Мой крючок на вешалке в школе номер семь.

– Понятно. Да, значит, номер имеет кличку Умник Клогс.

Нил расцвел улыбкой.

Остальные четверо тоже вернулись, сделав выбор. Кристофер выбрал фаворита, Элан остановился на Джагало, ему очень понравилось это имя. Эдуарду приглянулась лошадь, на которую никто не ставил, – она выглядела такой печальной, ее нужно было приободрить. Тоби остановился на Крепком Орешке, потому что он «брыкался, и прыгал, и бросался на людей».

Все хотели знать, что выбрал я, и, быстро пробежав глазами список лошадей, я наобум сказал «Дедушка» и подумал, какие же подсознательные штучки выкидывает мозг, а потом решил, что выбор мой был сделан вовсе не наобум.

К некоторому моему облегчению, Тобин Крепкий Орешек выиграл свой заезд – и не только выиграл, но еще и сохранил достаточно энергии, чтобы раз-другой со злостью вздыбиться на расседлывавшего его помощника жокея. Одолевавшая Тоби скука сменилась живейшим интересом, и, как это часто бывает, его настроение передалось остальным. Дождь перестал. Распогодилось.

Чуть позже я пошел с ними посмотреть на четвертый заезд, стипль-чез на три мили, и мы встали у самого трудного препятствия, у ямы с водой. Здесь, у второй преграды на дистанции, стояли служащий ипподрома, выглядевший совершенно промокшим в своей оранжевой флюоресцирующей куртке, и доброволец-врач из больницы Сент-Джона, в обязанности которого входило оказание первой медицинской помощи жокею, который свалится с лошади к его ногам. Кроме нас, здесь собралось еще человек тридцать зрителей, расположившихся за ограждением препятствия, впереди и сзади него, то есть там, где лошади должны начать прыжок, чтобы взять препятствие, и там, где они должны приземляться.

Сама яма – в истории стипль-чеза настоящая яма с водой – в наши дни стала, как и в Стрэттон-Парке, не ямой с водой в обычном смысле слова, а только пространством шириной четыре фута перед препятствием, откуда лошади должны совершать прыжок. С этой стороны дорожки устанавливался большой шест, служивший лошадям сигналом к прыжку, само же препятствие представляло собой загородку-плетень из березовых веток, высотой четыре фута шесть дюймов и по меньшей мере в два фута толщиной – в общем, для опытного участника скачек с препятствиями все это не грозило никакими сюрпризами.

Хотя мальчики много раз видели скачки по телевизору, я ни разу не брал их на настоящие соревнования, не говоря уже о том, чтобы привести туда, где происходит самое напряженное действие и где больше всего разгораются страсти. И вот во время первого круга скачек десять участников соревнования устремились к нашему препятствию: под копытами лошадей загудела земля, изгородь затрещала под полутонным весом перескакивающих ее лошадей, буквально продирающихся через навешанные на ней березовые ветки. Казалось, воздух расступился перед несущейся со скоростью тридцать миль в час массой рискующих головой людей и животных. От возникшего шума заложило уши, в воздухе повисли сердитые выкрики жокеев, в глазах, как в бешено крутящемся калейдоскопе, замелькали разноцветные рубашки жокеев… и внезапно всего этого не стало, видны были только удаляющиеся спины, снова воцарилась тишина, – нет этого быстротечного мощного движения, его мощь и целеустремленность остались одним только воспоминанием.

– Вот это да! – воскликнул преисполнившийся благоговением Тоби. – А ты не говорил, что так бывает.

– Так бывает только тогда, когда стоишь рядом, – проговорил я.

– Но для жокеев, должно быть, всегда так, – глубокомысленно отметил Эдуард. – Я хочу сказать, этот шум всегда с ними, они никогда с ним не расстаются.

Эдуарду десять лет, это он командовал засадой на дубу. Обманчиво тихенький, именно он задумывался, что было бы, если бы он был грибом, разговаривал с невидимыми друзьями, больше других болел за голодающих детей. Эдуард придумывал для братьев игры в кого-нибудь и читал книгу за книгой, живя интенсивной внутренней жизнью, и был таким же скрытным, каким открытым и экспансивным был девятилетний Элан.

Служащий ипподрома подошел к березовой изгороди со стороны, где приземляются лошади, лопаткой с короткой ручкой поправил сдвинутые с места пучки березовых веток, и препятствие опять сделалось таким же аккуратным, каким было перед первым кругом. Приближалась вторая атака.

Пятеро мальчиков с нетерпением ждали, пока участники скачек завершали второй круг, приближаясь во второй и последний раз к яме, чтобы после нее умчаться к последнему препятствию, а там уже и финиш. Каждый из мальчиков определил, на какую лошадь он ставит, зарегистрировав свою ставку у меня, и, когда все вокруг принялись вопить, подбадривая свою лошадь, мои ребята тоже завопили. Подскакивая от возбуждения, Нил кричал:

– Давай, давай, семерка, давай же, давай, крючок.

Я решил болеть за Ребекку Стрэттон, которая на этот раз соперничала с серой кобылой по кличке Радость Карнавала, оказалось, что она идет второй, чему я немало удивился, потому что никогда еще в жизни мне не удавалось угадывать победителей.

В ту же самую минуту опережавшая ее лошадь сбилась с прямой, и я успел заметить, как от напряжения исказилось лицо жокея, пытавшегося изо всех сил натянуть на себя поводья, спасти положение. Его конь рванулся в прыжке слишком рано и приземлился как раз между линией, отмечавшей начало прыжка, и препятствием. Испуганное животное сбросило жокея и метнулось в сторону, пересекая дорогу не только Радости Карнавала, но и всем остальным лошадям.

При скорости тридцать миль в час все происходит очень быстро. Не видя перед собой дорожки, Радость Карнавала попыталась перепрыгнуть не только препятствие, но еще и оказавшуюся на пути лошадь. Копыта серой кобылы врезались в круп сбившейся лошади, и та с намета грохнулась грудью о препятствие. Не ожидавший такого поворота жокей, скакавший на Радости Карнавала, катапультировался из седла и, перелетев через заграждение, покатился по траве. Радость Карнавала, столкнувшись с препятствием, ткнулась головой о заграждение и, совершив сальто-мортале, тяжело упала на бок. Теперь она растянулась на дерне и, пытаясь встать на ноги, извивалась всем телом и молотила копытами по воздуху.

Остальные участники скачки, некоторые из которых попробовали остановиться, некоторые не успели заметить происшедшей впереди свалки, другие попытались объехать ее – но все вместе только довершили катастрофу, как столкнувшиеся в тумане автомашины. Одна из лошадей разогналась так быстро и так поздно увидела эту кучу-малу, что спасения уже не было, и ей не оставалось ничего другого, как попытаться соскочить с дорожки через ближайшее к ней ограждение.

Ограждения были установлены с каждой стороны препятствия именно для того, чтобы помешать лошадям в последний момент повернуть от него, и были достаточно высокими, и перепрыгнуть через них было невозможно. Поэтому любая попытка лошади отвернуть от препятствия и перемахнуть через ограждение неизбежно кончалась несчастьем, хотя и не таким уж страшным, как в прежние времена, когда ограждения были деревянными, легко ломались под тяжестью лошади, а щепки вонзались в ее бока. В Стрэттон-Парке ограждения, как это требовали нынешние правила, были из пластика, который прогибался и подавался в сторону, не причиняя вреда животному, но эта лошадь, невредимой проломившись через ограждение, со всего маха налетела на кучку не успевших вовремя разбежаться зрителей.

Минуту назад бывший красивым зрелищем бег в пять секунд превратился в кровавую баню. Краем глаза я уловил, что по другую сторону препятствия кувыркнулись еще три лошади и их жокеи либо лежат на земле и не шевелятся, либо поднимаются на ноги, ругаясь на чем свет стоит, но меня интересовала только горсточка раскиданных лошадью зрителей, и должен к своему стыду признаться, что я главным образом пересчитывал по пальцам фигурки в синих анораках и чуть не умер от радости, убедившись, что все пятеро живы и здоровы. С написанным на их физиономиях можно было справиться и потом.

Элан, от рождения лишенный ощущения опасности, вдруг нырнул под перила ограды и выбежал на дорожку, чтобы помочь упавшим жокеям.

Я закричал, чтобы он сейчас же вернулся назад, но стоял такой гвалт, что, видя, как по дорожке мечутся обезумевшие кони, я сам подлез под ограду, чтобы поскорее собрать детей под свое крыло. Нил, малыш Нил, вцепившись в мои брюки, не отставал от меня ни на шаг.

Боясь, как бы чего не стряслось с ними, я подхватил его на руки и бросился за Эланом, который, казалось, не замечал мелькавших в воздухе смертоносных копыт Радости Карнавала, изо всех своих маленьких сил стараясь помочь оглушенной Ребекке Стрэттон подняться на ноги. К своему ужасу, я увидел, что на дорожку выскочил еще и Кристофер, тоже спешивший помочь ей.

Полностью придя в себя, Ребекка Стрэттон грубо отмахнулась от старавшихся помочь ей маленьких ручонок и, не обращаясь ни к кому определенному, грубо рявкнула:

– Уберите от меня этих щенков. Еще чего не хватало, я сама, что ли, не справлюсь?

Разъяренная Ребекка Стрэттон направилась к жокею, чья лошадь спровоцировала всю эту бучу, и во весь голос высказала ему все то нелицеприятное, что она о нем думает. У нее сжимались и разжимались кулаки, словно, дай ей волю, она бы придушила его.

Как и следовало ожидать, мои щенки немедленно невзлюбили ее. Я постарался поскорее увести ребят, оскорбленных в своих лучших чувствах, подальше от скаковой дорожки и новых осложнений, но, проходя мимо леди-жокея, Нил очень неожиданно и очень отчетливо произнес:

– Сонная тетеря.

– Что?

Голова Ребекки Стрэттон как заведенная стремительно повернулась в его сторону. Я подтолкнул моего малыша, и мы быстренько прошмыгнули дальше, но она скорее всего была просто ошарашена неожиданной репликой и не собиралась растрачивать свой заряд ярости на кого-либо другого, кроме несчастного простофили-жокея.

Тоби и Эдуард даже не посмотрели на нее, все их внимание занимали повергнутые на землю зрители, двое из которых, похоже, получили серьезные повреждения. Кто-то плакал, кто-то находился в шоке, кто-то начинал выражать свои чувства. Откуда-то издалека доносились радостные возгласы. Одна из лошадей, которая обогнула столпотворение, дошла до финиша и выиграла заезд.

Как и на большинстве других ипподромов, за участниками бегов по всему треку следовала «скорая помощь», двигаясь по внутреннему кругу вдоль дорожки, так что в любой момент медики оказывались под рукой. Служащие ипподрома развернули два флага, красный с белым и оранжевый, и стали размахивать ими, подавая сигнал врачу и ветеринару в машине, находившейся в самой середине круга, что требуется их неотложное вмешательство.

Я собрал всех детей вокруг себя, и мы стояли группой, наблюдая за санитарами и врачом с отличительной повязкой на рукаве, который, опустившись на колени, склонился над распростертыми на траве пострадавшими. Санитары тащили носилки, доктор с помощниками озабоченно переговаривались, занимаясь сломанными костями, кровоточащими ранами и мелкими ушибами. Сожалеть о том, что все это видят дети, было поздно – они все как один отвергли мое предложение вернуться на трибуны, и мы остались среди сгрудившихся вокруг раненых зрителей. Привлеченные атмосферой суеты и несчастья, со всех сторон сюда сбегались зеваки.

Карета «скорой помощи» медленно отъехала, увозя двух покалеченных зрителей.

– Лошадь наступила на лицо одному человеку, – деловито произнес Тоби. – По-моему, он умер.

– Заткнись, – возмутился Эдуард.

– Правда жизни, – парировал Тоби.

Одну из лошадей спасти не удалось. Вокруг нее воздвигли высокие ширмы, чего не сделали около человека с раздробленным копытом лицом.

Со стороны трибун примчались еще две машины и «скорая помощь», оттуда выпрыгнули еще один доктор и другой ветеринар, а с ними и представитель руководства ипподрома в лице секретаря скачек Оливера Уэллса, одного из моих воскресных посетителей. Быстро переходя от группки к группке, Оливер переговорил с ветеринарами за ширмой, потом с врачом «Скорой помощи», хлопотавшим над рухнувшим на землю жокеем, выслушал зрителя, которого ударила лошадь, он сидел на траве, зажав голову руками, и потом повернулся к Ребекке Стрэттон, все еще пребывавшей в состоянии гиперактивности и такого нервного перевозбуждения, что она не могла справиться с изливавшимся из ее уст потоком жалоб пополам с бранью.

– Имейте в виду, Оливер, – надменно повысила она голос, – во всем виноват этот маленький говнюк. Я жалуюсь на него стюардам-распорядителям. Неосторожная езда! Штраф. За это следует отстранить его от участия в скачках.

Оливер Уэллс коротко кивнул и пошел переговорить с одним из врачей, который посматривал на Ребекку и, оставив своего пациента, еще не пришедшего в сознание, подошел проверить пульс у находящейся в полном сознании леди.

Она грубо вырвала у него руку.

– Ничего со мной не случилось. Я в полном порядке, – отмахнулась она. – Не будьте идиотом, не лезьте вы ко мне.

Доктор раздраженно сощурился на нее и занялся раненым. На худом лице Оливера Уэллса промелькнуло выражение, которое нельзя было описать никак иначе, как злорадная улыбка.

Он перехватил мой взгляд и тут же постарался придать лицу обычное озабоченное выражение.

– Ли Моррис, – воскликнул он. – Я не ошибся?

Он посмотрел на моих ребят.

– А они-то что тут делают?

– День на бегах, – отрезал я сухо.

– Я хочу сказать… – Он посмотрел на часы, потом на служащих ипподрома, убиравших последствия досадного происшествия. – Будете возвращаться на трибуны, может, зайдете ко мне… Мой кабинет как раз рядом с весовой. Мм… пожалуйста!

– О\'кей, – великодушно согласился я. – Если вам это угодно.

– Вот и чудесно, – он еще раз полувопросительно взглянул на меня и окунулся в свои обязанности. По мере того как все успокаивалось и теряло остроту драматизма, дети постепенно утратили интерес к окружающему, их ноги больше не были приклеены к месту, а взгляды к растревожившему их души зрелищу, и они без возражений поплелись за мной обратно на трибуны.

– Этот человек приходил к нам домой в прошлое воскресенье, – сказал мне Тоби. – У него длинный нос и уши торчат.

– Правильно.

– И солнышко отбрасывало от них тени.

Дети проявляют наблюдательность в самых непримечательных обстоятельствах и вещах. Я был слишком занят вопросом, зачем этот человек пришел ко мне, чтобы обратить внимание на тени на его лице.

– Это тот человек, который организует здесь скачки, – пояснил я. – В дни скачек он отвечает за них. Его называют секретарем скачек.

– Вроде фельдмаршала?

– Совершенно точно.

– Хочу есть, – заныл Элан, которому все быстро надоедало.

Нил дважды повторил: «Сонная тетеря» – как будто сами эти слова доставляли ему удовольствие и губам нравилось их произносить.

– О чем это ты говоришь? – вмешался Кристофер, и я объяснил.

– Но ведь мы только хотели ей помочь, – возмутился он. – У, корова.

– Коровы хорошие, – не согласился Элан. Ко времени, когда мы добрались до трибун, в самом разгаре был пятый заезд, но никто из моих пятерых не интересовался результатом, потому что не имел возможности сделать ставки.

Никто из них не выиграл в четвертом заезде. Надежды всех моих ребят рухнули у ямы с водой. Эдуард ставил на лошадь, которая погибла.

Я всех угостил чаем в кафе-кондитерской – это было катастрофически дорого, но лучшее противоядие шоку в тот момент было трудно придумать. Тоби утопил свою скорбь, оставшуюся после столкновения с «правдой жизни», в четырех чашках горячего терпкого чая с молоком и заел их несметным количеством маленьких пирожков, которые только сумел вымолить у официанток.

Шестой заезд мы не смотрели, занятые едой. Все посетили мужской туалет. Когда мы направились к конторе секретаря скачек около комнаты, где взвешивают жокеев, из главного входа рекой потекли толпы разъезжающихся по домам зрителей.

Дети тихонько вошли за мной, какие-то подавленные, и можно было составить совершенно ошибочное мнение, что обычно они хорошо себя ведут. Сидевший за рабочим столом и явно занятый срочными делами Оливер Уэллс мельком взглянул на моих ребят и продолжал говорить по радиотелефону. Здесь же находился Роджер Гарднер, управляющий ипподромом, он сидел на краю стола и помахивал ногой. За прошедшую неделю беспокойство полковника заметно усилилось, на лбу резко обозначились морщины. Тем не менее, подумал я, воспитанность не изменяет ему, несмотря даже на то, что при нашем появлении он напряженно вытянул шею: он, конечно, не ожидал увидеть Ли Морриса в сопровождении пяти маленьких клоунов.

– Заходите, – сказал Оливер, кладя на стол аппарат. – Ладно, так что же мы будем делать с этими ребятами?

Вопрос прозвучал чисто риторически, потому что он снова взялся за аппарат и начал нажимать на кнопки.

– Дженкинс? Зайди, пожалуйста, ко мне. – Он снова выключил аппарат. – Дженкинс займется ими.

Коротко постучав во внутреннюю дверь и не дожидаясь разрешения, в комнату вошел служащий ипподрома, – посыльный средних лет в синем плаще с поясом, у него было скучающее лицо и вид добродушного бегемота.

– Дженкинс, – сказал ему Оливер, – отведи этих ребят в раздевалку жокеев, и пусть собирают автографы.

– А не будут они мешаться? – задал я типичный родительский вопрос.

– Жокеи очень любят детей, – проговорил Оливер, жестом показывая, чтобы мои сыновья поскорее уходили. – Отправляйтесь, ребята, с Дженкинсом, мне нужно поговорить с вашим отцом.

– Забирай их, Кристофер, – разрешил я, и все пятеро, счастливые и довольные, исчезли под более чем надежным эскортом.

– Присаживайтесь, – пригласил Оливер, и я, подтащив поближе кресло, сел у стола, за которым сидели Оливер и Роджер.

– У нас не будет и пяти минут, чтобы нас ни разу не прервали, – сказал Оливер. – Поэтому перейдем сразу к делу.

Радиотелефон захрипел. Оливер приложил его к уху, нажал на включатель и стал слушать. Нетерпеливый голос произнес:

– Оливер, быстро сюда. Спонсоры ждут объяснений.

Оливер пытался объяснить:

– Я как раз пишу отчет о четвертом заезде.

– Сейчас же, Оливер. – Властный голос отключился, пресекая попытку привести доводы.

Оливер застонал.

– Мистер Моррис… вы можете подождать?

Он встал и выбежал из комнаты, так и не услышав, могу я подождать или нет.

– Это, – как ни в чем не бывало заметил Роджер, – звонил Конрад Дарлингтон Стрэттон, четвертый барон.

Я промолчал.

– После того как мы с вами виделись в воскресенье, очень многое изменилось, – проговорил Роджер. – Боюсь, к худшему, если может быть хуже. Я хотел еще раз съездить к вам, но Оливер подумал, что нет смысла. А теперь… Вы у нас сами! Какими судьбами?

– Из любопытства. Но из-за того, что дети увидели сегодня у ямы стипль-чеза, мне, наверное, вообще не следовало сюда приезжать.

– Жуткое дело, – кивнул он. – Погибла лошадь. Ничего хорошего для бегов.

– А как же насчет зрителей? Моему сыну Тоби показалось, один из них умер.

Роджер ответил с отвращением в голосе:

– Сто погибших зрителей не вызовут маршей протеста против жестокого спорта. Трибуны могут провалиться и прикончить сотню людей, но скачки будут продолжаться. Потерявшие жизнь люди ничего не стоят, вы же понимаете.

– Значит… этот человек действительно мертв… был мертв?

– Вы его видели?

– Только бинт на лице. Роджер мрачно проговорил:

– Все это попадет в газеты. Лошадь проломила ограждение и попала ему передней ногой по глазам, скаковые подковы, это такие пластины, надеваемые на копыта для скорости, острые, как меч, – картина была страшная, – сказал Оливер. – Но этот человек умер от того, что у него была сломана шея. Умер мгновенно, когда на него свалилось полтонны лошади. Единственно, чему можно порадоваться.

– Мой сын Тоби видел его лицо, – сказал я.

Роджер посмотрел на меня:

– Который из них Тоби?

– Второй. Ему двенадцать. Это тот мальчик, который ехал на велосипеде, тогда, в доме.

– Помню. Вот бедняга. Не удивлюсь, если у него начнутся ночные кошмары.

Тоби вообще заставлял меня беспокоиться больше, чем остальные, вместе взятые, но ничего не помогало. Он родился непослушным, ни на кого не обращал внимания, пока был ползунком, а когда пошел, то превратился в настоящего брюзгу, и с тех пор уговорить его, убедить в чем-то было почти невозможно. У меня было грустное предчувствие, что года через четыре он сделается, вопреки всем моим усилиям, угрюмым, ненавидящим весь мир юнцом, отчужденным и совершенно одиноким. Я чувствовал, что так оно и будет, хотя всем сердцем надеялся, что этого не произойдет. Мне довелось видеть слишком много убитых горем семей, в которых горячо любимый сын или горячо любимая дочь после отрочества вырастали в настоящих человеконенавистников и начисто отвергали любую попытку помочь.

Ребекка Стрэттон, как я понимал, лет десять назад могла быть именно такой девицей. Она ворвалась в кабинет Оливера, как ураган, рванув дверь с такой силой, что та хлопнула о стену, вместе с Ребеккой в комнату влетел вихрь холодного воздуха с улицы и несдерживаемого приступа бешенства.

– Где этот чертов Оливер? – громогласно потребовала она, осматриваясь вокруг.

– С вашим отцом…

Она и не слушала. На ней все еще были бриджи и сапоги, но свой жокейский пиджак она заменила на желто-коричневый свитер. У нее блестели глаза, тело напряглось и вид был полупомешанный.

– Вы знаете, что сделал этот гад, этот дурак доктор? Он отстранил меня на четыре дня от участия в скачках. На четыре дня! Вы только послушайте. Говорит, что у меня сотрясение мозга. Контузия. У него самого, старой задницы, контузия. Где Оливер? Пусть скажет этому мерзавцу, что я все равно поскачу в понедельник. Где он?

Ребекка повернулась на каблуках и вылетела из комнаты с такой же стремительностью, как только что влетела в нее.

Закрыв за ней дверь, я сказал:

– Да уж, сотрясение у нее будь здоров, сказал бы я.

– Это точно, но она постоянно приблизительно в таком состоянии. Будь я врачом, отстранил бы ее от скачек на всю жизнь.

– Да, видно, она не ходит у вас в любимчиках среди Стрэттонов.

Роджер тут же вспомнил об осмотрительности.

– А разве я говорил…

– Ясно дело, не говорили, – успокоил я его. Помолчав, продолжил: – Так что же изменилось с прошлого воскресенья?

Он посмотрел на светло-бежевые стены, гравюру Аркла в рамке, большой настенный календарь с вычеркнутыми днями, огромные напольные часы (показывавшие точное время), потом на свои ботинки и, посоветовавшись с ними, наконец произнес:

– На сцену вышла миссис Биншем.

– Это так важно?

– А вам известно, кто она такая? – вопрос прозвучал несколько удивленно, даже с оттенком любопытства.

– Сестра старого лорда.

– Мне казалось, вы ничего не знаете об этой семье.

– Я говорил, что у меня нет с ними никакого контакта, и так оно и есть. Но моя мать рассказывала о них. Как я сказал вам, она одно время была замужем за сыном старика.

– Вы имеете в виду Конрада? Или Кита? Или… Айвэна?

– Кита, – ответил я. – Двойняшки Конрада.

– Двуяйцовые близнецы, – заметил Роджер. – Младший из них.

Я кивнул.

– На двадцать пять минут моложе и, по-видимому, никак не может ужиться с этой мыслью. До сих пор.

– Наверное, есть разница.

Разница была и заключалась в том, кто наследует баронство, а кто нет. Кто наследует семейный особняк, а кто нет. Кто наследует состояние, а кто нет. Ревность Кита к своему старшему на двадцать пять минут брату была одной – но только одной из многих, по словам моей матери – причин озлобленности ее бывшего мужа.

У меня хранилась фотография матери в день ее свадьбы со Стрэттоном, жених был высокого роста, светловолосый, улыбающийся, поразительно привлекательно выглядевший, его гордость за нее, светившаяся в нем нежность обещали чудесную жизнь вдвоем. Она рассказывала мне, что была в тот день на седьмом небе, испытывала неописуемое чувство погружения во всепоглощающее счастье.

Не прошло и шести месяцев, как он сломал ей руку и выбил два передних зуба во время очередной ее попытки положить конец его рукоприкладству.

– Миссис Биншем, – сказал Роджер Гарднер, – настояла на созыве собрания акционеров на следующей неделе. Говорят, она настоящий дракон. Она, естественно, приходится тетей Конраду и, очевидно, является единственным живым существом, от страха перед которым у него подгибаются колени.

Сорок лет тому назад она буквально вынудила брата, третьего барона, грубо обойтись с моей матерью, причем сделать это публично. Уже тогда миссис Биншем была движущей пружиной всего семейства, и у нее неплохо получалось подчинять окружающих своей воле.

«Она никогда не отступает от своего, – рассказывала моя мать. – Она просто выматывает последние силы из сопротивляющихся, пока они не уступят и не сделают то, что она требует, только бы их оставили в покое. Понимаешь, со своей точки зрения, она всегда была права, поэтому пребывала в постоянной уверенности, что то, что она хочет, и есть самое лучшее».

Я спросил Роджера:

– А вы лично знакомы с миссис Биншем?

– Как вам сказать. Да, но не очень хорошо. Она импозантная пожилая леди, всегда держится прямо. Довольно часто посещает с лордом Стрэттоном скачки, – точнее сказать, посещала, потому что я имел в виду старого лорда Стрэттона, а не Конрада, мне, впрочем, никогда не доводилось беседовать с ней один на один. Ее лучше знает Оливер. Или, скажем так, – по губам у него пробежала легкая усмешка, – время от времени Оливер выполнял ее указания.

– Так, может быть, она положит конец этой ругани и утихомирит их, – предположил я.

Роджер покачал головой.

– Ее могут послушаться Конрад, Кит или Айвэн, но молодые могут встать на дыбы.

– Вы в этом уверены?

– Безусловно.

– Значит, у вас есть информатор из их числа?

Лицо у него моментально застыло, он насторожился.

– Я этого не говорил.

Вернулся Оливер.

– Спонсоры сожалеют по поводу погибшей лошади. Господи, благослови их добрые души. Плохая реклама. Они платили не за это. Сказали, до начала будущего года пересмотрят свое решение. – Голос у него стал совсем печальным. – А ведь я хорошо подготовил эту скачку, – сказал он, обращаясь ко мне. – Десять участников в трехмильном заезде. Это, знаете ли, очень здорово. Часто не удается привлечь больше пяти-шести, а то и меньше. Если спонсоры отступятся, на следующий год мы не соберем и этого.

Я сочувственно пробормотал что-то.

– Если вообще будет следующий год, – сокрушенно вздохнул он. – На следующей неделе собрание акционеров… Они сказали вам?

– Да.

– Собрание будет здесь, на ипподроме, в личной столовой Стрэттонов, – сказал он. – Конрад еще не переезжал в старый дом, говорит, здесь более официально. Вы приедете? – Это был скорее не вопрос, а мольба.

– Еще не решил.

– Очень хочу надеяться, что приедете. Хочу сказать, что в их споре очень важно, чтобы прозвучало мнение со стороны, понимаете? Все они слишком пристрастны.

– Они не захотят видеть меня там.

– Тем более. Вот вам и причина, чтобы пойти.

Я в этом сильно сомневался, но спорить не стал. Поднявшись, я отправился на поиски детей. Они «помогали» лакеям укладывать жокейские седла и другое снаряжение в большие бельевые корзины и жевали фруктовый пирог.

Мне сказали, что с ними не было никаких проблем, и я понадеялся, что могу этому поверить. Я поблагодарил всех. Поблагодарил Роджера. «Голосуйте вашими акциями», – явно волнуясь, сказал он мне. Поблагодарил Дженкинса. «Очень воспитанные детишки, – любезно сказал он. – Приводите их опять».

– Мы всем говорили «сэр», – сообщил мне Нил, когда мы отошли.

– Мы называли Дженкинса «сэр», – сказал Элан. – Он дал нам пирог.

Мы добрались до мини-автобуса и залезли в него, ребята похвастались автографами жокеев на своих афишках. Было похоже, они не так уж плохо провели время в раздевалке.

– Этот человек был мертвым? – спросил Тоби, заговорив о том, что больше всего занимало его голову.

– Боюсь, что да.

– Я так и думал. Я еще никогда не видел мертвецов.

– Ты видел собак, – заметил Элан.

– Это не одно и то же, чудак человек.

Кристофер спросил:

– Что имел в виду полковник, когда сказал, чтобы ты голосовал своими акциями?

– А?

– Он сказал: «Голосуйте вашими акциями». Похоже, он был очень огорчен, правда?

– Ну, – сказал я. – А вы знаете, что такое акции?

Никто не знал.

– Скажем, перед вами шахматная доска, – начал я, – на ней будет шестьдесят четыре квадрата. О\'кей? Скажем, каждый квадрат вы назовете акцией. Получится шестьдесят четыре акции.

Юные лица подсказывали мне, что я не сумел объяснить.

– О\'кей, – сказал я, – скажем, у нас пол, выложенный плитками.

Они сразу закивали. Дети строителя, они все знали про плитки.

– Скажем, вы кладете десять плиток вдоль и десять поперек, получается квадрат.

– Сто плиток, – кивнул Кристофер.

– Совершенно верно. А теперь назовите каждую плитку акцией, сотой частью всего квадрата. Сто акций. О\'кей?

Они закивали. Я остановился.

– Скажем, часть плиток принадлежит мне, вы можете проголосовать, чтобы ваши плитки были синими… или красными… какими вам захочется.

– А на сколько акций можешь голосовать ты!

– Восемь.

– Ты мог бы иметь восемь синих плиток? А как насчет других?

– Все другие принадлежат другим людям. Они могут выбирать любой цвет, какой им только захочется, для плиток, которые им принадлежат.

– Получится полная неразбериха, – вставил Эдуард. – Никак не заставишь всех согласиться иметь один и тот же цвет.

– Ты абсолютно прав, – улыбнулся я.

– Но ведь ты имел в виду вовсе не плитки, правда? – произнес Кристофер.

– Нет, – сказал я и выдержал паузу. Наконец они все превратились в слух. – Скажем, этот ипподром составляет сто плит. Сто квадратиков. Сто акций. У меня восемь акций ипподрома. У других людей девяносто две.

Кристофер пожал плечами.

– Ну, тогда это совсем мало. Восемь даже не один ряд.

Нил сказал:

– Если бы ипподром был поделен на сто квадратов, то папины восемь квадратиков могли бы оказаться теми, на которых стоят трибуны!

– Голова! – сказал Тоби.

ГЛАВА 3

Почему я пошел?

Сам не знаю. Сомневаюсь, существует ли такая вещь, как абсолютно свободный выбор, потому что предпочтения уходят корнями в личность каждого индивида. Я выбираю то, что выбираю, потому что я то, что я есть, что-то в этом роде.

Я решил пойти по достойным порицания причинам, меня манил соблазн получить, не вкладывая труда, определенную выгоду. Потом во мне взыграло тщеславие при мысли, что смогу вопреки всему приручить дракона и миром покончить с враждой, раздирающей Стрэттонов, как того хотели Роджер с Оливером. Алчность и гордыня… мощные стимулы, маскирующиеся под разумный расчет и благородный альтруизм.

Я пренебрег благоразумным советом моей матери никогда не иметь дела с этой семьей, и бездумно подверг своих детей смертельной опасности, и своим присутствием навсегда изменил внутренние противоречия и систему противовесов в клане Стрэттонов.

Разве что все это вовсе не казалось таким роковым в день собрания акционеров.

Оно состоялось днем в среду, на третий день охоты за развалинами. В понедельник мы с пятерыми ребятами выехали из дома на большом автобусе, который в прошлом служил нам передвижным домом, в то время, когда находившиеся в процессе восстановления руины были еще по-настоящему не пригодными к жилью.

У этого автобуса были свои преимущества и достоинства: в нем могли спать восемь человек, функционировала душевая, имелся камбуз, диванчики и телевизор. У строителей яхт я научился выкраивать столько свободного пространства, что умудрился втиснуть в автобус целое домашнее хозяйство. Правда, уединения в нем найти было просто невозможно, своего постоянного места тоже, и, по мере того как мальчики вырастали, они начинали испытывать все больше и больше неудобства от того, что их домашним адресом был автобус.

Но, так или иначе, в понедельник они весело забрались в машину, потому что я обещал им настоящие каникулы во второй половине дня, если каждое утро смогу побывать на каких-нибудь развалинах, и в самом деле я с помощью карты и разработанного мною расписания наметил целый ряд дел, которые привлекали их больше всего. В понедельник мы провели послеобеденное время, катаясь по Темзе на лодке. Во вторник они всласть покатали шары в боулинге, а в среду жене Роджера Гарднера было обещано расчистить гараж от завала ненужных вещей, что им особенно пришлось по вкусу.

Я оставил автобус у дома Гарднера и пошел с Роджером к трибунам.

– Я на собрание не приглашен, – сказал он, как будто бы даже с радостью, – но проведу вас до дверей.

Мы с ним поднялись по лестнице, повернули за угол-другой и через дверь с надписью «Посторонним вход запрещен» проникли в устланный коврами мир, совсем не похожий на скучную обстановку общественных мест. Молча указав на обшитые красным деревом полированные двойные двери, он ободряюще подтолкнул меня в плечо, как старый дядюшка-солдат, благословляющий новобранца в его первый бой.

Уже сожалея о том, что меня занесло туда, я открыл одну из дверей и вошел.

Я отправился на собрание, одевшись по-деловому (серые брюки, белая рубашка, галстук, темно-синий блейзер), чтобы не выглядеть белой вороной среди придерживающихся условностей членов собрания. Я был нормально, аккуратно подстрижен, как никогда, выбрит, под ногтями ни капельки грязи. Во мне никак нельзя было бы угадать большого, пропитанного пылью работягу со строительной площадки.

Присутствующие на собрании люди постарше возрастом все как один были в костюмах. Те, кто помоложе, моего возраста и меньше, не утрудили себя такой формальностью. Я с удовлетворением подумал, что попал в точку.

Несмотря на то, что я прибыл точно во время, указанное в письме адвоката, можно было подумать, что Стрэттоны перевели часы вперед. Весь клан сидел вокруг внушительных размеров стола эдвардианского стиля, стулья, на которых они размещались, были намного моложе, где-то тридцатых годов двадцатого века, как и сами трибуны ипподрома.

Единственным человеком, которого я знал в лицо, была Ребекка, жокей, одевшаяся на этот раз в брюки, мужского покроя пиджак, на шее у нее были тяжелые золотые цепочки. Сидевшего во главе стола человека, седовласого, дородного и с властным выражением лица, я счел Конрадом, четвертым и новоиспеченным бароном.

Когда я вошел, он повернул ко мне голову. Они, конечно, все повернулись в мою сторону. Пять мужчин, три женщины.

– Боюсь, вы не туда попали, – подчеркнуто вежливо остановил меня Конрад. – Это закрытое собрание.

– Здесь собираются акционеры, стрэттоновские акционеры? – миролюбиво спросил я.

– Так оно и есть. А вы?..

– Ли Моррис.

Я едва удержался от смеха, увидев, в какой шок повергло их мое появление, как будто им и в голову не приходило, что меня могут оповестить о собрании, не говоря уже о том, что я могу туда заявиться, и у них были все основания удивиться, так как я никогда прежде не отзывался на клочки бумаги, которые мне официально посылали каждый год.

Я притворил дверь тихо, аккуратно.

– Я получил уведомление, – проговорил я.

– Да, но… – без намека на приветствие произнес Конрад. – Я имею в виду, в этом не было необходимости… Вас не хотели беспокоить…

Он неловко запнулся, не сумев справиться с охватившим его смятением.

– Ну, поскольку я все-таки здесь, – мило улыбнулся я, – я решил поприсутствовать. С вашего позволения я присяду. – Я показал на незанятый стул в конце стола и направился прямо к нему.

– Мы с вами не встречались, но вы, должно быть, Конрад, лорд Стрэттон.

– Да, – процедил он сквозь сжатые зубы.

Кто-то из старшего поколения злобно выкрикнул:

– Какое нахальство! Вы не имеете права находиться здесь. Почему вы ворвались? Вон отсюда.

Я остановился около стула и вынул из кармана письмо адвоката.

– Как вы видите, – любезно ответил я, – я являюсь акционером. В положенной форме меня уведомили об этом собрании, и мне очень жаль, если вам это не понравилось, но у меня есть все юридические права присутствовать здесь. Я тихонько посижу и послушаю, и все.

Я занял место за столом. На всех лицах появилось выражение нескрываемого возмущения, и только на одном, молодого человека, промелькнуло что-то похожее на усмешку.

– Конрад! Это не лезет ни в какие ворота, – вскочил со стула, трясясь от злости, человек, который первый потребовал, чтобы я убирался. – Немедленно избавь нас от него.

Конрад Стрэттон трезво оценил мою солидную фигуру и сравнительную молодость и, смирившись с ситуацией, сказал:

– Сядь, Кит. Скажи мне, кто именно должен выкинуть его отсюда?

Возможно, в молодости Кит, первый муж моей матери, и был достаточно силен, чтобы поколотить несчастную молодую жену, но нельзя было и представить, чтобы он мог проделать то же самое с ее тридцатипятилетним сыном. Он не переносил факт моего существования. Я ненавидел то, что знал о нем. Антагонизм между нами был взаимным, непреодолимым и испепеляющим.

Светлые волосы на свадебной фотографии давно померкли, сделавшись грязно-седоватыми, но отличная осанка придавала ему намного более аристократический вид, нежели у его старшего двойняшки. Монокль, который тот подчеркнуто не снимал с глаза, наверное, непрерывно напоминал Киту, что природа совершила чудовищную ошибку, устанавливая очередность появления на свет, что его голова должна была появиться на свет первой.

Ему никак не сиделось на месте. Он зашагал по просторной комнате из угла в угол, то и дело бросая на меня свирепые взгляды.

С висевших на стенах портретов в золотых рамах на нас взирали важные персоны, которые, наверное, были первым и вторым баронами, и взгляд их абсолютно ничего не выражал. Свет шел от свисавшей с потолка витой бронзовой люстры с множеством лампочек-свечек под колпаками из матового с рисунком стекла. На длинном полированном серванте красного дерева стояли небольшие часы в деревянном корпусе, по обе стороны часов высились вазы с высокими горлышками, все в этой комнате напоминало о той атмосфере основательности, которая десятки лет поддерживалась здесь старым лордом.

Ни намека на дневной свет, никаких окон.

Рядом с Конрадом сидела прямая, как палка, старая леди, о которой нетрудно было догадаться, что это Марджори Биншем, собравшая всех за этим столом. Сорок лет назад, в день свадьбы моей матери, она мрачно смотрела в объектив фотоаппарата, словно улыбка могла повредить ее лицевые мускулы, и, казалось, ничто не изменилось за прошедшие годы, она осталась такой же бесстрастной. Теперь, когда ей давно перевалило за восемьдесят, она отличалась все еще острым умом и несгибаемым характером, носила черное платье в мелкую складку-плиссе с белым, как у духовного лица, воротничком.

Я был несколько удивлен, когда заметил, что она смотрит на меня скорее с любопытством, чем с неприязнью.

– Миссис Биншем? – обратился я к ней с другого конца комнаты. – Миссис Марджори Биншем?

– Да, – один-единственный слог прозвучал резко, обрубленно сухо, выражая только подтверждение информации.

– А я, – произнес человек, который еле сдержал ухмылку, – я Дарлингтон Стрэттон, более известный как Дарт. Мой отец сидит во главе стола, сестра Ребекка – справа от вас.

– В этом нет никакой необходимости, – рявкнул на него откуда-то из-за Конрада Кит. – Ему не нужны никакие представления. Он сейчас же покинет комнату.

– Да перестань ты вышагивать, Кит, и сядь, – приказным тоном отчеканила миссис Биншем. – Мистер Моррис прав, он присутствует здесь на законном основании. Взгляни в лицо фактам. Уж если ты не в состоянии выставить этого человека, ты можешь не замечать его присутствия.

Прямой взгляд упирался в меня, а не в Кита. У меня невольно задвигались губы, страшно хотелось ухмыльнуться. Не обращать на меня никакого внимания, игнорировать меня было для них сверх сил.

С серьезным лицом, хотя глаза его озорно заблестели, Дарт невинным голосом спросил:

– Вы знакомы с Ханной, вашей сестрой?

Сидевшая по другую сторону от Конрада женщина затряслась от возмущения.

– Какой он мне брат. Он совсем не брат мне.

– Сводный брат, – проговорила Марджори Биншем с той же самой холодной упрямой последовательностью смотреть фактам в лицо. – Ты можешь морщиться сколько тебе угодно, но, хочешь ты этого или не хочешь, ты не в силах ничего изменить. Так что остается только не замечать его.

Для Ханны, как и для Кита, такой совет был невыполнимым. К моему облегчению, моя сводня сестра совсем не походила на нашу общую мать, чего я так боялся. Я боялся увидеть ненавидящие меня глаза, взирающие с зеркального отражения любимого лица. Она походила на Кита, такая же высокая, светловолосая, с хорошей фигурой и в данный момент с таким же побелевшим от ярости лицом.

– Как вы посмели! – ее всю трясло. – У вас есть совесть?

– У меня есть акции.

– А не должно бы! – взорвался Кит. – И с какой это стати понадобилось отцу давать Мадлен акции, я так и не пойму.

Я воздержался от того, чтобы указать ему, что он великолепно знает, почему. Лорд Стрэттон дал акции Мадлен, своей невестке, потому, что знал причину, по которой она ушла от Кита. После смерти матери, разбирая ее бумаги, я нашел старые письма от ее свекра, в которых он писал, что очень сожалеет, очень ее уважает, о том, что позаботится, чтобы она не чувствовала финансовых затруднений, не страдала из-за денег, так как пострадала физически. Примирившись с поведением своего сына на людях, для света, он от себя лично не только дал ей акции «на будущее», но и выделил крупную сумму, на проценты от которой она могла безбедно существовать. За это она обещала никогда не рассказывать о поведении Кита и, главное, не трепать имя Стрэттонов в позорном бракоразводном процессе. Старик писал ей, что понимает, почему она отказалась от Ханны, появившейся на свет в результате «сексуальных приставаний» его сына. Он писал, что позаботится о ребенке. Он желал моей матери «всего самого лучшего».

Развелся с моей матерью позже сам Кит – за нарушение супружеской верности с пожилым иллюстратором детских книг Лейтоном Моррисом, моим отцом. За этим последовал счастливый брак, продлившийся пятнадцать лет, и только на пороге смерти от рака мать заговорила о Стрэттонах и во время бесконечных бессонных ночей раскрыла мне душу, рассказав о своих страданиях и преклонении перед лордом Стрэттоном. Только тогда мне стало известно, что я получил образование на деньги лорда Стрэттона и окончил архитектурный колледж тоже за его счет.

После ее смерти я написал ему письмо с благодарностью за все, что он для меня сделал. Я до сих пор храню его ответ.

«Мой дорогой мальчик!

Я любил твою мать. Надеюсь, ты доставлял ей ту радость, которую она заслужила. Спасибо за письмо, но больше не пиши.

Стрэттон».

Больше я ему не писал. На его похороны я послал цветы. Будь он жив, я бы ни за что не стал вмешиваться в дела его семьи.

После того как были названы Конрад, Кит, Марджори Биншем и конрадовские отпрыски Дарт и Ребекка, оставались двое мужчин, имена которых были мне пока не названы. Один, лет под пятьдесят, сидел между миссис Биншем и пустым стулом Кита, я попробовал догадаться, кто это.

– Извините, – сказал я, наклонившись вперед, чтобы привлечь его внимание, – вы… Айвэн?