Я и подумать не мог, что высижу полчаса в кресле, а у дверей будет торчать полицейский, и сказал:
— Ни то, ни другое. Мне нужна жидкость от перхоти.
Глава XXXVI
Парикмахер предложил мне какое-то средство за доллар и три цента. Я положил книгу на стол, достал бумажник, но когда расплачивался, случайно поднял глаза и обнаружил, что полицейский через окно наблюдает за мной.
27 марта 1942 года погода стояла холодная и пасмурная. Мне надо было переправить в Веррьер, что в десяти километрах от Клери, два новых приёмника типа АМК-11 и некоторое количество «редкостей»: «козьего помета» со взрывателями замедленного действия и зажигательных «сигарет». Всё это я спрятал под соломой и досками; я забрал снаряжение у Бюи; доктор Гардье одолжил мне свою повозку, и конь Клементин бежал бодро; для виду я положил на солому несколько воздушных змеев: отношение к мастерской Амбруаза Флери пока ещё было благосклонное, она даже значилась в списке «поощряемых видов деятельности» комиссариата по работе с молодёжью, как нам сообщил сам мэр Клери.
— Скажите, а у вас тут есть другой выход?
— Да, сэр, вот здесь. Вы что, нездоровы?
Я ехал по дороге мимо «Гусиной усадьбы»; доехав до входа, я увидел, что ворота широко распахнуты. У меня были к усадьбе довольно странные чувства владельца или, точнее, «хранителя памяти». Зная, что ничего не могу поделать, я всё же не терпел непрошенных гостей. Я остановил Клементина, слёз и пошёл по главной аллее. Надо было пройти метров сто. Я был в двадцати шагах от бассейна, когда заметил, что на каменной скамье справа, под голыми каштанами, сидит человек. Он опустил голову и спрятал нос в меховой воротник пальто; в руке он держал трость и чертил что-то ею на земле. Это был Стас Броницкий. Я не ощутил никакого волнения, у меня не забилось сердце — я всегда знал, что жизнь не лишена смысла и делает всё от неё зависящее, даже если и ошибается норой. Они вернулись. Броницкий как будто не видел меня. Он смотрел себе под ноги. Концом трости он вывел несколько цифр и накрыл одну из них сухим листом каштана.
— Да, да, — ответил я и направился к задней двери.
Возле развалин усадьбы стоял «мерседес» фон Тиле. Сквозь веранду и наполовину развалившуюся лестницу проросли кусты; крыша и чердак исчезли. Верхние этажи сгорели, сохранилась лишь нижняя часть фасада у входа, почерневшая от огня, с пустыми окнами. Огонь не тронул только комнаты первого этажа. Дверь была сорвана с петель каким-то охотником за дровами на зиму.
— Послушайте, вы забыли книгу!.. — крикнул мне парикмахер, но я уже захлопнул дверь — с улицы до меня донеслась трель полицейского свистка.
Я услышал в доме смех Лилы.
XVII
Я застыл с поднятыми глазами. Сначала я увидел, как вышли Ханс и генерал фон Тиле; ещё мгновение, и я увидел Лилу. Я сделал один-два шага, и она меня заметила. Казалось, она не удивилась. Я стоял неподвижно. В её появлении было что-то такое простое и естественное, что я и сейчас не знаю, объяснялось ли моё спокойствие сильнейшим шоком, лишившим меня способности чувствовать. Я снял кепку, как слуга.
Пробежав по темному коридору, я увидел полоску дневного света, пробивавшуюся из-под двери, распахнул ее и оказался в узеньком переулке, в конце которого стоял с работающим мотором фургон для доставки покупок на дом. Я забрался в кузов и накрылся валявшимися там пустыми мешками, от которых пахло подгнившими зернами кофе. Через несколько минут к фургону подошел кто-то и, крякнув, бросил внутрь что-то тяжелое. Хлопнула дверца, но в это время к шоферу подбежали двое.
На Лиле была белая дублёная куртка и берет; под мышкой она держала несколько книг. Она спустилась по ступенькам, подошла ко мне и, улыбаясь, протянула затянутую в перчатку
— Ты видел мужчину в темно-сером пальто? Он только что вышел через черный ход из парикмахерской.
— А, Людо, здравствуй. Рада тебя видеть. Я как раз собиралась тебя навестить. Как твои дела, хорошо?
— Нет, инспектор, не видел, — послышался в ответ юношеский голос. — Я грузил машину и никого не видел.
Я онемел. Теперь во мне поднималось изумление» переходившее в ужас и панику.
— Наверное, удрал в другую сторону, — узнал я голос парикмахера. — Он сразу показался мне подозрительным и…
— Хорошо, А ты как?
— Знаешь, со всеми этими ужасами, со всем, что происходит, могу сказать, что нам повезло. Только вот отец… В общем, это болезнь, и считают, что она пройдёт. Извини, что я ещё не была в Ла-Мотт, но уверяю тебя, я об этом думала.
—Да?
— Кто? — спросил шофер.
— Убийца.
Всё было так вежливо, так по-светски, что казалось, я вижу кошмарный сон.
— Убийца?!
— Я приехала посмотреть, что уцелело, — сказала она. Думаю, она имела в виду усадьбу.
— Пошли дальше, — распорядился полицейский.
— Почти всё сгорело, но, видишь, мне удалось найти несколько книг. Пруст, Малларме, Валери». Мало что осталось.
—Да.
Машина тронулась, но тут же остановилась. Кто-то крикнул:
Я пробормотал:
— Эй, подожди!
— Но всё ещё вернётся. Она рассмеялась:
— Что тебе нужно, Пит?
— А ты не изменился. По-прежнему немножко странный.
— Ты поедешь мимо Гормли?
— Ты знаешь, я страдаю от избытка памяти.
— Да, садись — подвезу.
У неё стал раздосадованный, немного смущённый вид, но она быстро взяла себя в руки, и выражение её глаз смягчилось.
Дверца раскрылась, и сиденье заскрипело под чьей-то тяжестью.
— Я знаю. Не надо. Конечно, после стольких… несчастий прошлое кажется тем счастливее, чем оно дальше.
Фургон тронулся, свернул налево и влился в поток машин. С каждой минутой мне все труднее становилось дышать. Запах кофе и мешковины щекотал ноздри, и я боялся, что расчихаюсь. Через некоторое время шофер высадил своего пассажира и, тронувшись дальше, замурлыкал: «Не будь ребенком, крошка…» После недолгой поездки, судя по шуму, по улицам с небольшим движением фургон остановился у тротуара, водитель вынул из кузова груз, взвалил на плечо и куда-то понес. Я выбрался; из машины и обнаружил, что нахожусь на какой-то узенькой улочке. Очки мне мешали, и я выбросил их и, выйдя на более широкую улицу, зашагал на юг. В этом районе находилось много дешевых баров, парикмахерских, лавок, торгующих подержанной одеждой, продуктовых лавчонок. Пройдя несколько кварталов, я оказался позади «Домов Гарви». «Но ее может не оказаться дома, — твердил я себе. — И, кроме того, какое ей дело до моего горя и моих неприятностей? Такого добра у ней самой хоть отбавляй…»
— Да, правда. А… Тад?
По списку жильцов в подъезде я узнал, что Карла Кауфман проживает в квартире № 3, и, найдя нужный номер, робко постучал. Женщина средних лет в дешевом халате распахнула дверь соседней квартиры и взяла бутылку молока, стоявшую у порога.
— Остался в Польше. Не захотел уехать. Он в Сопротивлении. Фон Тиле и Ханс были в двух шагах и слышали нас.
— Карла еще спит, — сообщила она. — Она работает допоздна.
— Я всегда знала, что Тад будет делать что-то великое, — сказала Лила. — Впрочем, мы все так думали. Он один из тех, кто когда-нибудь будет вершить судьбу Польши… То есть того, что от неё останется.
— Знаю, спасибо, — ответил я, не оборачиваясь, чтобы она не видела моего лица.
Я снова постучал, и вскоре послышались шаги. Дверь приоткрылась. Лицо у Карлы было заспано, и она некоторое время растерянно всматривалась в меня.
Фон Тиле скромно отвернулся.
— Узнаешь? — спросил я. — Можно к тебе?
— Ты немного думал обо мне, Людо? -Да.
— Это ты? — Девушка отступила, я вошел и закрыл за собой дверь. — Что случилось?
Её взгляд затерялся где-то в вершинах деревьев.
Только тут я подумал, что мы ведь, почти не знаем друг друга и что я могу навлечь на девушку серьезные неприятности.
— Другой мир, — сказала она. — Как будто века прошли. Ну, я не буду больше задерживать моих друзей. Как твой дядя?
— Мне, конечно, не следовало приходить сюда, — пробормотал я.
— Он продолжает.
— Да, время для визитов не очень подходящее — я ложусь спать не раньше четырех утра.
— По-прежнему воздушные змеи?
— Я пришел не с визитом. Меня преследует полиция. Керх убил Флорэн Вэзер и хочет обвинить в этом меня.
— По-прежнему. Но теперь он не имеет права запускать их очень высоко.
— Не может быть!
— Поцелуй его от меня. Ну, до скорой встречи, Людо. Я обязательно зайду к тебе. Нам столько надо сказать друг другу. Тебя не мобилизовали?
— Все может быть, если дело касается Керха.
— Нет, Меня освободили по болезни. Кажется, я немножко сумасшедший. Это наследственное.
— Тебе удалось встретиться с Эллистером?
Она дотронулась до моей руки кончиками пальцев и пошла к машине, чтобы помочь отцу сесть. Она села между ним и генералом фон Тиле. Ханс сел за руль.
Я слышал хохот ворон.
— Да, но он подвел меня. Он легко принимает благородную позу, но на самом деле такой же подлец, как и остальные.
Лила махнула мне рукой. Я ответил. «Мерседес» исчез в конце аллеи.
— Неправда! Он вовсе не плохой человек!
Я долго стоял, пытаясь прийти в себя. Ощущение, что меня нет ни здесь, ни там, нет нигде; потом медленное наступление отчаяния. Я боролся с ним. Я не хотел изменять себе. Отчаяние — всегда поражение.
— Не знаю, не знаю… Я пришел к тебе потому, что мне больше не к кому обратиться. Позволь мне побыть тут некоторое время. На улице меня немедленно схватят. Ты живешь одна?
Остолбенев, не в силах пошевелиться, я стоял с кепкой в руке, и, по мере того как проходили минуты, ощущение нереальности сгущалось у этих развалин, в призрачном парке с белыми от инея деревьями, где всё было неподвижным и мертвенным.
— Да. Снимай пальто и шляпу, Джонни, и располагайся как дома. Присядь. Похоже, ты не спал всю ночь. Завтракал?
Этого не может быть. Невозможно. Воображение сыграло со мной злую шутку, оно подвергло меня пытке, чтобы отомстить за всё, чего я от него требовал целые годы. Ещё одно видение, один из тех снов наяву, которым я так легко отдавался, и оно посмеялось надо мной. Оно не могло быть Лилой, это видение, такое светское, такое безразличное и такое далёкое от той, кто почти четыре года так активно жила в моей памяти. Непринуждённость тона, сама вежливость, с какой она говорила, отсутствие всякого намёка на наше прошлое в холодноватой голубизне глаз… — нет, ничего этого не было, моя болезнь усилилась из-за одиночества, и теперь я расплачиваюсь за то, что слишком потакал своему «безумию». Это просто страшная галлюцинация из-за нервного истощения и временного упадка духа.
— Нет, но я не голоден.
— Не валяй дурака. Сейчас я оденусь и приготовлю что-нибудь.
Мне удалось наконец выйти из транса и направиться к воротам.
Вскоре Карла принесла мне яичницу и кофе. После завтрака мы долго разговаривали, и я почувствовал, что начинаю успокаиваться.
— Я еще не сказал тебе, что Джо Солт тоже убит? — внезапно спросил я.
Едва я сделал несколько шагов, как увидел скамью, где только что видел, как мне казалось, Стаса Броницкого, рисующего на земле концом трости числа воображаемой рулетки.
— Нет, не сказал. Но мне это совершенно безразлично, — нахмурившись, ответила девушка. — Я порвала с ним почти два года назад. Ты же знаешь мое мнение о нем… Кто убил его?
Я еле решился опустить глаза, посмотреть и убедиться.
— Керх.
Цифры были здесь, и на цифре семь лежал сухой лист.
— Да? Никогда не думала, что мне будет жаль Джо, но именно это я сейчас испытываю. Его сестра Фрэнси знает?
Едва понимая, что делаю, я доставил свой груз в Веррьер и вернулся домой. Дядя был в кухне. Он немного выпил. Он сидел у огня, гладя кота Гримо, который спал у него на коленях. Мне трудно было говорить:
— Вряд ли.
— … С тех пор, как её нет, она ни на минуту не покидала меня, а теперь, когда она вернулась, она совсем другая…
— Она будет тяжело переживать смерть Джо. Она ведь вырастила его… Они сироты… Сколько было тебе лет, когда умерла твоя мама?
— Чёрт возьми, мальчик. Ты её слишком выдумывал. Четыре года разлуки — слишком большой простор для воображения. Мечта коснулась земли, а от этого всегда происходят поломки. Даже идеи становятся на себя не похожи, когда воплощаются в жизнь. Когда к нам вернётся Франция, увидишь, какие у всех будут физиономии. Будут говорить: это не настоящая Франция, это другая! Немцы слишком заставили работать наше воображение. Когда они уйдут, встреча с Францией будет жестокой. Но что-то мне говорит, что ты снова узнаешь свою малышку. Любовь — вещь гениальная, и у неё есть дар всё переваривать. Что касается тебя, ты думал, что живёшь памятью, но больше всего ты жил воображением.
— Семнадцать, но еще задолго до этого я уже считал себя взрослым. После ее смерти я два года учился в университете, но не закончил и ушел в армию. Был в разведке, дослужился до сержанта, но почти все мои друзья по взводу погибли в сражении при Мальмеди…
Он усмехнулся:
— Одну минуту!
— Воображение — неверный подход к женщине, Людо.
В час ночи я стоял у окна с пылающим лицом, ожидая от ночи материнской ласки. Я услышал, что подъехала машина. Долгая пауза; скрип лестницы; у меня за спиной отворилась дверь; я обернулся. Какую-то секунду дядя стоял один, с лампой в руке, потом он исчез, и я увидел Лилу. Она всхлипывала; казалось, это стонет ночной лес. Её стоны звучали как мольба о прощении за то, что у неё такое горе, такое несчастье. Я бросился к ней, но она отступила:
— Что такое?
— Нет, Людо. Не трогай меня. Позже… может быть… позже… Сначала нужно, чтобы ты знал… чтобы ты понял…
— Тише! Кто-то поднимается черным ходом.
Я взял её за руку. Она села на край кровати, съёжившись в своей куртке, смирно сложив руки на коленях. Мы молчали. Слышно было, как скрипят голые ветки деревьев. В её глазах было выражение почти молящего вопроса и нерешительности, как если бы она ещё сомневалась, может ли мне довериться. Я ждал. Я знал, почему она колеблется. Для неё я всё ещё был тот Людо, какого она знала, нормандский деревенский парнишка, который провёл три года войны рядом со своим дядей и его воздушными змеями и мог не понять. Рассказывая мне всё, она без конца будет повторять с тревогой, почти с отчаянием: «Ты понимаешь, Людо? Понимаешь?» — как бы уверенная, что эти признания, эта исповедь — за пределом того, что я могу представить, принять и тем более простить.
XVIII
Она бросила на меня ещё один умоляющий взгляд, потом начала говорить, и я почувствовал, что говорила она не столько для того, чтобы я знал, сколько для того, чтобы попытаться забыть самой.
Я прислушался и услыхал чьи-то быстрые шаги. Карла осторожно приоткрыла дверь кухни и выглянула.
Я слушал. Сидел на другом конце кровати и слушал. Я немного дрожал, но должен же я был разделить с ней эту ношу. Она курила сигарету за сигаретой, и я подносил ей огонь.
— Все в порядке, — сообщила она. — Это Эллистер.
Керосиновая лампа соединяла на стене две наши тени.
— Эллистер?! — воскликнул я, направляясь к передней двери. — В таком случае мне лучше бежать отсюда.
Первого сентября 1939 года немецкий броненосец «Шлезвиг-Гольштейн» без объявления войны открыл огонь по польскому гарнизону полуострова Гродек. Остальное за несколько дней докончила авиация.
— Да ему до тебя дела нет. Он часто приходит сюда.
— Мы все попали под бомбёжку… Таду удалось соединиться со своей боевой группой -знаешь, те, что проводили политические собрания, когда ты был у нас…
— К тебе?
— Я помню.
— Не говори глупостей. Он приходит к своей любовнице — Фрэнси Зонтаг.
— За две недели до этого Бруно уехал в Англию… Нам удалось спрятаться на одной ферме… У отца был шок, мать в истерике… К счастью, я встретила одного немецкого офицера, он был джентльмен…
Кто-то поднялся еще на один пролет, после чего шаги затихли.
— Есть и такие.
Она боязливо посмотрела на меня:
— Почему же ты мне сразу не сказала этого, а расписывала Эллистера словно святого?
— Надо было прежде всего выжить, спасти своих… Ты понимаешь, Людо? Ты понимаешь? Я понимал.
— Я не могу ничего плохого сказать про Эллистера. Он не женится на Фрэнси потому, что жена не дает ему развода. Мне жаль, что ему приходится заглядывать к Фрэнси тайком…
— Связь продолжалась три месяца… Потом его послали в другое место, и…
— Но я вижу, что особенного секрета это не составляет.
Она замолчала. Я не спрашивал: а после этого кто? Сколько ещё? Со своей проклятой памятью я не стремился открывать подобный счёт. Надо было прежде всего выжить, спасти своих…
— У нас тут — нет, но если это станет известно в его кругу, его политической карьере придет конец.
— Если бы Ханс нас не разыскал — нам удалось бежать в Варшаву, — не знаю, что бы с нами стало… Он был на французском фронте и добился перевода в Польшу, только чтобы позаботиться о нас…
— Подожди, подожди… — Я вспомнил, что вчера из квартиры Зонтаг до меня донесся мужской голос, а на кушетке лежал серый пиджак. — Вчера вечером Эллистер был у нее?
— О тебе.
— Откуда мне знать?
— Он хотел жениться на мне, но нацисты запрещали браки с польками…
— Я понял, что у нее в квартире был мужчина.
— Подумать только, что я мог его убить! — сказал я. — Во-первых, я мог его задушить, когда он набросился на меня у «Старого источника», когда мы были детьми, а потом во время нашей дуэли в Гродеке… Решительно, есть Бог на небесах!
— Возможно, это был Джо Солт. Он иногда ночевал у нее.
Мне не следовало говорить так саркастически. Я поддался слабости. Она внимательно посмотрела на меня:
— Голос был не его.
— Ты изменился, Людо.
— Значит, это был Эллистер. Вот уже года два как у нее больше никто не бывает.
— Прости, дорогая.
Кое-что вспомнив, я быстро спросил:
— Когда Гитлер напал на Россию, Ханс последовал за генералом фон Тиле на Смоленский фронт… Нам удалось бежать в Румынию… Сначала у нас ещё оставалось немного драгоценностей, но потом…
— Какой номер телефона у Фрэнси Зонтаг?
Она стала любовницей румынского дипломата, потом врача, который её лечил: аборт, едва не стоивший ей жизни…
— 2–33–46. Почему ты спрашиваешь? Я могу позвать Эллистера сюда, если ты хочешь поговорить с ним.
— Ты понимаешь, Людо? Понимаешь?
— Как, по-твоему, он не сообщит в полицию, если увидит меня?
Я понимал. Надо было выжить, спасти своих. Она завела себе «друзей» в дипломатических кругах. Её отец и мать ни в чём не нуждались. В общем, в этой истории с «выживанием» она легко отделалась.
— Нет, если ты убедишь его, что обвинение тебя в убийстве сфабриковано. Я точно знаю, что он выручил из беды не одного человека.
— В сорок первом нам наконец удалось получить визы во Францию, благодаря одному человеку в посольстве, с которым я… с которым была знакома… Но у нас не было больше ни гроша и…
— В таком случае пойди позови его. Попробую рискнуть еще раз.
— Еще раз?
Она замолчала.
— Да, это долго объяснять. Попроси его прийти сюда, но не говори, что я здесь.
Я чувствовал, что во мне растёт улыбчивое спокойствие, как будто я знал, что в главном ничего не может с нами случиться. Я бы не сумел объяснить, что понимаю под «главным», и, так как неизвестно, как любят другие, не хотел бы казаться хвастуном. Я мельком подумал о нашем прекрасном «Мореходе», который был так хорош в голубом небе, потом исчез, а затем нашёлся — весь израненный и искалеченный, разбитый и разорванный. Не знаю, затронуло ли во мне страдание древнюю христианскую жилку, но, как я сказал, я точно понял, что именно не имеет значения. К чёрту доброе старое «Всё понять — значит всё простить», которое господин Пендер в классе когда-то предложил нам прокомментировать, — это выражение затаскано по сточным ямам забвения и смирения. Я никогда не проявлял к Лиле «терпимости»: легко доказать, что «терпимость» иногда ведёт к нетерпимости, и людей часто завлекали обманом на эту дорожку. Я любил женщину со всеми её несчастьями, вот и всё. Она напряжённо смотрела на меня:
— Хорошо, не скажу.
— Я часто хотела дать тебе знать, прийти сюда, но я чувствовала себя такой…
После ухода Карлы я наскоро побрился, почувствовал себя несколько лучше и начал думать о том, как бы поязвительнее изругать Эллистера. Одновременно с этим я вновь мысленно задал себе вопрос: что сейчас делает Керх?
— Виноватой?
Мои размышления были прерваны скрипом двери, открывшейся в передней.
Она ничего не сказала.
— Мне это не нравится, Карла, — послышался голос Эллистера. — Кто там еще хочет говорить со мной? Ты же знаешь, мне вовсе не нужно, чтобы меня здесь видели.
— Лила, послушай. В наше время виновность ниже пояса — ничто, как, впрочем, и в любое время. Виновность ниже пояса — почти святость по сравнению со всем остальным.
Я вышел из спальни.
— Как ты изменился, Людо!
— Вы?! Как вы сюда попали? — опешив, вскричал Эллистер.
— Может быть. Немцы мне очень помогли. Говорят: самое ужасное в фашизме — его бесчеловечность. Да. Но надо признать очевидное: эта бесчеловечность — часть человеческого. Пока люди не признают, что бесчеловечность присуща человеку, они будут жертвами благонамеренной лжи.
— На машине, на велосипеде, на автобусе и пешком.
— Но что случилось? Фрэнси только что начала рассказывать мне о вашем телефонном звонке. Ведь это вы звонили?
Вошёл кот Гримо, задрав хвост, и стал тереться о наши ноги, требуя ласки.
— Первые шесть месяцев в Париже, ты себе представить не можешь… Мы никого не знали… Я работала официанткой в пивной, продавщицей в «Призюник»… У матери были страшные мигрени…
— Да. Но вы немножко опоздали получить мое сообщение. Солт мертв.
— Ах, мигрени. Это ужасно…
Что до отца Лилы, он, так сказать, потерял зрение. Что-то вроде умственной слепоты. Он закрыл глаза на окружающую действительность.
— Не может быть! — растерянно и удивленно воскликнул Эллистер. — Вы имеете в виду Джо Солта?
— Нам с матерью пришлось ухаживать за ним как за ребёнком. Он был другом Томаса Манна, Стефана Цвейга, для него Европа была как несравненный свет… И вот когда этот свет угас и всё, во что он верил, рухнуло, он как бы порвал с действительностью… Полная атрофия чувствительности.
— Да, и он мертв и Флорэн Вэзер. А сейчас вся полиция города разыскивает меня.
«Дерьмо, — подумал я. — Неплохо устроился».
— Знаю. Я только что из полиции.
— Врачи всё перепробовали…
— Если бы вы появились в Уайлдвуде сразу же после моего телефонного звонка, можно было бы задержать Керха на месте преступления. У меня складывается впечатление, что вы вообще не желаете задерживать его.
Я чуть не спросил: «Даже пинок под зад?» — но приходилось щадить этот старый аристократический фарфор. Я был уверен, что Броницкий нашёл способ переложить всю ответственность на жену и дочь. Не мог же он позволить себе знать, что делает его дочь, чтобы «выжить, спасти своих». Он защищал свою честь, вот и всё.
— Не торопитесь с выводами. О вашем звонке мне стало известно всего пять минут назад.
— Наконец мне удалось найти работу манекенщицы у Коко Шанель…
— Возможно, что вам было так значительно удобнее.
— Коко как?
Эллистер даже побледнел от гнева, но сдержался и холодно сказал:
— Вы можете спокойно выслушать меня, Вэзер? Меня не было дома. Фрэнси передала мне ваше сообщение, как только ей представилась такая возможность. У вас нет никаких оснований считать, что я действую заодно с Керхом.
— Шанель. Знаешь, знаменитая портниха…
— Вы можете легко доказать, что это действительно так. Распорядитесь, чтобы полицейские перестали гоняться за мной и…
— Такой властью я не располагаю, но постараюсь сделать все, что в моих силах.
— Ах да, конечно… «Прелестный уголок»!
— Хорошо, но вот что вы можете сделать. Сегодня ночью Керх с помощью Гарланда и Дасти Янке совершил двойное убийство в Уайлдвуде. Я надеюсь, что после моей «беседы» с Дасти и Гарландом они все еще в Уайлдвуде. Знаете, где находится Уайлдвуд?
— Что?
— Конечно.
— Нет, ничего.
— Вы знаете кого-либо из полицейских, кто еще не совсем разложился и не состоит в сговоре с гангстерами?
— Но я зарабатывала недостаточно, чтобы хватило родителям, и вообще… Молчание. Кот Гримо переходил от одного к другому, удивлённый нашим безразличием.
— Ну, Хэнсон неплохой человек и еще двое-трое…
Молчание заползало в меня, заполняло меня всего. Я ждал этих «Ты понимаешь, Людо? Понимаешь?» — но видел только немое отчаяние в её взгляде и опустил глаза.
— Поезжайте с ними в Уайлдвуд и арестуйте сообщников Керха. Там же вы обнаружите против них сколько угодно улик. Вы можете это сделать, если Керх еще не купил вас.
— Нас спас Георг.
— Хорошо, я все сделаю. Вы будете здесь?
— Георг?
— Не знаю, пока еще не решил. Прошу вас не сообщать в полицию, что я здесь.
— Георг фон Тиле. Дядя Ханса. Наши владения у Балтийского моря были рядом…
— Да не сделает он этого! — воскликнула Карла. — У тебя совершенно неправильное мнение о нем.
— Да, да. Ваши владения. Конечно.
— Не беспокойтесь, — добавил Эллистер. — Я буду молчать.
— Его назначили во Францию, и, как только он узнал, что мы в Париже, он всё взял на себя. Устроил моих родителей на квартире возле парка Монсо. А потом Ханс вернулся с восточного фронта…
— Хорошо, посмотрим. Желаю удачи.
Она оживилась.
— Еще раз говорю тебе, что ему можно доверять, — заявила Карла сразу же после ухода Эллистера.
— Знаешь, я даже смогла продолжать учёбу. У меня диплом французского лицея в Варшаве, я запишусь в Сорбонну, может быть, даже в школу Лувра. Я увлеклась историей искусства.
— Он еще должен доказать, что заслуживает доверия. Ты обратила внимание, что он ничего не сказал о необходимости арестовать Керха?
— Историей… искусства? У меня перехватило горло.
— По-моему, он боится его.
— Да. Кажется, я нашла своё призвание. Помнишь, как я искала себя? Кажется, теперь я себя нашла.
— Почему все боятся Керха?
— В добрый час.
— Керх — воплощение всего дурного, что есть в нашем городе; он ни перед чем не остановится для достижения своей цели. Именно поэтому порядочные люди вроде Эллистера не в состоянии справиться с ним. Он ведет игру без всяких правил.
— Конечно, потребуется много мужества и настойчивости, но думаю, что я справлюсь. Я бы хотела поехать в Италию, особенно во Флоренцию, осматривать музеи… Понимаешь, Возрождение… Но надо подождать.
— Действительно, Возрождение может подождать. Она встала.
— Хочешь, чтобы я тебя проводил?
— Но я тоже уже забыл большинство правил, — рассеянно заметил я. У меня вдруг возникла отчаянная мысль. Если бы только мне удалось застать Керха одного! Если бы только, после того, как Гарланд и Дасти временно устранены, мне удалось бы проникнуть к Керху, когда он будет один в своем «Кэтклубе»…
— Нет, спасибо. Внизу Ханс в машине. В дверях она остановилась:
— Вчера у меня сложилось впечатление, что ты нравишься Керху. Это так?
— Не забывай меня, Людо.
— Ему никто не нравится. Правда, иногда я бываю нужна ему позабавиться.
— У меня нет дара забывать. Я вышел с ней на лестницу.
— Он придет, если ты позовешь его?
— Бруно в Англии. Он лётчик-истребитель. Её лицо осветилось.
— Бруно? Но он был такой неловкий!
— Сюда? — в ужасе спросила Карла.
— В небе, видно, нет.
— Нет, не сюда. Он выйдет, если ты позовешь его в «Кэтклубе»?
Я не сказал ей про пальцы.
— Не знаю и не хочу знать. Я не терплю его.
— Я тебе всем обязана, — сказала она.
— Ты его даже не увидишь. Я встречу его. Он же не знает, что мы знакомы.
— Но ты же сказал, что не можешь появляться в городе. Как же ты доберешься до клуба?
— Не знаю почему.
— Ты могла бы помочь мне достать какую-нибудь машину?
— У меня есть старенькая малолитражка. — Голос Карлы зазвучал тверже, словно она приняла какое-то решение. — Ты спрячешься в багажнике, и я отвезу тебя.
— Ты сохранил меня нетронутой. Я думала, что погибла, а теперь у меня впечатление, что всё это неправда и что всё время — три с половиной года! — я была здесь, у тебя, целая и невредимая. Сохраняй меня такой, Людо. Я в этом нуждаюсь. Дай мне ещё немного времени. Мне нужно возродиться.
— Но ты же рискуешь…
— Ну и что? Я сейчас подведу машину к черному ходу…
— История искусства тебе сильно поможет. Особенно Возрождение.
— А он сейчас в клубе?
— Обычно по утрам он там не бывает, но я проверю.
— Не смейся надо мной.
Карла позвонила в «Кэтклуб», но там никто не ответил. Затем позвонила в гостиницу «Палас» и попросила соединить ее с номером Керха. Я стоял позади и видел, как у нее тряслась рука, в которой она держала трубку.
— Уйди! — нетерпеливо сказала она. — Я не смогу говорить с ним, если ты будешь стоять рядом!
Она постояла ещё минуту, потом ушла, и осталась только тень на стене. Я был спокоен. Я шёл вместе с миллионами других людей по пути, где у каждого своё горе.
Я вышел и закрыл за собой дверь. Она заговорила. Слов разобрать я не мог и следил лишь за ее интонациями, отражавшими то лукавую застенчивость, то вкрадчивую настойчивость и неожиданную радость.
Карла вошла в комнату, где был я, и при виде ее я понял, как трудно дался ей этот разговор. Я обнял ее и поцеловал, но ее губы не ответили на мой поцелуй.
Я пришёл к дяде на кухню. Он налил мне рюмочку, украдкой наблюдая за мной.
— Поехали в клуб, Джонни, — сказала она. — Ты же хотел приехать туда раньше его.
Карла поставила свою машину напротив черного хода, и я забрался в багажник. Так мы приехали в клуб. Девушка отперла служебную дверь, впустила меня и снова закрыла за нами дверь. В коридоре перед кабинетом Керха стояла кромешная темнота.
— Да, это будет забавно, — сказал он.
— Оставь меня, — сказал я. — Тебе лучше не быть здесь, когда появится Керх. Уезжай домой.
— Что именно?
— Мне будет спокойнее рядом с тобой…
— Глупости! Уходи! Слышишь, кто-то подъехал…
— Когда вернётся Франция. Надеюсь, её можно будет узнать. Я сжал кулаки:
Карла ушла, и я остался один в темноте. На лестнице послышались медленные шаги, дверь распахнулась, и в полосе света, упавшей на меня, показался Керх. Я промедлил, желая убедиться не идет ли кто-нибудь за ним, и это дало ему возможность чуть не выскочить обратно с диким криком «На помощь!», но в последнюю секунду мне все же удалось схватить его и, угрожая револьвером, подтащить к двери его кабинета.
— Откройте! — приказал я. — Нам нужно переговорить кое о чем.
— Да, и мне наплевать, как она будет выглядеть и что будет у неё за плечами. Лишь бы она вернулась, вот и всё.