— Успокойтесь, — сказал я. — Присядьте. Я найду его номер. Я принесу вам чай. Где ваш муж?

— Играет в кегли до ночи… в пивной.

— В какой пивной?

— Ох, дорогой… В «Драконе».

Все по порядку, думал я, направляясь на кухню. Горячий сладкий чай многих спасал от шока. Никто из представителей властей не остановил меня, хотя казалось, что маленький домик кишит ими. Я принес Бетти чашку на блюдце; она вцепилась в них обеими руками, по-прежнему сидя в кабинете Валентина.

По счастью, телефонная книга старика осталась целой, я нашел там номер «Дракона» и помешал мужу Бетти набрать двадцать очков, попросив его быстро прийти домой. Затем я поискал номер Пола и обнаружил его на полях блокнота, лежащего у параллельного телефона в кухне.

Пол ответил, и я слушал его неприятный голос, успокаиваясь. Если он был дома в Суррее, то он не мог напасть на свою мать, находящуюся в Ньюмаркете, в сотне миль от него, а ведь ее раны были нанесены недавно и еще кровоточили. Если даже она выживет, то вряд ли оправится от потрясения, если на нее напал собственный сын.

Голос Пола звучал потрясенно, как и должно было быть. Он объявил, что выезжает немедленно.

— Я не знаю, в какую больницу они отправят ее, — сказал я.

— Она умрет? — перебил он меня.

— Как я говорил вам, я не знаю. Подождите немного, я попрошу доктора Джилла поговорить с вами.

— Бесполезный человек!

— Не кладите трубку, — произнес я. — Ждите.

Я вышел из кухни и обнаружил, что мужчины в штатском начали наносить на различные предметы порошок с целью обнаружения отпечатков пальцев. Я не решался идти дальше, но тут дверь спальни Доротеи открылась и женщина в форме позвала мужчин помочь выкатить носилки.

Я обратился к ней:

— Сын миссис Паннир у телефона. Вы не можете позвать доктора Джилла, чтобы он поговорил с ним?

Она рассеянно посмотрела на меня и скрылась в комнате Доротеи вместе с санитарами, но, видимо, мои слова она все же передала, потому что Робби Джилл почти сразу же открыл дверь снова и спросил меня, действительно ли Пол на линии.

— Да, — подтвердил я. — Он ждет разговора с вами.

— Скажите ему, что я скоро подойду.

Я передал это Полу. Он был недоволен и нетерпелив. Я велел ему подождать и снова отошел от телефона. Сердясь и тревожась за Доротею и сожалея о пропавших книгах, я был не в состоянии говорить с Полом. Я не мог даже сочувствовать ему. Я был уверен, что не получу книги обратно, пока не привлеку его к суду, но даже при этом условии у меня нет списка того, что было украдено.

Робби Джилл сопровождал Доротею, которую везли на носилках, до самой машины «Скорой помощи», желая проследить, что с ней обращаются бережно. Затем с угрюмым видом он вернулся в дом, прошел по коридору, где я ждал у кухонной двери, шагнул к столу посреди кухни и поднял трубку.

— Мистер Паннир? — спросил он, состроив кислую мину, когда Пол на том конце говорил что-то в ответ.

— Мистер Паннир, — с нажимом произнес Робби, — ваша мать получила несколько ударов по голове. От этих ударов она потеряла сознание. Ее правая рука сломана. И вдобавок у нее ножевые ранения в живот. Я отправил ее в Кембридж… — он назвал больницу, — где она будет окружена заботой и вниманием. Я не могу сказать, выживет она или нет. — Он с отвращением выслушал ответ Пола. — Нет, сексуального насилия над ней не было совершено. Я сделал все возможное. Я предлагаю вам позднее связаться с клиникой. — Он положил трубку на рычаг и закусил губу, словно физическим усилием сдерживая проклятия, а потом кончиками пальцев помассировал опущенные веки.

— Как она на самом деле? — спросил я.

Он устало пожал плечами, мышцы его лица расслабились.

— Я не знаю. Она сопротивлялась, как мне кажется. Пыталась отбиться от них голыми руками. Это странно… но я почти уверен, что нападавших было двое… Один ударил ее по руке и по голове чем-то твердым и угловатым, а другой воспользовался ножом. Или, быть может, нападающий был один, но с двумя видами оружия.

— Бесполезно спрашивать, — сказал я, — но почему на нее напали?

— Милая, добрая старушка! Мир становится жестоким. На старушек нападают. Мне отвратителен ее сын. Я не должен говорить так. Не обращайте внимания. Он хотел узнать, не была ли она изнасилована.

— Кретин!

— Полиция хочет узнать, почему весь дом в таком состоянии. — Он махнул рукой, показывая на разгром повсюду. — Откуда я знаю? Они не были бедными, но не были и богатыми. Несчастные старики. Вы знаете, они в последнее время очень доверяли вам. Можно сказать, они любили вас. Жаль, что не вы их сын.

— Валентин был частью моего детства.

— Да. Он говорил мне.

— А… что было после?

— Полиция говорит о покушении на убийство, это из-за ножевых ран. Но… я не знаю.

— Что? — переспросил я, когда он смолк в нерешительности.

— Это может быть надуманным… я не знаю, стоит ли говорить это полиции… но потребовалось бы так немного, чтобы прикончить ее. Просто один удар в нужную точку. — Он помедлил. — Вы ведь видели ее?

— Да, когда вы отошли от кровати.

Он кивнул.

— Я так и думал. Вы видели эти раны. Одна относительно поверхностная, другая очень глубокая. Первый удар разрезал ее одежду. Почему не нанесли третий? Вы понимаете, о чем я думаю? Я думаю, что убийцу спугнули. Или он изменил свои намерения.

Я уставился на него.

— Вы можете счесть меня сумасшедшим, — сказал он.

— Нет, я считаю вас умным.

— Я видел жертвы таких убийств. Это часто выглядит так, словно убийца взбесился. Десятки колотых ран. Работа сумасшедшего. Он не может остановиться. Вы понимаете?

— Да, — сказал я.

— Я не знаю, зачем говорю вам это. Не обращайте внимания. Если повезет, то Доротея выживет и расскажет нам все сама.

— Сколько везения ей потребуется!

— Откровенно говоря, много, — уныло признал он. — Сотрясение мозга — вещь непредсказуемая. Я не думаю, чтобы у нее было мозговое кровоизлияние, но я не могу быть уверенным. Однако рана в живот… это плохо… это вносит инфекцию… и ей почти восемьдесят лет… но сама по себе она здорова… Весьма крепкая для такого возраста, я хочу сказать. Я очень привязался к ним обоим, хотя и часто спорил с Валентином, этим упрямым старым ослом.

Я считал Робби Джилла хорошим врачом и высказал это вслух. Он отмахнулся от моих слов.

— Могу я спросить вас кое о чем? — сказал я.

— Конечно.

— Э-э… сколько времени прошло с той минуты, как на Доротею напали?

— Сколько времени?

— Да. Я имею в виду, напали ли на нее до разграбления дома? Чтобы причинить такой ущерб, нужно было потратить немало времени. Или ее не было дома и она вернулась в неподходящий момент? Или кто-то пытался выбить из нее какие-то сведения и зашел слишком далеко, а потом перерыл весь дом, чтобы найти то, что хотел?

— Эй, помедленнее! — запротестовал Робби. — Вы думаете, как полицейский.

Как кинорежиссер, мысленно поправил я и повторил:

— Так сколько времени прошло с момента нападения?

Он поджал губы.

— Сначала был разгромлен дом.

Мы молча осмыслили это.

— Вы уверены? — спросил я наконец.

Джилл ответил:

— Судя по сравнительно небольшому отеку и характеру кровотечения, Доротея не могла находиться в таком состоянии долго до того момента, как Бетти нашла ее. Я прибыл немедленно, как только мне позвонили. В пути я был немногим больше пяти минут. Может статься, Бетти повезло, что она не пришла на десять минут раньше. — Он вздохнул. — Все это не наши проблемы. Оставим это полиции.

— Да.

Он посмотрел на свои часы и сказал, что это был долгий день, и с этим я тоже согласился. Когда он сообщил полицейским, что уезжает, они решили взять у него отпечатки пальцев. Взяли отпечатки и у меня, и у Бетти: для отсева лишнего, сказали они. Полицейские быстро записали мои показания и показания Бетти, и мы сказали, что отпечатки Пола, как и наши, могут быть повсюду.

Муж Бетти явился и заключил ее в крепкие утешительные объятия, а я наконец вернулся в «Бедфорд Лодж» и попал в цепкие целительные клешни Монкриффа.

По моему распоряжению Эд обеспечил, чтобы все имеющиеся в наличии операторы, техники, костюмеры и актеры (кроме Нэша) явились на конный двор субботним утром на рассвете.

Я влез на деревянный стул, чтобы обратиться к ним, и, вдыхая свежий утренний воздух Восточной Англии, думал, откуда Шекспир взял, что слова Генриха V под Азенкуром слышал кто-либо, кроме рыцарей, стоявших ближе всех, если учитывать звон доспехов на всадниках и отсутствие микрофонов. У меня, по крайней мере, был мегафон — орудие, чрезвычайно хорошо знакомое моей аудитории.

— Я предполагаю, — произнес я громко, когда движение в толпе уменьшилось до беспокойного топтания на месте, — что большинство из вас читали вчерашнюю колонку «Жар со звезд» в «Барабанном бое».

Ответом мне были взгляды, кивки и множество саркастических усмешек. Но особого презрения я не заметил. По крайней мере, это уже кое-что.

— Как вы можете предположить, — продолжал я, — эта статья произвела плохое впечатление на наших работодателей в Голливуде. По счастью, продюсер заверил их, что все вы здесь делаете свое дело отлично. Кому-то из вас это может понравиться, кому-то нет, но Голливуд решил оставить меня на должности режиссера. Нэш Рурк сказал им, что фильм ему нравится. В итоге ничего не изменилось. Согласны ли вы с той характеристикой, что дает мне «Барабанный бой», или нет, но если вы хотите продолжать работать, то должны взять на себя обязательство отдать этому фильму все силы, какие сможете. Общая цель — создание хорошей, волнующей, способной приносить доходы картины — должна взять верх над любыми личными амбициями. Я хочу, чтобы в будущем вы имели возможность с удовлетворением говорить о том, что работали над этим фильмом. Итак, все возвращаются к своим обычным занятиям, что означает — грумы седлают лошадей, а все остальные работают по графику, выданному Эдом. О\'кей? Хорошо.

Я опустил мегафон, слез со стула и повернулся спиной к толпе, чтобы поговорить с Монкриффом, стоявшим позади меня в качестве поддержки.

— Ну, ты им вкрутил, — с иронией произнес он. — Мы можем снять фильм о том, как делали этот фильм.

— Или написать книгу, — сказал я.

Наша звезда на женскую роль, Сильва Шон, пробиралась к нам через двор. Как обычно вне роли, она была одета в развевающиеся темные и широкие одежды до колена, внизу — высокие черные ботинки, вверху — шляпа фасона «угольное ведро», выглядящая как мягкий мятый цилиндр, натянутый до самых бровей. Она ходила широкими шагами и на большинство собраний являлась, вздернув подбородок, что на языке тела означало «унизьте-ка-меня-если-посмеете».

О\'Хара строго предупредил меня, чтобы я не вздумал говорить ей комплименты, которые она может расценить как сексуальные домогательства. Я с трудом мог примириться с этим, поскольку прилагательные, естественно приходившие мне на ум, помимо «прелестная», звучали как «божественная», «очаровательная» и «сверхпривлекательная», но О\'Хара проинструктировал: «Никогда не называй ее милой».

«Почему вы взяли ее, если она такая обидчивая?» — спросил я его, и он кратко ответил: «Она умеет играть».

До сегодняшнего дня ее участие в съемках в основном складывалось из замечательно откровенных сцен в спальне с Нэшем (под аккомпанемент стонов Говарда «нет, нет, нет»), которые мы отсняли на предыдущей неделе. Мы честно следовали сценарию Говарда в том, что касалось слов, но его разъярило то, что я оставил без внимания его требования — чтобы Нэш и Сильва произносили эти слова полностью одетыми. Он поместил их сдержанные любовные излияния в гостиную. Я перенес действие в спальню, оставив слова прежними, но вложив в них растущее физическое желание. Сильва без всякого смущения («тело — это естественно») позволила снять в приглушенном освещении ее наготу в ванной. Эти кадры участили пульс у многих, включая и меня самого. Желала она признать это или нет, но в игре Сильвы была чувственность, диаметрально противоположная имиджу, избранному ею для жизни вне экрана.

Последнюю неделю она отсутствовала в Ньюмаркете, завершая не подлежащий нарушению договор с кем-то еще, но в это утро готова была проехать на лошади по Хиту и продемонстрировать свое искусство наездницы, которым весьма гордилась. Как бывает почти во всех фильмах, мы снимали сцены не в хронологическом порядке: грядущая встреча тренера с женой Сиббера была их первой встречей, сначала абсолютно невинной, но в их глазах таился намек на развитие отношений в скором будущем.

Сильва неодобрительно произнесла:

— Я надеюсь, вы приготовили для меня хорошую лошадь.

— Она быстра, — кивнул я.

— И хорошо выглядит?

— Конечно.

— И неплохо натренирована?

— Я сам ездил на ней.

Без малейших комментариев она обратила свое едва ли не вечное неодобрение на Монкриффа, которого считала самцом-шовинистом, несмотря на его чудесную способность сделать даже самую уродливую женщину прекрасной на экране.

После столь долгих лет изучения женских округлостей можно было бы ожидать, что Монкрифф обзавелся непробиваемой шкурой, но всякий раз, как мы работали вместе, он влюблялся в ведущую актрису, и Сильва не оказалась исключением.

«Люби платонически, — предостерег я его. — Держи руки при себе. Хорошо?»

«Я нужен ей», — защищался он.

«Свети ей и оставь ее в покое».

«Такие щечки!»

По счастью, отношение Сильвы к его чувствам было прямо противоположно поощрению. С первого же дня, когда я встретил ее, я заметил, что она смотрит с большей приязнью на мужчин в костюмах, с галстуками, с короткой стрижкой и чисто выбритыми лицами и склонна почти не замечать бородатого, заросшего, неопрятно одетого Монкриффа.

— Я полагаю, — вежливо обратился я к Сильве, — что вас ждут в гримерной.

— Вы хотите сказать, что я опоздала?

Я покачал головой.

— Собрание заставило нас задержаться. Но я надеюсь закончить сцену на Хите до ленча.

Она резко развернулась, взмахнув юбками, в знак того, что у нее есть свое мнение.

— Прекрасная, — выдохнул Монкрифф.

— Опасная, — отозвался я.

Появился, зевая, Нэш на своем «Роллсе», вылез из машины и направился в дом, где размещались гримеры и костюмеры. Почти сразу же после него во дворе появился мужчина такого же телосложения верхом на велосипеде. Он резко затормозил рядом со мной и Монкриффом, выбросив из-под колес гравий.

— Привет, — коротко сказал вновь прибывший, соскакивая с велосипеда. Никакой почтительности во взгляде.

— Доброе утро, Айвэн, — ответил я.

— Мы остаемся в деле?

— Ты опоздал, — сказал я.

Он, верно, истолковал эту фразу как неодобрительную и без слов скрылся вместе с велосипедом в доме.

— Он мне не нравится, — произнес Монкрифф. — Нахал.

— Не имеет значения. Сделай так, чтобы он выглядел, как Святой Георгий, сияющий поборник.

Сам Нэш производил великолепное впечатление, просто сидя на лошади, но стоило чуть ускорить аллюр, и все недостатки мигом оказывались на виду, так что для дальних планов скачки галопом или рысью мы вместо него использовали дублера — Айвэна. Айвэн ездил верхом перед камерами и постоянно проявлял свои несносные манеры, мешавшие ему продвинуться дальше в его профессии. Мне говорили, что у него есть привычка хвастаться в пивнушках, насколько близок он с Нэшем Рурком, которого дублировал в фильмах и раньше. Нэш то, Нэш это, Нэш и я… В действительности они редко встречались и мало разговаривали. Айвэн же превращал чуть ли не в дружеские отношения несколько коротких деловых обменов репликами.

Во многих других скаковых центрах тренеры приезжают на «лендроверах», чтобы посмотреть, как работают их группы, но на ньюмаркетском почти бездорожном Хите было нормой присматривать за тренировками с седла, и не было сомнений, что на конской спине Нэш смотрится более впечатляюще, чем управляя четырехколесной колымагой. Правильная подача «самой сексуальной» суперзвезды приносит деньги. Моей задачей было придать этому натуральный вид, что не так сложно, когда имеешь дело с Нэшем.

Монкрифф уехал на грузовике вместе с кинокамерой вверх по одной из немногих местных дорог на ту позицию, которую мы вчера согласовали; второй оператор отправился следом. Вереница лошадей легким галопом взбегает на холм, попадая сбоку широким планом в поле зрения одной камеры, а по мере того как они возникают над кромкой в свете низкого утреннего солнца, их снимает вторая камера. Я надеялся, что это будет похоже на вздох меди в оркестре после приглушенного, но лирического вступления. Я часто слышал звуковую дорожку фильма в голове задолго до того, как композитор успевал представить ее.

Эд, с точностью до минуты знавший, когда начинать действие, остался внизу, у конюшни. Хотя я свободно мог бы остаться с ним, я предпочел прогуляться верхом на Хит и присоединиться там к Монкриффу. Я ехал на том коне, которого мы предназначали для Сильвы, намереваясь потом вернуть его вниз; я выезжал его, чтобы приучить быть осторожным со всадником и не брыкаться. Сильва могла гордиться своим искусством наездницы, но О\'Хара не поблагодарит меня, если она шлепнется на свою нежную задницу.

Ужасный Айвэн должен был легким галопом один въехать на вершину холма на той лошади, на которой обычно ездил Нэш. Там он должен был остановиться, повернуть лошадь и застыть силуэтом на фоне светлеющего неба. В особенности я просил его не упустить драгоценный миг появления в лучах солнца.

Он был возмущен тем, что я считаю его способным сделать что-либо неправильно.

— Значит, делайте правильно, — ответил я.

Я присоединился к Монкриффу у камеры, установленной на середине склона, и с облегчением вздохнул, когда Айвэн великолепным галопом взлетел на холм, остановившись и повернувшись в нужном месте… Лошадь и всадник четко и красиво обрисовались черным силуэтом в золотом ореоле.

— Святой Моисей! — пробормотал Монкрифф, неотрывно глядя в окуляр камеры. — Это чудесно. — Он снимал долгие пятнадцать секунд, прежде чем остановить съемку.

— Опять? — предложил я.

Монкрифф проследил, чтобы пленка полностью смоталась в кассету, и покачал головой.

— Это было почти безупречно.

— Великолепно. Берем. Давайте зарядим новую пленку для следующей долгой сцены с остальными лошадьми.

Я связался с Эдом по переносной мини-рации и велел ему следовать расписанию. Как всегда, номер сцены был обозначен ассистентом с «хлопушкой», и я смотрел, как вереница лошадей галопом поднимается на холм. Я связался с оператором камеры, стоявшей за бровкой холма вне поля зрения, и велел начинать съемку, но совершенство — вещь редкая, и только после того, как я сам поднялся на холм и занялся организацией дел там, только после яростных перепалок, нагоняев и двух дублей я получил свой поток трубной меди.

Наконец-то пленки были в кассете, и все всадники сбились в кучу, ожидая разъяснений и инструкций. Айвэн по-прежнему с важным видом восседал на лошади Нэша, но чуть в сторонке, а сам я, уже спешившись, советовался с Монкриффом, проглядывая его записи экспонированного метража.

Я не видел, что случилось. Я услышал возмущенный вопль Айвэна и ропот остальных голосов, уловил и почувствовал судорожное движение среди всадников, но сначала я решил, что это одно из ежедневных мелких неприятных происшествий — одна лошадь лягнула копытом другую.

Айвэн, ругаясь, поднимался с земли. Одна лошадь с всадником отделилась от группы и поскакала вниз с холма по направлению к Ньюмаркету. Я в ярости подумал, что мне следует разбить парочку суставов пальцев в наказание за потерю времени.

Айвэн подлетел ко мне с негодованием.

— Этот чокнутый, — злобно заявил он, — подскочил ко мне с ножом!

— Он не мог этого сделать.

— Так посмотрите. — Он поднял левую руку так, что я увидел его куртку, такую же твидовую куртку, какую обычно носил Нэш в сценах с лошадьми. На уровне пояса зиял разрез длиной примерно в семь или восемь дюймов, тянувшийся спереди назад.

— Я говорю вам! — Айвэн уже достиг предела негодования и теперь почувствовал страх. — У него был нож.

Я инстинктивно огляделся в поисках лошади, на которой ездил я, но она была далеко. Ближайшим средством передвижения был грузовичок, привезший сюда камеру, но развернут был он не в ту сторону. Я прыгнул за руль, сделал разворот, достойный каскадера, и помчался через площадку в направлении Ньюмаркета, увидев вдалеке сбежавшего всадника сразу же, как въехал на вершину холма.

Он был слишком далеко, чтобы я мог догнать его. По траве лошадь передвигалась так же быстро, как и грузовик; а ему надо было только достичь города и перейти на шаг, чтобы мгновенно стать невидимым, поскольку Ньюмаркет был вдоль и поперек исчерчен дорожками, которые именовались конскими тропами. Они были проложены специально, чтобы лошади могли выехать на Хит из городских конюшен, не мешая движению транспорта на дорогах. Любой всадник, едущий шагом по конской тропе, становился непримечательной частью общего городского сценария, даже субботним утром.

У меня мелькнула мысль, не заснять ли его, но камера на грузовике была развернута назад, поскольку обычно он ехал впереди объекта, снимая движущиеся машины, людей или коней. Если бы я остановился, чтобы развернуть грузовик и занять место за камерой, моя цель была бы уже слишком далеко для отчетливой съемки или вообще исчезла бы из виду.

Но все же я почти решился на это, когда удалявшийся всадник внезапно и резко натянул поводья и развернулся. Я прибавил газу. Всадник вскинул голову. Кажется, он понял, что я гонюсь за ним. Он снова повернул лошадь и помчался к Ньюмаркету даже быстрее, чем прежде.

Хотя расстояние между нами сократилось, он стремился к безопасности слишком быстро. Было уже трудно различить его силуэт на фоне зданий впереди. Я должен был признать, что не успеваю поймать его и будет лучше, если я задержусь на секунду и попытаюсь понять, что заставило его остановиться и обернуться.

Я затормозил настолько близко от места его остановки, насколько смог определить это на глаз, а потом спрыгнул в траву, стараясь понять, что же столь важное мог увидеть он, если оно заставило его прервать бегство.

Он был обращен лицом к городу. Я посмотрел туда и не увидел ничего особенного. Казалось, не было причины, по которой ему стоило оборачиваться, но никто, спасающийся бегством в таких обстоятельствах, не остановился бы, если бы не крайняя необходимость.

Если бы я снимал это в фильме… почему он мог остановиться?

Потому что он уронил что-то.

Убегающая к вершине холма густо поросшая травой площадка для тренировок была так же широка, как взлетное поле аэродрома, и почти так же длинна. Я не мог быть уверен, что нахожусь в правильном месте. Если всадник уронил что-то маленькое, можно искать целый день. Если он уронил что-то незначительное, то в этом не было никакого смысла. Но он остановился.

Я несколько раз безрезультатно прошелся туда-сюда. Здесь было просто слишком много места. Все поросло травой — целые квадратные мили травы. Я посмотрел на вершину холма и увидел, что все занятые в фильме лошади и всадники стоят там, словно индейцы на линии горизонта в старых кинокартинах про освоение Америки. Позади них вставало солнце.

Еще на вершине я в спешке уронил свою мини-рацию. Я решил вернуться обратно на холм, заметить место, где стою сейчас, а потом послать грумов прочесать все вокруг и поискать на земле что-нибудь необычное.

Место я отметил, положив на траву свой ярко-синий свитер: что-либо более мелкое может оказаться незаметным. Потом я пошел обратно к грузовику.

Сияющее солнце взошло над холмом, и в траве в двадцати шагах впереди меня что-то блеснуло.

Я подошел посмотреть, поскольку там, где работают с лошадьми, не должно валяться ничего стеклянного или металлического, и застыл как вкопанный, не в силах вздохнуть.

Удиравший всадник уронил свой нож.

Ничего удивительного, что он пытался отыскать его. Я неотрывно смотрел на то, что лежало в траве у моих ног, и чувствовал дрожь и отвращение. Это был необычный нож с широким лезвием, заточенным по обоим краям, длиной около восьми дюймов, круглой рукоятью, в которой ближе к одной стороне были прорезаны отверстия для пальцев, как будто этот нож надевали на руку подобно кастету. Лезвие было светлым, а рукоять желтоватой, как высохшая трава. Весь нож, около фута длиной, выглядел пугающим и бесконечно смертоносным.

Я поднял взгляд на холм. Грумы стояли там, ожидая инструкций.

Пусть все идет как идет, подумал я. Я вернулся к грузовику, сел за руль и поставил его над тем местом, где лежал нож, так, чтобы никто не мог поднять или забрать его, чтобы никакая лошадь не наступила на него, не сломала его и не поранилась сама.

Затем я залез в кузов грузовика, запустил камеру и заснял шеренгу всадников, черных на фоне восходящего солнца.

Хотя безработица снова неумолимо глянула мне в лицо, она была бессильна заставить меня потерять такой кадр.

ГЛАВА 7

Я изменил распорядок дня.

Все вернулись на конный двор, исключая Монкриффа, которого я оставил за рулем грузовика, строго наказав ему не двигать машину с места, даже если этого потребуют злые люди, приставленные следить за тем, чтобы машины не ездили по Хиту. Я сказал ему, что уже совершил нарушение, заехав на поле для тренировок. Он не должен сдвигать грузовик ни на дюйм.

— Почему?

Я объяснил почему.

— Нож? — недоверчиво переспросил он.

— Кто-то действительно пытался причинить вред Нэшу.

— Невозможно! — воскликнул Монкрифф больше в знак протеста, чем недоверия.

— Теннисисты, конькобежцы, Джон Леннон, — перечислил я. — Кто в безопасности?

— Дерьмово.

Не имея выбора, хотя и неохотно, я позвонил в полицию. В моей голове сами собой проносились газетные заголовки: «Злосчастье снова наносит удар по киносъемкам в Ньюмаркете». Действительно дерьмово. Я встретил полицейских на конном дворе, где ожидали, собравшись группами, все грумы. Айвэн был вне себя оттого, что едва не попал на больничную койку, а то и куда похуже.

Прибывшие полицейские оказались совсем не теми, которые присутствовали в доме Доротеи. Я подумал, насколько это необычно для местной полиции — за двадцать четыре часа получить два вызова по поводу нападений с ножами, пусть даже эти нападения казались ничем не связанными между собой. Я гадал, осознают ли они, что я присутствовал на месте обоих преступлений.

Нэш, вызванный Эдом, вышел из дома в костюме и гриме и встал рядом с Айвэном. Полицейские посмотрели на одного, потом на другого и пришли, как и все мы, к единственно возможному выводу. В тщательно подобранных брюках для верховой езды, твидовых куртках и больших защитных шлемах, с десяти шагов они казались близнецами. Только разрез на боку куртки Айвэна позволял легко различить их.

Я сказал Нэшу:

— Это может означать конец фильма.

— Никто не ранен.

— Кто-то пытался прикончить вас.

— Им это не удалось, — ответил он.

— Вы отменно спокойны.

— Томас, я уже много лет живу среди подобных опасностей. Как и все мы. Мир полон сумасшедших фанатиков. Если позволить себе беспокоиться по этому поводу, то не стоит выходить из дому. — Он посмотрел на полицейских, записывавших показания грумов. — Мы собираемся сегодня продолжать работу?

Я помедлил.

— Как отнеслась к этому Сильва?

— Стойко.

Я подавил улыбку.

— Не желаете ли прогуляться на Хит и посмотреть на железку, которую кто-то намеревался воткнуть в вас? И осознаете ли вы, что с этого момента у вас должен быть телохранитель?

— Нет. У меня никогда не было телохранителя.

— Не будет телохранителя — не будет и фильма. Очень возможно, что фильма не будет в любом случае, как только Голливуд прослышит об этом.

Он посмотрел на часы.

— Там сейчас середина ночи.

— Так вы пойдете?

— Да.

— В таком случае пойдем сразу же, как только сможем, — с благодарностью сказал я.

К нам подошел Эд и сказал, что полиция желает поговорить с человеком, который здесь за все отвечает. Я пошел к ним; оба они были старше меня и, кажется, оглядывались в поисках действительно авторитетной фигуры. Я, видимо, не соответствовал их понятию о начальстве. О\'Хара, пожалуй, подошел бы им больше.

Грумы сказали им, что лишний всадник присоединился к их группе, когда они встали кружком на холме после третьей скачки к вершине. Они особенно не думали об этом, поскольку во время киносъемок рутинная жизнь конюшен обычно забывалась. Вновь прибывший, одетый в джинсы, ветровку и шлем, затесался в их толпу. И только когда лошадь Айвэна шарахнулась, а сам Айвэн закричал и упал, им пришло в голову, что что-то не так. Кажется, никто из них не увидел блеска клинка.

Они не могли дать особых примет этого человека. У защитного шлема широкий подбородочный ремень, успешно скрывающий половину лица. Они также запомнили, что вновь прибывший носил жокейские очки, какие часто надевали многие из них, чтобы защитить глаза от пыли и летящих из-под копыт камешков. Они полагали, что он мог также носить перчатки — тоже ничего необычного.

Полиция желала знать, не мог ли я добавить что-либо.

— Он хорошо ездит верхом, — сказал я.

Они, очевидно, сочли эту деталь незначительной, применимой ко многим жителям Ньюмаркета, хотя я думал, что это важно.

— Он не был жокеем, — пояснил я. — Он слишком тяжел. Слишком плотного сложения.

Мог ли я описать его внешность? Я покачал головой. Я не видел его лица — только спину, когда он галопом мчался прочь.

Я подождал, пока грумы и операторы не отойдут за пределы слышимости, а потом рассказал полицейским о ноже.

По дороге мы подъехали так близко, как только было можно, к грузовику, торчавшему среди травы, как незаконно установленный скорбный обелиск. Я полагал, что только благодаря воскресному дню никто из смотрителей поля не бегал в ярости вокруг. Я ехал в своем автомобиле впереди полицейской машины. Нэша я взял с собой в нарушение всех строжайших инструкций кинокомпании касательно безопасности. А кто знает, где сейчас безопаснее?

Монкрифф отвел грузовик на десять футов назад. Полицейские молча уставились на открывшееся взору орудие преступления. Монкрифф выглядел потрясенным, Нэш молчал.

— Он уронил это, — объяснил я. — Он обернулся, чтобы поискать это. Потом увидел, что я преследую его, и счел за лучшее удрать.

Нэш спросил:

— Он набросился на Айвэна с этим?

Я кивнул.

— Пожалуй, мне стоит обзавестись телохранителем. — Он посмотрел на меня с кривой ухмылкой.

Один из полицейских достал большой бумажный пакет и осторожно, чтобы не стереть возможные отпечатки пальцев, поднял нож из травы.

— Здесь не было доглядчиков, — заметил я.

— Что? — спросил Нэш.

— В любой день, кроме воскресенья, на окраине города собираются наблюдатели с биноклями, вон там. — Я указал, где именно. — Информация — это их ремесло. Они знают каждую лошадь на Хите. Они продают сведения о том, как идут тренировки, газетчикам и букмекерам. Если бы они были здесь, наш любитель ножей не мог бы исчезнуть так просто.

Один из полицейских кивнул.

— Скажите, сэр, кто знал, что мистер Рурк будет здесь утром в это воскресенье?

— Около шестидесяти человек, — ответил я. — Любой работающий над фильмом знает расписание съемок на пару дней вперед. — Я сделал паузу. — Всегда кто-нибудь приходит, чтобы поглазеть, как снимается фильм, но мы отгоняем их прочь, так далеко, как это возможно, если не желаем, чтобы они попали в кадр. К тому же сегодня мы начали работу до восхода солнца. — Я обвел взглядом Хит. Не считая нашей возни, вокруг почти никого не было. Машины, проезжавшие по дороге, не сбрасывали скорость. Хит выглядел мирным и просторным — совершенно неподходящее место для смерти.

Как и сказал Нэш, никому не было причинено вреда. Полиция уехала, забрав свои записи, нож и версии причин происшедшего, теории, обратно в Ньюмаркет, и, чувствуя, как близкий рок кружит над нами, подобно стервятнику, я велел операторам вновь приступать к работе — снимать сцену первой встречи героев Нэша и Сильвы.

Когда мы закончили, было около трех часов дня. Едва я вернулся на конный двор, как прибыли четыре мотофургона для перевозки лошадей, чтобы отвезти их на Хантингдонский ипподром вместе с седлами, уздечками, удилами и прочей сбруей, кормом и попонами, не считая грумов и их дорожных сумок. Кажется, наш управляющий конюшнями великолепно справлялся. Несмотря на раннюю побудку утром, все словно собирались на праздничный карнавал.

Эту временную эйфорию развеял О\'Хара, ворвавшийся во двор на своем автомобиле и заоравший на меня, едва ступив на землю:

— Что, во имя ада, происходит?

— Отправка в Хантингдон, — ответил я.

— Томас, я говорю не о чертовом Хантингдоне. Я услышал по радио, что какой-то маньяк напал на Нэша с ножом. Что происходит в этом содоме?

Я попытался рассказать ему, но он был слишком встревожен, чтобы слушать.

— Где Нэш? — спросил он.

— В доме, снимает грим.

Он нетерпеливо умчался в дом через заднюю дверь, оставив меня присматривать за отправкой. Фургоны выехали со двора, пассажиры больше не пели.

Монкрифф предположил, что у него будет на редкость свободный вечерок. Я сказал ему, что он заслужил его и ему следует побыстрее исчезнуть. Он это и сделал, надеясь, что О\'Хара спохватится не скоро.

Оставшись один, я прислонился к двери конюшни, вслушиваясь в непривычную тишину и думая о ножах. Слабый голос Валентина звучал в моей голове: «Я оставил нож у Дерри».

Мир был полон ножей.

Кто такой Дерри?

О\'Хара и Нэш вышли из дома вместе, и настроение у них было лучше, чем я ожидал.

— Я половину ночи говорил с Голливудом, — заметил О\'Хара. — Я напомнил им, что увольнение режиссера в середине съемок почти неизбежно приведет к катастрофе, потому что критики всегда первым делом цепляются к этому факту и большинство их статеек мусолит вопрос о том, насколько лучше был бы фильм, если бы все осталось как есть.

— Как бы далеко от истины это ни было, — сухо прокомментировал Нэш.

— В данном случае, — жестко сказал ему О\'Хара, — если вы помните, вы сказали, что если они выкинут Томаса, то уйдете и вы.

— Да. Глупо.

О\'Хара кивнул.

— В любом случае. Я буду напирать на то, что нападение этого психа — реклама, причем неплохая. К тому времени, как картина выйдет на экраны, зрители будут рваться на нее.

Он говорил это так, словно убеждал самого себя, поэтому спорить с ним я не стал. Вместо этого я спросил:

— Я понадоблюсь вам здесь в следующие несколько часов?

— Полагаю, что нет, — с сомнением ответил он, вопросительно глядя на меня.

— Ранний воскресный вечер, — объяснил я, — это чрезвычайно подходящее время для нанесения неожиданных визитов фермерам.

О\'Хара понял.

— Джексон Уэллс!

— Верно. — Я повернулся к Нэшу. — Не хотите ли встретиться с человеком, которого играете?

— Нет, не хочу, — твердо ответил он. — Я не хочу подцепить грубые манеры старого скрипучего пенька.

Поскольку я тоже не жаждал его общества, то почувствовал скорее облегчение, чем сожаление.

— Я вернусь сегодня часам к десяти вечера, — сказал я. — У меня по графику встреча с Монкриффом и Зигги Кином.

— Зигги… кто? — спросил Нэш.

— Акробат, — ответил я. — Никто не ездит на лошади лучше него.

— Он лучше, чем Айвэн?

Я улыбнулся.

— Он получает в десять раз больше, а мог бы получать и в двадцать.

— Это дельце на берегу? — спросил О\'Хара.

Я кивнул.

— Какое дельце на берегу? — заинтересовался Нэш.

— Не спрашивайте, — усмехнулся О\'Хара. — У нашего мальчика бывают озарения. Иногда они работают.

— Что за озарения? — спросил меня Нэш.

— Он не сможет сказать вам, — ответил вместо меня О\'Хара. — Но если он видит это, значит, увидим и мы.

Нэш вздохнул. О\'Хара продолжал:

— Если уж говорить о видениях, когда будет готово отснятое сегодня?

— Завтра утром, как обычно, — заверил я его. — Когда вернется фургон.

Мы каждый день посылали пленки с курьером в Лондон, чтобы за ночь их обработали там в специализированной лаборатории «Техниколор». Пленки отвозили в оба конца в лондонском фургоне, водитель и сопровождающий охранник проводили ночь в Лондоне и день в Ньюмаркете, и до сих пор этот канал работал без задержек.

Каждый день, просмотрев отснятые накануне кадры, я сверялся с путаной раскладкой сцен и отбирал то, что считал пригодным к выходу на экран, делая первичную редакцию фильма по мере продвижения вперед. Это проясняло мои мысли и одновременно экономило много времени тем, кто в дальнейшем будет заниматься окончательной редакцией. Некоторые режиссеры любили работать с редакторами фильмов уже на стадии грубого ежедневного монтажа, но я предпочитал делать это в одиночку, пусть даже монтаж отнимал у меня половину ночи, но зато я в большей степени контролировал конечный результат. Скелет законченного фильма был моим собственным творением.

Удачным или неудачным, но моим. Жизнью на падающей башне.

Я направился на запад от Ньюмаркета, имея только смутное представление о том, куда еду, и еще более смутное представление о том, что буду говорить, когда доберусь до места.

Возможно, чтобы отсрочить этот момент, но в любом случае потому, что мне было по пути, я заехал сначала в Кембридж и остановился у больницы, куда отправили Доротею. На все запросы по телефону был один ответ: «Состояние тяжелое. Пациентка спит», который мог означать все что угодно — от предсмертного оцепенения до глубокой накачки обезболивающим. Как можно было предположить заранее, мое появление прямо перед столом медсестер не облегчило мне доступа к больной.

— Просим прощения, никаких посетителей.

Их ничто не убеждало. Абсолютно никаких посетителей, кроме ее сына. Вероятно, я могу поговорить с ним, если хочу.

— Он здесь? — спросил я, гадая, почему я должен удивляться. В конце концов, ничто не оторвет Пола от такого всеобъемлющего несчастья.

Одна из медсестер любезно пошла известить его о моем визите и вскоре вернулась вместе с ним.

— Матушка чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы видеть вас, — без предисловий заявил он. — К тому же она спит.

Мы смотрели друг на друга с невысказанной неприязнью.

— Как она? — спросил я. — Что говорят врачи?

— Ей оказывается интенсивная медпомощь. — Заявление прозвучало сверхнапыщенно даже для Пола.

Я ждал. Наконец он добавил:

— Если не будет осложнений, она поправится.

«Чудесно», — подумал я.

— Она не сказала, кто напал на нее?

— Она пока не может говорить.

Я подождал еще, на сей раз безрезультатно. Когда он впрямую начал намекать на то, что пора бы заканчивать разговор, я сказал:

— Вы видели, в каком состоянии ее дом?