— Да. Вы что-нибудь сделали с ним?
Я кивнул.
— Какой лоскут? — спросил Арчи. Норман описал ему, как в Нортгемптоне нашли секатор, завернутый в грязную тряпку.
Шура и Серко.
— Местная полиция нашла секатор в живой изгороди, — сказал я. — Полицейские принесли его в офис, когда я был там. Там были владелицы конюшни — мисс Ричардсон и миссис Бетани, а еще там была Джинни Квинт, которая дружила с обеими и приехала утешить их и выразить сочувствие. Джинни высказала мне, как она меня презирает за то, что я несправедливо обвинил ее дорогого сына. Оболгал своего друга. Она почти что назвала меня Иудой.
30 декабря 1924 года.
— Сид!
Я работала на зачин, меня Дина разбудила в час ночи, и я побежала на фабрику. Дошла до аптеки и спросила: сколько времени? Мне сказали: час ночи. Делать нечего, спать я не хочу, так даешь писать!
— Ну, так это и выглядело. И тут она увидела, как полицейский разворачивает тряпку и показывает секатор, которым отрезали ногу жеребенку, она бледнеет... и падает в обморок.
Эту неделю я всю ходила на фабрику бешено. То в час, то в два ночи.
— Увидев этот секатор, — сказал Норман.
— Более того. Она увидела ткань.
А в пятницу проснулась, думала, что час, а оказалось, что второй гудок, но все-таки поспела.
— Откуда вы знаете?
— Я потратил целый день... четверг — кажется, это было целую жизнь назад... Я обошел с этим лоскутом весь Лондон, а закончил путь в деревне возле Чичестера.
Шура Голубева, 17 лет.
— При чем здесь Чичестер? — спросил Арчи.
— При том, что эта грязная старая тряпка когда-то была частью портьеры в спальне. Их соткала по особому заказу миссис Патриция Хаксфорд. У нее мастерская в Лоуэлле, недалеко от Чичестера. Она просмотрела свои записи и обнаружила, что эту ткань она сделала почти тридцать лет назад специально — и исключительно — для миссис Гордон Квинт.
* * *
Арчи и Норман онемели.
— Джинни узнала ткань. Она только что обвиняла меня в том, что я поверил, будто бы Эллис способен покалечить лошадь, и вдруг поняла, увидев эту ткань, в которую был завернут секатор, что я прав. И не только это. Она знала, что Эллис был в Шропшире в ту ночь, когда покалечили жеребенка мисс Ричардсон. Она знала, насколько важно его алиби. И она увидела — она поняла, — что только один человек мог завернуть секатор в эту уникальную ткань — Гордон. Гордон схватил первую попавшуюся тряпку, чтобы завернуть секатор, и я думаю, что он решил спрятать сверток, потому что мы могли еще раз проверить секатор Квинтов на ДНК, если бы он взял его домой. Джинни поняла, что жеребенка покалечил именно Гордон. Это было слишком сильное потрясение... и она потеряла сознание.
Я верила ласкам твоим как святыне,
Мечтала в них правду найти.
И все поняла. Не верю отныне.
Не нужно объятий твоих.
Арчи и Норман тоже выглядели потрясенными. Я вздохнул.
— Тогда я, конечно, этого не понял. Я не понимал этого до предыдущей ночи, когда все вдруг встало на свои места. Но теперь... Я думаю, что Джинни покончила с собой не только из-за вины Эллиса, но и из-за вины и репутации Гордона... И из-за того, что суд все же состоится, несмотря ни на что... И это было слишком... она не могла этого вынести.
Я сделал короткую паузу и продолжил:
* * *
— Самоубийство Джинни свело Гордона с ума. Он хотел помочь сыну. И этим спровоцировал гибель жены. Он обвинял во всем меня, в том, что я разрушил его семью. Он пытался проломить мне голову в то утро, когда она умерла. Он подстерег меня возле моего дома... он кричал, что я убил ее. А вчера ночью, в тот самый момент, который изображен на фотографии в «Памп», он сказал мне, что эта пуля — за Джинни... Моя жизнь — за ее. Он собирался... он хотел это сделать.
Откуда произошел этот дневник? Да вот откуда! В день моего рождения, когда мне исполнилось 17 лет, подарила мне клеенчатую книгу Дина Маршева. Я так и наметила, что книга эта будет у меня дневником. Потом я от глупости стала вырывать листья, но теперь я никогда не буду вырывать.
Я умолк. В белой палате стало тихо.
Днем позже я позвонил в больницу в Кентербери и поговорил с дежурной сестрой.
Да, есть у меня двоюродный брат Толя Кобяков. Ему сейчас 15-й год, а я люблю его лучше, чем родного брата Петю: он для меня уважителен. Я тоже всегда желаю ему наилучшего счастья, как он мне сегодня пожелал в новом году.
— Как Рэчел? — спросил я.
— Мистер Холли? Но я думала... понимаете, мы все читали «Памп»...
Александра Петровна Голубева, 17 лет.
— Но вы же не рассказали об этом Рэчел?
Я девчонка, а?
— Нет... Линда — миссис Фернс — запретила.
Листок тайны
— Отлично.
7 сентября 1924 года.
— Но вы...
В праздник юношеского дня (????).
— Со мной все в порядке, — уверил я ее. — Я в Хаммерсмитской больнице.
— Это лучшая больница! — воскликнула она.
Я должна справить годовщину 7 сентября 192* года. Во-первых, никуда не ходить, несмотря на то, что по всему СССР будут развеваться красные знамена, несмотря на то, что будут играть оркестры музыки… Мне нужно хоть годовщину справить, т. е. вспомнить сколько я, да?… перенесла страданий и мук. И вот теперь наступает 192* год, я днем и ночью страдаю, и никто не видит, никто не знает…
— Не спорю. Как Рэчел?
О-о-о, рассвет моей жизни, вернись обратно!
— Вы же знаете, она очень болезненная девочка, но мы все надеемся на трансплантат.
* * *
— Она уже под пузырем?
— Да, и она очень храбрая. Она говорит, что это ее дворец, а она королева.
Невинная жертва, как дорого ты
За сладостный миг уплатила,
За то, что не знала мирской суеты
И так горячо полюбила.
Как тихо, спокойно в семье я жила,
В родительском доме с мамашей.
Как райская роза тогда я цвела.
С невинною чистой душою.
А он, обольститель коварный и злой,
Осыпал богатством и лаской,
Хотел меня сделать поддельной женой,
Но игра вышла слишком опасной.
Достигнувши цели, угасла любовь,
Девица ему надоела,
Как грязную тряпку, ненужную вещь,
Бросает ее он так смело.
— Передайте ей, что я ее люблю.
— Когда вы... ох. Простите, я не должна спрашивать.
— Я приеду в четверг.
— Я скажу ей.
7 января 1925 года.
Кевин Миллс и Индия пришли навестить меня в десять часов утра на следующий день, по пути на работу.
Я снова сидел в своей постели, но чувствовал себя намного лучше. Невзирая на мои протесты, простреленная рука все еще была неподвижно зафиксирована в гипсе. Дайте ей еще день покоя, говорили мне, а пока тренируйте пальцы. Все было прекрасно, только сиделка была все утро слишком занята, чтобы прицепить мне левую руку, которая лежала на столике рядом с кроватью.
Я купила себе обновки: галоши (3 руб. 30 коп.), туфли (3 руб.), кофточку (2 руб. 50 коп.). Остаюсь жива и здорова.
Хотя та и не работала как следует, я чувствовал себя без нее голым и ничего не мог сделать сам, даже нос почесать.
Подарил мне брат на память свою фотографическую карточку сегодня, 7 января.
Кевин и Индия оба были в замешательстве и слишком уж радостно заговорили о том, как они счастливы видеть, что я выздоравливаю.
— Мои дорогие дети, — сказал я, улыбаясь, — я еще не круглый идиот.
Сегодня к нам приходили мальчишки Колька Ложкин и Женя Наседкин. Они сидели у нас до 8 час. вечера.
— Послушай... — Кевин поперхнулся. В глаза мне он не смотрел.
— Кто сказал Гордону Квинту, где меня искать? — спросил я.
На память Шуре от Коли Ложкина.
Они не ответили.
— Индия, вы единственная знали, что я появлюсь на Кенсингтонплейс в восемь часов вечера в воскресенье.
— Сид! — Она страдала, как на Черч-стрит, когда узнала, что в меня стреляли, и она тоже не смотрела мне в лицо.
Вечно, вечно ты пробудешь,
Шура, в сердце у меня.
Ты совсем меня забудешь,
Но я Шуру никогда.
Кевин пригладил усы.
— Это не ее вина.
— Значит, твоя?
* * *
— Ты прав в том, что ты не круглый дурак, — сказал Кевин. — Ты догадался, что произошло, иначе ты бы сразу выгнал нас.
Писать решился я невольно,
Любовь заставила меня,
Она мне сердце давит больно,
Прошу вас выслушать меня.
— Верно.
— Суматоха началась вечером в субботу, — сказал Кевин, садясь в кресло. Так ему казалось безопаснее. — Конечно, поскольку в воскресенье «Памп» не выходит, в редакции почти никого не было. Джорджа Годбара не было. Вообще никого не было. В субботу у нас короткий день. Самая гадость случилась на редколлегии в воскресенье. Ты знаешь, что такое редколлегия... ну, может, и нет. Все редакторы отделов: новости, спорт, слухи, сенсации словом, все, и главные репортеры — собираются, чтобы решить, что пойдет в следующий номер, и вот там Джордж Годбар развернул на сто восемьдесят градусов политику в отношении С. Холли. Ну, Сид, не слышал ты, как он ругался.
Я никогда не слышал о существовании такого количества отверстий и сфинктеров.
Коля Ложкин. 7 января 1925 года.
— На него нажал босс?
— Нажал! Это была паника. Наш лорд-владелец хотел откупиться от тебя!
На память Шуре Голубевой.
— Как мило, — сказал я.
— Джордж сказал, что он предложил десять тысяч хрустящих. Я сказал — предложите десять миллионов. Джордж приказал собрать все, что «Памп» печатала о тебе, начиная с июня, и почти все это было в пятничной колонке Индии. Я полагаю, ты сохранил эти вырезки?
Я их не сохранил. Но не сказал об этом.
— Такая отрава, — сказал Кевин. — Особенно когда видишь их все вместе.
Писать красиво не умею,
Письма украсить не могу,
Но извиняюсь, милая Шура,
Что я вас крепко так люблю.
Все замолчали и молчали долго.
— Меня там не было, — сказала Индия. — Я не хожу на редколлегии.
— Будь снисходителен к Индии, — сказал мне Кевин. — Она не писала почти ничего из этого. Кое-что писал я. Ты это знаешь. Писали шесть человек.
Индия так и не посмотрела мне в глаза и не села в пустое кресло. Я знал о «политике» и о перспективе костра, но неделю за неделей я боялся ее колонки. Хотя я и старался простить, я все еще был обозлен этой жестокостью.
Евгений Наседкин.
— Присядьте, — мягко сказал я.
Она неловко села.
Хороший мальчик Евгений, а Шура Голубева — не скажу!
— Если мы опять соберемся пообедать, не говорите об этом никому, сказал я.
— Ох, Сид!
Романс
— Она не хотела, чтобы тебя застрелили, Господи помилуй, — вступился Кевин. — Тилпит хотел тебя найти. Хотел! Джордж сказал, что он прямо обгадился. Адвокат «Памп» постоянно следил за тем, чтобы кампания не выходила за рамки, но, когда он на редколлегии просчитал все это вместе взятое, он вспотел, Сид. Он говорит, что «Памп» могут привлечь к суду в любой момент.
— И я полагаю, ты не хочешь, чтобы стало известно, что ты мне об этом сказал?
— Нет, — признался Кевин. — Но ты дал мне сенсацию недели.
— Как Гордон Квинт нашел меня? — снова спросил я.
Любить, но кого же?
На время — не стоит труда,
А вечно любить невозможно…
К черту вас, сказал Тарас…
— Джордж сказал, что наш благородный лорд бормочет что-то насчет того, что ты обещал не сажать его в тюрьму, если выйдешь откуда-то свободно, и что ты вышел свободно, и он хочет, чтобы ты сдержал обещание. Джордж не знал, о чем он толкует, но Тилпит доходчиво объяснил, что работа Джорджа зависит от того, найдут ли тебя за пять минут или быстрее. Так что Джордж умолял нас всех найти тебя, чтобы сказать, что «Памп» немедленно признает тебя святым и отсыплет денежек. Я позвонил Индии наугад, и она сказала, чтобы мы не волновались, она сама тебе все скажет... Я ее спросил, каким образом... и где. Мне показалось, что вреда от этого не будет.
15 января 1925 года.
— Ты сказал что-нибудь Годбару? — спросил я.
Сегодня я проснулась рано, в 9 час. утра, спала я на диване для того, что у меня кроватка была хорошо убрана и мне не хотелось ее разбирать. Ну, встала я, разбудила Динку, а сама тем временем стала прибираться в комнате потому, что думала, зайдет Женя Наседкин. Но мне его видеть не пришлось… Что делать! Напились мы с Диной чаю, она стала собираться в клуб на занятия физкульта, а я решила подождать дома до 4 часов дня. Может быть, придет? Но вот миновало и четыре часа, я в комнате одна и думаю: дай-ка я пойду к маме от скуки. Пришла к маме, мама мне предложила пообедать, поставила самовар, напились мы чаю, я пошла навестить дядю Мишу, просидела у них до семи часов вечера, попрощалась и ушла опять к маме, взяла у мамы пироги и пошла домой. Шла я домой, так хорошо и приятно было идти: не очень холодно, а ласково свежо. Домой не хочется, гулять идти тоже и не с кем. Пришла домой, разделась и села писать на память. А теперь думаю: неужели я весь 1925 год буду жить так скучно, как я нахожусь сейчас? Неужели прошли те дни расцвета моей жизни? Ой, как скучно!.. Скоро уж придет весна, эта — как называется — пора любви, а мне пора слез. Позабыть бы!
Кевин кивнул.
— А он, — продолжил я, — передал лорду Тилпиту? А тот сказал Эллису, полагаю... потому что Эллис тоже там был.
Уж видно придется ждать лета, может быть, я тогда буду ходить гулять в бор, в сад, на кладбище — мои любимые места.
— Джордж позвонил домой отцу Эллиса, когда искал его. Автоответчик сказал перезвонить на сотовый, и он дозвонился до Гордона Квинта, который где-то сидел в машине... И сказал Гордону, где ты будешь, на случай, если Эллису понадобится тебя найти.
Я опять вздохнул. Мне повезло, что я жив. А еще я думал, сколько я смогу выжать из «Памп». Достаточно, чтобы их лорд еще и благодарен остался, решил я.
* * *
Кевин, во всем признавшись, нетерпеливо поднялся и, обойдя палату, остановился у столика слева от меня. Он ошеломленно посмотрел на протез и, немного помедлив, взял его в руки. Я бы предпочел, чтобы он этого не делал.
— Он больше, чем я думал. И тяжелее, — удивленно сказал он. — И твердый.
На окраине возле города
Я в рабочей семье родилась.
Мне пятнадцать лет. Горе мы-мы-мы…
НИ О ЧЕМ НЕ ЖАЛЕЮ.
Так светло, уютно в землянке,
Тихо в печке поленья горят,
Вьются, прыгают искры-былинки
И о чем-то со мной говорят.
Вы горите, дрова, веселее,
Грей меня, огонек золотой.
Пусть в душе моей станет светлее,
И не буду я так одинока.
Не согрела меня горе-доля,
Много сил и огня отняла,
Познакомила с горькой неволей,
А взамен ничего не дала.
Не видала я от мальчиков ласки,
Дней счастливых я в них не нашла,
Не свивала меня ночь светлой сказкой.
На заре поцелуй не звучал.
— Заменяет дубинку, — сказал я.
— Правда?
20 января 1925 г.
— Это общеизвестно, — сказал я, и он, помедлив, положил протез на место.
Нужно поставить сто лошадей в десяти стойлах, чтобы в каждом стойле была одна лошадь???
— Это правда, что о тебе говорят? Ты, может, и не выглядишь таким, но ты упрямый человек, Сид. Я тебе это уже говорил.
— Немногие люди выглядят такими, каковы они внутри.
С Т О Л О Ш А Д Е Й
— Я напишу об этом, — сказала Индия.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
3 февраля 1925 года.
— Ну все, Сид. — Кевин собрался уходить. — У меня тут изнасилование. Спасибо за тех японцев. Мир, ладно?
Вот сейчас семь часов вечера, я сижу дома одна и думаю: когда-то будет лето… февраль, март, апрель, май, июнь, июль… Если я дождусь, то я должна написать в те месяцы что-нибудь. Буду ждать! Остаюсь жива и здорова.
— Мир, — сказал я. Индия встала, чтобы тоже уйти.
Шура Голубева.
— Останьтесь ненадолго, — предложил я.
* * *
Она заколебалась.
— Оставайся и держи его за руку, — сказал Кевин. — О черт. Извини.
Ох, вы звери, мои звери, звери лютые мои,
Растерзайте мое тело, тело белое мое,
Выньте сердце, отнесите другу милому мому,
Милый взглянет, усмехнется,
Все, может, вспомнит про меня…
— Выметайся, — сказал я.
Индия посмотрела ему вслед.
1925 г., 10 февраля, я писала на постели, лежала и писала в 9 час. утра.
— Мне очень жаль, — беспомощно сказала она, — что в вас стреляли.
— Я жив, так что забудем об этом.
Прибаутка
Ее лицо смягчилось. Сейчас, утром, у нее на лице не было еще ни этой яркой помады, ни фарфорового макияжа. Брови у нее были такими же темными и четко очерченными, глаза — голубыми и ясными, но это была настоящая Индия, а не упаковка. Какое различие между ее сущностью и резкостью ее колонки, подумал я.
И туда-сюда дорожка,
И туда-сюда межа.
Кто мого С — у полюбит
Тот покушает ножа.
Бабы — дуры, бабы — дуры,
Бабы — бешеный народ,
Увидали девку с парнем
И стоят разинув рот.
Не скажу, кого люблю,
Не скажу которого,
У него четыре брата,
Люблю чернобрового.
Я хожу, хожу-гуляю,
Гуляю у сада,
Милый не был три недели,
Какая досада.
Я страдала, страдать буду,
И собой не дорожу,
Мать мне голову отрубит,
Я баранью привяжу.
Она тоже, как по принуждению, подошла к столику и посмотрела на пластиковую руку.
— Как она работает? — спросила она. Я рассказал об электродах, как я объяснял Рэчел. Индия взяла протез и дотронулась до электродов. Ничего не случилось. Пальцы не шевельнулись.
Вот мы сейчас сидели с Женей на лавочке, а я даже не знаю, на какой это улице. Шура-Дура, черт!
— Наверное, нужна свежая батарейка, — сказал я.
24 февраля 1925 года.
— Батарейка?
— Она крепится сбоку. Похожа на коробочку... — Я указал на столик:
Сижу дома и никак не могу ни с чем сообразиться. Уж так мне скучно! Я одна, тихо в комнате. Дина ушла на репетицию, а мне не захотелось, и я осталась дома. Не знаю, что и делать? Идти никуда не хочется, подруг иметь не хочется, любви тоже. Все через Серку! Ах, зачем я так рано любила? Неужели я не знала, что это — ложь, обман? Неужели я не знала, что это не надолго, и думала, что это легко, но теперь…
— Здесь лежит зарядник. В нем — заряженная батарейка. Смените ее.
О, где же года 1923 и 1924? Теперь только слезы и слезы…
Она с непривычки медленно сделала это. Когда она снова дотронулась до электродов, рука шевельнулась.
Голубева Шура, 17 лет.
— Ой!
* * *
Она положила руку и взглянула на меня.
— У вас что, стальной стержень в позвоночнике? — спросила она. — Я никогда не встречала более напряженного человека. У вас весь лоб мокрый.
Я когда с тобой гуляла —
Всегда был тебе почет!
Всегда милым называла.
А теперь паршивый черт.
Она взяла со столика пачку салфеток и протянула их мне.
Я покачал головой. Она посмотрела на неподвижную правую руку и на левую, лежащую на столике, и чуть не задохнулась от осознания.
Наша дружба с Женей Наседкиным.
Я ничего не сказал. Она вытянула из пачки салфетку и вытерла пот, выступивший у меня на лбу.
Наша дружба с Женей началась 28 февраля 1925 года.
— Почему вы не наденете свою руку? — спросила она. — Вам явно будет лучше.
Это я записываю себе на память.
— Сиделка ее наденет. Она придет, как только сможет.
Голубева Шура, 17 лет.
— Позвольте мне это сделать, — сказала Индия.
*****
— Нет.
— Почему?
Бери от жизни
Все, что хочешь.
Бери хоть крохи от нее.
Ведь жизнь на жизнь
Ты не помножишь,
А дважды жить не суждено.
— Потому что.
— Потому что вы слишком горды.
На память вечную Шуре от Коли Ложкина.
Потому что это слишком личное, подумал я. Я был одет в эту ужасную больничную рубаху, которая застегивается на спине. Белый рукав скрывал мое левое плечо, локоть и то, что осталось от предплечья. Индия осторожно засучила рукав, так что стало видно локоть и обрубок предплечья.