— Думаю, на обычном такси.
— Разрешите, лучше я вас подвезу, — сказал он, вздыхая. — А если вам станет очень плохо, мы сможем вернуться.
Он ехал осторожно, а губы его несколько раз вздрагивали в усмешке:
— Тот, у кого достаточно мужества, чтобы в таком виде появиться на людях, не должен бояться каких-то двух бандитов…
Врач заботливо высадил меня возле дверей аэропорта и, посмеиваясь, уехал.
— Тодд? — Голос Сары прервал мои мысли. Я открыл глаза. Она стояла рядом.
— Тебе не очень плохо?
— М-м-м… Ничего.
Она обеспокоенно осмотрела меня и прошла к туалету. К ее возвращению я успел еще кое-что придумать и остановил ее:
— Сара, за вами следили до самой посадки в самолет. В Мельбурне к вам тоже кто-нибудь прицепится. Скажи Джику, чтобы он взял такси, обнаружив хвост, избавился от него и вернулся в аэропорт другим такси, чтобы сесть за руль нанятой машины. Не забудешь?
— А хвост? Он на самолете?
— Нет. Он остался там.
Она прошла вперед к своему месту. Самолет приземлился в Аделаиде, часть пассажиров вышла, сели новые, и мы поднялись в воздух. чтобы еще час лететь до Мельбурна. Потом и Джик прошел в хвост самолета. По пути назад он на миг задержался возле меня.
— Вот ключи от машины, — сказал он. — Сиди и жди нас. В таком виде тебе нельзя появляться в «Хилтоне», а сам ты не сможешь переодеться.
— Смогу.
— Не возражай. Как только избавлюсь от хвоста, тут же вернусь за тобой.
Он отошел, не оглядываясь. Я положил ключи в карман джинсов и принялся думать о приятных вещах, чтобы убить время.
При высадке я двигался далеко позади Джика и Сары. В почтенном городе финансистов мой наряд привлекал множество изумленных взглядов, но мне было все равно. Смущение лучше всего отключается утомлением и тревогой.
Джик и Сара со своими сумками прошли, минуя выдачу багажа, и направились к очереди на такси. В аэропорте было оживленно — встречали пассажиров, прибывающих накануне кубка, и лишь один человек, как я успел заметить, находился здесь только ради моих друзей.
Я усмехнулся. Молодой и юркий, словно угорь, он прошмыгнул сквозь толпу, оттолкнув с дороги женщину с ребенком, чтобы занять следующее такси. Я так и предполагал, что работу поручат именно ему, потому что только он знал в лицо Джика. Ведь именно он плеснул ему в глаза скипидаром в Художественном центре.
Неплохо, решил я. Парень не слишком умен, и Джику будет нетрудно избавиться от него.
Я послонялся по залу с невинным видом и, не заметив никакой опасности, потихоньку побрел на стоянку.
После раскаленного воздуха Алис-Спрингса вечер казался даже прохладным. Я открыл машину, залез на заднее сиденье, снял шляпу, с которой мне так повезло, и стал ждать Джика.
Их не было часа два. Я замерз, изнервничался и уже начал ругать их на чем свет стоит.
— Прости, Тодд! — воскликнула Сара, открывая дверцу и падая на переднее сиденье.
— Пришлось изрядно потрудиться, чтобы отделаться от сопляка, — пожаловался Джик, усаживаясь рядом со мной. — Как ты тут?
— Холодный, голодный и злой.
— Тогда все в порядке. Он прицепился, как пиявка, — парень из Художественного центра, — бодро начал он.
— Да, я видел его.
— Мы заскочили в «Виктория-Ройял», намереваясь сразу же выйти через боковую служебную дверь и снова поймать такси. Смотрим, а он уже идет за нами через парадный вход. Тогда мы поднялись в бар, а он слонялся в холле, разглядывая книжные киоски.
— Мы решили, что лучше не показывать ему, — продолжала Сара, — что мы его заметили. Мы не скрываясь вышли на улицу, поймали такси и поехали в «Ноти Найти» — единственное место в Мельбурне, где можно поесть, потанцевать и посмотреть варьете.
— Мест не было, — заговорил Джик, — и, чтобы занять столик, мне пришлось сунуть десятку. Разумеется, лучшего мы и не желали. Темные уголки, да еще фокусы с разноцветным освещением. Мы заказали выпивку, сразу же оплатили заказ, а потом поднялись и вышли…
— В последний раз мы его видели, когда он еще стоял в очереди возле входа. Мы вышли через пожарный выход мимо гардероба. И по пути забрали свои сумки.
— Думаю, он не догадается, что мы умышленно удирали от него, — заявил Джик. — Там сегодня Бог знает что творится!
— Чудесно.
С помощью Джика я переоделся, превратившись в завсегдатая скачек. Джик подвез нас к «Хилтону», поставил машину на стоянке отеля, и мы вошли в вестибюль так, словно никуда и не уезжали.
На нас никто не обратил внимания. Накануне скачек здесь царило всеобщее возбуждение. Люди в вечерней одежде стекались сюда из танцевального зала и останавливались небольшими группами, чтобы поболтать, прежде чем разойтись по номерам. Сюда заходили выпить по последней. И все обсуждали шансы завтрашних заездов.
Джик взял ключи.
— Никаких новостей, — сказал он. — Сдается, о нас здесь и не вспоминали.
— Тодд, — обратилась ко мне Сара, — мы заказали еду в номер. Ты присоединишься?
Я согласился. Мы поднялись на лифте и прошли ко мне в номер. Все здорово устали и поужинали молча.
— Доброй ночи, — наконец сказал я, поднимаясь, чтобы уйти. — Благодарю за все!
— Завтра поблагодаришь, — ответила Сара. Ночь слава Богу прошла спокойно.
Утром мне удалось одной рукой кое-как побриться и умыться. Джик, не обращая внимания на мои протесты, поднялся в номер. Я открыл ему дверь в одних трусах.
— Боже милостивый! Есть ли на тебе хотя бы одно живое место?
— Тогда мне следовало бы приземлиться на физиономию. Помоги поправить повязки.
— Я боюсь до них дотронуться!
— Оставь, Джик. Раскрути фиксирующие бандажи. У меня под ними все свербит, и я уже забыл, как выглядит моя левая рука.
Ворча, он разбинтовал великолепное творение врачей больницы в Алис-Спрингсе. Наружная повязка, как оказалось, состояла из больших кусков полотна, скрепленных скобками. Они поддерживали левый локоть и фиксировали руку на груди. Под верхним слоем находилась целая система бинтов и какое-то сооружение из лейкопластыря — очевидно, стягивающие сломанные ребра. А под лопаткой — широкий бандаж.
На мне были еще три подобные повязки: две на левом бедре, а третья — пониже колена. Они были заклеены лейкопластырем, и мы не стали их трогать.
— То, что не видит пациент, не пугает его, — изрек Джик назидательно. — Еще что-нибудь?
— Отвяжи руку.
— Ты не выдержишь!
— Попробуй.
Он засмеялся, развязал несколько узлов и снял скобки. Я понемногу распрямил руку. Ничего особенного не случилось. Сначала боль взметнулась куда-то высоко, а потом неприятное ощущение стало слабеть и боль уменьшилась.
— Может не слишком хорошо кончиться, — высказал он свое предположение.
— Мои мускулы протестуют против постоянного пребывания в одном положении.
— Ладно. А теперь что?
Из бинтов и лоскутов мы сконструировали более простую повязку, которая поддерживала локоть, но уже не была так похожа на смирительную рубашку. При необходимости я мог пользоваться кистью и даже всей рукой. После нашей операции на столе осталась целая куча бинтов и скобок.
— Отличная работа! — заявил я.
Мы встретились в холле в половине одиннадцатого. Вокруг шумная атмосфера ожидания, говорливые группки, проводившие время в поднимании бесконечных тостов за победу своих любимцев. Возле входа в коктейль-бар администрация отеля устроила настоящий водопой из шампанского.
— Дармовая выпивка, — уважительно сказал Джик, взял стакан и подставил его под струю пенистой жидкости. — И неплохая к тому же, — добавил он, отведав напиток. — За искусство! — поднял он стакан. — Упокой, Господи, душу его!
— Жизнь коротка. Искусство вечно! — с пафосом заявил я.
— Мне не нравится твоя философия, — с беспокойством поглядела на меня Сара.
— Таково было любимое выражение Альфреда Маннинга. И не волнуйся, милая, он прожил восемьдесят с хвостиком!
— Будем надеяться, что и ты проживешь столько же, — пожелала она Джику.
На ней было кремовое платье с золотыми пуговицами — изящное, строгого покроя, явно сшитое на заказ. Она выглядела как офицер в парадной форме.
— Не забудьте, — предупредил я. — Если вам покажется, что вы увидели Уэксфорда или Грина, сделайте, чтобы и они вас заметили.
— Дай-ка я еще раз взгляну на их лица!
Я достал из кармана блокнот для зарисовок и снова передал его Саре, хотя она уже изучала наброски весь вчерашний день.
— Если они и вправду так выглядят, то я, может быть, узнаю их, — продолжала она. — Можно я возьму блокнот с собой?
Джик даже засмеялся.
— Нужно отдать Тодду должное. Он умеет уловить сходство. Конечно, никакого воображения. Он рисует только то, что видит. — Голос его был полон пренебрежения.
— Тодд, а ты не обижаешься на Джика за такую оценку твоей работы?
— Ну, я ведь прекрасно знаю, что он при этом думает, — усмехнулся я.
— Успокойся, — обратился Джик к жене, — если хочешь знать, Тодд был первым студентом на нашем курсе. Хотя, конечно, профессора в художественном колледже ничего не понимают в искусстве.
— Оба вы чокнутые!
Я взглянул на часы. Мы допили шампанское и поставили стаканы.
— Поставь за меня на победителя, — попросил я Сару, целуя ее в щечку.
— Счастье может тебе изменить.
— Поставь на одиннадцатый номер!
Ее глаза потемнели от плохого предчувствия. А Джик держал бороду против ветра, готовый противоборствовать будущим бурям.
— Пошли! — сказал он. — Увидимся позднее.
Я смотрел, как они уходят, и очень жалел, что мы все втроем не можем так просто пойти на кубок. Я бы с удовольствием избежал того, что мне предстояло сделать. Интересно, что чувствуют люди, готовясь к выполнению неприятного или просто опасного задания? Лично я полагаю, самое трудное — начало. А уж как возьмешься, то некуда деваться… Но если остается время передумать, отказаться — искушение отступления деморализует.
Зачем, например, лезть на Эверест, если можно полежать у подножия на солнышке?
Вздохнув, я направился к кассиру отеля и поменял большую часть чеков на наличные. Мейзи оказалась предусмотрительной. К тому времени, когда я вернусь в Англию, от ее щедрот наверняка ничего не останется.
Предстояло ждать четыре часа. Я провел их в номере, успокаивая нервы тем, что рисовал вид, открывающийся из окна. Над горизонтом висели черные тучи, словно паутиной оплетя небо. Особенно в направлении Флемингтонского ипподрома. Я надеялся, что во время кубка сохранится сухая погода.
За полчаса до первого заезда я вышел из отеля и неторопливо направился к торговому району. Магазины и лавки, разумеется, были закрыты. День Мельбурнского кубка — национальный праздник.
Ради кубка австралийцы готовы на все!
Я вынул правую руку из перевязи и осторожно просунул ее в рукав пиджака. Слишком уж запоминается мужчина в пиджаке, наброшенном на одно плечо. Оказалось, что если зацепить большим пальцем пояс брюк, то создается достаточная поддержка для больной руки.
Всегда оживленная улица Свенстона была не похожа на себя. Люди бежали по ней, что вообще свойственно мельбурнским пешеходам, но количество их значительно уменьшилось. В трамваях было больше свободных мест, чем пассажиров. В машинах, проносившихся мимо, водители занимались небезопасным на такой скорости делом: крутили ручки приемников. Оставалось пятнадцать минут до начала скачек. Ежегодно в это время вся страна замирает.
Джик приехал вовремя во взятой напрокат машине. Он остановился возле галереи «Ярра Ривер», открыл багажник и натянул на себя коричневый халат, какие обычно носят кладовщики и разносчики овощей. Потом вынул маленький приемник, включил его и поставил на крышу машины. Комментатор рассказывал, что жокеи на ипподроме Флемингтон вышли на парад.
— Привет, — сказал Джик, когда я приблизился к нему. — Все готово?
Я молча кивнул, подошел ко входу в галерею и пнул дверь ногой. Она была надежно заперта. Джик снова принялся рыться в багажнике, в котором нашлось кое-что, приобретенное еще в магазинах Алис-Спрингса.
— Перчатки, — сказал Джик, передавая мне одну пару, а другую натягивая на свои руки. Вид у них был слишком новый и слишком чистый. Тыльной стороной своих перчаток я вытер крыло машины Джика. Он посмотрел и сделал то же самое.
— Ручки и пластырь!
Он передал мне две обычные хромированные ручки, которые привинчиваются к поверхности шурупами. Ручки прочные и достаточно большие, чтобы за них можно было спокойно ухватиться рукой.
Некоторое время я крепко держал одну ручку, пока Джик прикреплял пластырь к пластинам с отверстиями для шурупов. У нас не было возможности привинтить ручки там, где нам было нужно. Следовательно, их следовало приклеить.
— А теперь давай другую. Ты сможешь пару минут поддержать ее левой рукой?
Я молча кивнул. Джик проделал такую же операцию с другой ручкой. Прошло несколько прохожих, не обративших на нас никакого внимания. В принципе, здесь нельзя было ставить машину, но никто не потребовал, чтобы мы уехали.
Мы прошли по тротуару к галерее. Ее фасад не представлял собой ровной линии. С правого края она нарушалась нишей для двери. Между витриной и стеклянной входной дверью было окно. К его стеклу мы и прикрепили ручку.
Естественно, это делал Джик. Через минуту он подергал ручки, но уже не смог их оторвать. Мы вернулись к машине.
Еще трое прохожих прошли мимо, поворачивая головы, чтобы послушать приемник, все еще стоявший на крыше. Они улыбнулись, разделяя общенациональное увлечение. С приближением решающего момента улица все больше и больше пустела.
— «…Виноградник выступает от мистера Хадсона из Аделаиды. У него есть шансы финишировать первым. В Корнфилдском кубке он пришел четвертым, а в Рендвике вторым, обогнав Головоломку, которая перед тем одержала победу над Полднем».
— Перестань слушать проклятый репортаж! — резко проговорил Джик.
— Прости.
— Готов?
— Да.
Мы снова подошли ко входу в галерею. Даже не оглянувшись на возможных свидетелей, Джик достал алмазный резец, которым пользуются окантовщики картин, и, нажимая изо всех сил, провел инструментом по краю стекла в раме. Я заслонял его от любопытных глаз.
— Держи правую ручку, — приказал он, переходя налево.
Я обогнул его и взялся за ручку. Если по улице кто-нибудь и проходил, то на нас не обращали никакого внимания.
— Когда стекло поддастся, — предостерег Джик, — ради Бога, не выпусти его из рук.
— Ладно.
— Подопри стекло коленом. Осторожнее, осторожнее!
Я сделал, как велел Джик. Он завершил четвертый длинный разрез.
— Нажми легонько!
Я нажал. Колено Джика тоже было плотно прижато к стеклу. Левой рукой он ухватил хромированную ручку, а правой начал простукивать тяжелое стекло по периметру.
В свое время Джик много этим занимался, хотя, возможно, и не при таких обстоятельствах. Большой прямоугольник равномерно подался под нашим давлением и отделился без малейшего осколка. Весь вес пришелся на ручку, которую я держал правой рукой. Джик поддерживал свою сторону руками, коленями и проклятиями.
— Черт возьми, только не выпусти!
— Порядок.
Вибрация, возникшая, когда мы вынимали стекло, прекратилась, и Джик перехватил у меня правую ручку. Ловко повернув стеклянный прямоугольник так, что тот открылся, словно дверь, Джик шагнул внутрь и, ухватив стеклянное полотно за обе ручки, вынул его из рамы и прислонил к стене.
Потом он вылез опять наружу, и мы пошли к машине. Оттуда уже невозможно было заметить, что галерея закрыта теперь не так надежно. Да и некому было особо приглядываться!
— «…большинство жокеев уже в седлах, и лошади сейчас займут стартовые места…»
Я взял приемник. Джик положил стеклорез, взял ножовку, молоток и зубило, закрыл багажник, и мы вошли в помещение через импровизированный вход. Преступник часто выдает себя, потому что старается спрятаться. Если вести себя так, будто то, что ты делаешь, обычнейшая вещь, то для возникновения подозрений требуется гораздо больше времени.
Конечно, лучше всего было бы сразу после вторжения открыть входную Дверь, но она была заперта на два надежных замка, а у нас не было ключей.
— Лестница с той стороны, — сказал я.
— Веди.
Мы прошли по ковру к лестнице. Вот и щит с рубильником. Мы включили только освещение подвала.
«Теперь придется поволноваться, — подумал я. — Достаточно любому полицейскому пройтись по улице и поинтересоваться, почему машина стоит в недозволенном месте, и путь за решетку обеспечен нам обоим».
— «…лошади выходят на старт. Квадрат впереди, он нервничает и не слушается Тедда Пестера…»
Мы спустились по лестнице. Я свернул к конторе, а Джик прошел дальше по коридору.
— Вернись назад! — забеспокоился я. — Если стальная решетка опустится…
— Успокойся. Ты уже предупреждал… — Джик остановился за порогом самой дальней комнаты и какое-то время внимательно рассматривал картины, а потом быстро вернулся ко мне: — Все в порядке. Маннинги там, все три штуки. И еще одна вещь, которая сразит тебя наповал. Сбегай посмотри, пока я открою вот эту дверь!
— «…идет кентером, готовятся к старту, напряжение на трибунах возрастает…»
Я воспользовался его советом и заглянул в комнату, стараясь держаться подальше от всяких электрических устройств. Действительно, все три картины Маннинга не покинули своих мест. Но дальше в том же ряду висело полотно, которое, по словам Джика, должно было меня сразить. Гнедой конь с поднятой головой прислушивается к чему-то на фоне величественной усадьбы. Картина Рауля Милле, которую мы видели в Алис-Спрингсе.
Я возвратился к Джику, который молотком и зубилом уже успел выбить замок из двери конторы.
— Что? — спросил он. — Тоже копия?
— Трудно определить с такого расстояния, но похоже на подлинник…
Николай Непомнящий
Мы вошли в контору и принялись за дело.
— «…участники вышли на старт и двигаются по кругу, проверяя подпруги».
200 КОШАЧИХ «ПОЧЕМУ?»
Я поставил приемник на стол Уэксфорда. Практичный Джик обратил внимание на ящики письменного стола. Они были незапертыми и пустыми. Шкафчик, где была размещена картотека, не открывался. Но Джик, знавший технологию изготовления таких вещей, справился с ним.
В незапертых ящиках лежали каталоги и канцелярские принадлежности. А взломанный шкафчик оказался кладезем находок. Нет, сначала я этого не сообразил. Обычные цапки с заурядными заголовками.
К читателю
— «…первым претендентом на получение приза в сто тысяч долларов называют…»
В конторе было много картин в рамах. И большинство из них стояло рядком на полу. Джик стал торопливо перебирать их, просматривая, как альбом с пластинками.
Вот и подошло время второй книги, посвященной кошачьим «почему?». За неполный год, прошедший с момента выхода в свет первой сотни вопросов о всех сторонах кошачьей жизни, накопилось много нового материала: пришли письма, вышли свежие журналы и книги, состоялось несколько крупных выставок. Регулярно выходят газета «Птичий рынок» и телепередача с тем же названием — туда тоже обращаются люди. И спрашивают, спрашивают… Хочется верить, что и двести «почему?» — это не предел.
— «…помощники начинают разводить участников по местам. Отсюда я вижу, как горячится Виноградник…»
Половину папок в верхнем ящике занимали страховые полисы и Ценные бумаги. Я не знал, что искать, и это осложняло дело.
— Боже! — воскликнул вдруг Джик. — Ну-ка взгляни на это!
— Что там такое?
— «…свыше ста тысяч зрителей собралось сегодня здесь, чтобы стать свидетелями того, как двадцать три скакуна поведут борьбу на дистанции в две мили… или три тысячи двести метров…»
В конце ряда Джик рассматривал первое из трех полотен без рам, скатанных в рулон, нетуго перетянутый бечевкой. Я глянул через его плечо. Полотно просто вопило, что это Маннинг, не говоря уже о том, что в правом нижнем углу четкими буквами было выведено: «Альфред Маннинг». Оно изображало четырех жокеев на лошадях, идущих кентером по треку. И краска на нем еще не просохла.
Глава первая. Четыре вопроса «просто так»
— А на других что? — спросил я.
Джик развернул рулон. И остальные две картины оказались такими же.
Владельцы домашних животных называют себя «кошатниками» или «собачниками» и часто говорят о том, что у них много общего со своими любимцами. Так ли это?
— «…Виноградник несет лишь пятьдесят килограммов, и у него удобная предбарьерная позиция, так что вполне возможно…»
— Продолжай осмотр, — сказал я и вернулся к картотеке.
Фамилии, даты, адреса… Я нетерпеливо потряс головой. Нам нужно было что-то более весомое, чем просто подделки Маннинга, а я ничего не мог отыскать.
Зигмунд Фрейд, отец психоанализа, считал, что желание отождествлять себя с каким-либо конкретным животным имеет глубокие корни в человеческом подсознании. Он назвал такое желание тотемизмом и отметил, что в некоторых обществах оно приобретает форму религиозного культа. Фрейд предположил, что люди, исповедующие тотемизм, пытаются приобрести определенные психические или физические свойства, которыми, как считается, обладает то или иное животное.
— Боже! — воскликнул Джик, смотря в большую папку, в каких хранят гравюры. Папка стояла между столом и стеной. И Джик глядел на нее как громом пораженный.
Мои глаза скользнули по заголовку «Иностранные покупатели» и остановились на нем. Иностранные покупатели. Я открыл папку: списки людей, фамилии и адреса. Расположены по странам.
Великобритания.
Проявления тотемизма можно заметить в китайском боевом искусстве кунг-фу, движения в котором в зависимости от той или иной школы основаны на движениях и повадках различных животных: здесь копируются ловкость кошки, стремительность тигра, хитрость обезьяны, упорство охотящегося богомола, быстрота реакции змеи и так далее. Приверженцы этих различных боевых стилей пытаются имитировать как движения, так и темперамент своих тотемных животных. Точка зрения, что тотемизм отнюдь не вышедшее из моды суеверие, дошедшее до нас из глубины веков, а мощнейшая сила, влияющая на людей, подкрепляется психологическими исследованиями, которые обнаружили интригующие личностные различия у владельцев, например, собак и кошек.
Длинный список. Не по алфавиту. Не хватит времени прочесть его обстоятельно. Немало фамилий почему-то вычеркнуто.
— «…стартовали! Вот момент, которого вы все ждали! А впереди — Специальный Приз».
Два калифорнийских исследователя, Элайн и Кидд, изучали личности 200 мужчин и женщин в возрасте от 18 до 70 лет. Они также собрали информацию об их субъективных предпочтениях к тем или иным домашним животным. После анализа результатов стало ясно, что «собачники» весьма существенно отличаются от «кошатников». В то время как 48 процентов владельцев собак сказали, что они любят маленьких детей, только 30 процентов любителей кошек сделали это признание. Когда их спрашивали об отношении к подросткам, 30 процентов «собачников» ответили, что с удовольствием проводят время в их обществе. Среди «кошатников» таких оказалось вдвое меньше.
— Взгляни сюда! — показал пальцем Джик.
Мужчины, владеющие кошками, делали большой упор на «автономию», отвечая, что они более независимы и уверены в себе, чем «собачники». И мужчины, и женщины, держащие кошек, получили более низкие баллы, чем владельцы собак, когда оценивалась их способность к ухаживанию, а также желание участвовать в делах и проблемах других людей.
«Дональд Стюарт» — вычеркнуто. «Шропшир» — вычеркнуто. У меня даже дух захватило.
— «…впервые они проходят мимо трибун в таком порядке: Специальный Приз, Квадрат, Новинар, Жучок, Виноградник…»
Владельцы собак получили высокие баллы в категории «агрессивность», тогда как женщины, держащие кошек, в этой же категории были оценены ниже среднего. Это означает, что мужчины-«собачники», вероятнее всего, будут выражать свои чувства и намерения «силовым образом», тоща как женщины-«кошатницы» предпочтут диаметрально противоположный образ самовыражения. Последние также были оценены ниже среднего по категории «доминирование»: это означает, что они скорее всего не будут просить за себя, а также маловероятно, чтобы они использовали свой шанс в бизнесе или профессиональных взаимоотношениях.
— Взгляни сюда! — не унимался Джик.
— Возьми с собой, — прервал я его. — До конца скачек меньше трех минут, и тогда Мельбурн вернется к жизни.
Портрет «кошатника», нарисованный по данным этих исследований, значительно отличается от образа типичного владельца собаки. Люди, предпочитающие кошек, склонны к независимости. Это, как правило, свободолюбивые индивидуалы, стоящие несколько особняком от остальных и полагающиеся исключительно на собственные силы. Им легче пробивать себе дорогу в этом мире, поскольку они свободнее от ограничений, налагаемых обществом, и избегают конфронтаций, пуская в ход, где возможно, хитрость и всевозможные уловки. Столкнувшись с враждебностью и агрессивностью, они, вероятнее всего, займут позицию пассивного сопротивления, выжидая время для выверенной контратаки.
— Но…
— Бери, бери… И те три копии.
Владельцы собак, со своей стороны, более зависимы от других и предпочитают быть вовлеченными в дела окружающих. Они более самоуверенны и встречают проблемы «в лоб». Эти люди не уступят ни пяди и будут сражаться, если им бросить вызов. В большинстве ситуаций они ощущают потребность доминировать над остальными и бурно реагируют на любую попытку покушения на их права.
— «…впереди все еще Специальный Приз, вторым, сразу за ним, Новинар, потом Жучок…»
Обратите внимание, как точно порой основные характеристики личности «кошатников» совпадают с характеристиками самих кошек. Как однажды сказал известный этолог Конрад Лоренц, «кошка — не социально активное животное, она не пленница, просто это независимое существо со статусом, почти равным моему, которому приходится жить в том же самом месте, где живу и я».
Я вставил ящик на место.
Редьярд Киплинг блестяще описывал эту чисто кошачью тягу к независимости и самостоятельности: «Самое дикое из всех диких животных — кошка. Она ходит сама по себе и только там, где ей нравится».
— Теперь бери папку — и ходу!
Таким образом, люди, которые любят кошек, похоже, идентифицируют себя с ними до такой степени, что постепенно проникаются уникальным характером этого животного, накладывающим отпечаток на их жизнь и взгляды. Если все это покажется вам невероятным, вспомните, как стремительно и необычно агрессивно большинство любителей кошек набрасываются на обидчика, если тот вздумает причинить вред их питомцу. Многие «кошатники» украшают свой дом картинками и календарями, на которых изображены кошки в самом разном настроении. Психологи обнаружили, что «кошатники» примерно в три раза активнее в этом отношении, чем их «собачьи» соратники. Обследование лондонских книжных магазинов лишь подтвердило эту мысль: в среднем на каждые четыре плаката, изображающих кошку или котенка, приходится всего лишь один с собакой или щенком.
Я взял приемник и инструмент Джика, а ему хватило забот с тремя картинами и громадной папкой для гравюр.
— «…на самом дальнем от нас участке круга до сих пор впереди Специальный Приз, а на второе место Выходит Виноградник…»
В прежние времена поклонники кошек обнаруживали примерно такое же отношение к предмету своего обожания: держали в доме картинки и статуэтки кошек, а в случае нападения защищали священное животное так же яростно, как и детей.
Мы поднялись по лестнице, выключили свет. Вышли на улицу. Машина все еще стояла там, где мы ее оставили. Полицейских не было. Все слушали радио.
— «…на последнем повороте Специальный Приз отстает. Теперь впереди Новинар».
Возможно, эхо этих древних эмоций отозвалось в британском суде в 1984 году, когда от судьи потребовалось решить, кто же является владельцем огромного рыжего кота по имени Мармадьюк Джингербитс, он же Санни (мне рассказали эту любопытную историю в лондонской Лиге защиты кошек).
На улице ни души. Джик уложил все в багажник. Возбужденный голос комментатора еле перекрывал вопли толпы: «…Виноградник выходит на прямую третьим с Жучком… По ближайшему к трибунам кругу вперед очень быстро проходит Хомут…»
— Все? Можно ехать?
Я покивал головой, чувствуя, что во рту пересохло. Мы уселись в машину. Диктору уже приходилось кричать:
Ответчик, 57-летний Монти Коэн, обвинялся в краже кота и нападении на своего соседа, офицера полиции по имени Джон Сьюэлл. Констебль Сьюэлл объяснял, что, когда он и его жена вернулись из отпуска — дело происходило в прошлом году, — они обнаружили, что их кот исчез: Мармадьюк Джингербитс был поручен на время отпуска другу Сьюэлла и из его дома пропал. Тем временем, как выяснило следствие, хорошо откормленный рыжий кот стал появляться во дворе соседки, Дорин Смайт. Она утверждала, что видела, как Монти Коэн пытался поймать кота, который, по его словам, был как две капли воды похож на его пропавшего Санни.
— «…первым финиширует Хомут, на корпус от него отстал Жучок, Новинар третий, а потом Виноградник и Счастливчик…»
Под радостные возгласы зрителей Джик завел двигатель и тронулся с места.
— «… рекордное время! Послушайте радостные крики! Еще раз повторяю результат Мельбурнского кубка. Порядок призеров… Первый — Хомут, принадлежащий мистеру Роберту Хэму… Второй — Жучок…»
«Кот не подпускал его близко, — вспоминала Дорин Смайт, — он припадал к земле, шипел, выгибал спину».
— Ух! — вздохнул Джик, задорно задрав бороду и обнажая в широкой ухмылке десны. — Недурно поработали! Мы могли бы выкрасть документы у паршивых политиков, если бы нас кто-нибудь нанял для такого дела.
— Не получится. Большая конкуренция, — возразил я и тоже улыбнулся.
Позже она увидела объявление в окошке лавки, на нем была фотография Мармадьюка и обещана награда в десять фунтов. Констебль Сьюэлл отправился к Монти Коэну, и тот показал ему кота.
У нас обоих была эйфория, как у людей, которым посчастливилось избежать серьезной опасности.
«Кот повернулся в нашу сторону, — говорит Сьюэлл, — и мы сразу же увидели, что это наше животное. Он старался вырваться из рук Коэна и подбежать ко мне и жене».
— Не спеши, — сказал я, — все еще впереди!
Джик подъехал к отелю, поставил машину и занес все ко мне в номер. Он двигался проворно, ловко и расчетливо, затрачивая минимум времени, чтобы быстрее вернуться на ипподром к Саре и сделать вид, будто он все время был там.
На первом слушании решение не было принято, но нa втором, после 9 месяцев судебной тяжбы, был вынесет вердикт, что кот — действительно Мармадьюк Джингербитс. Тот факт, что дело дошло до судебного разбирательства, великолепно иллюстрирует те теплые чувства, которые кошки вызывают у большинства законопослушных граждан. Мы не случайно привели эту историю. Кошек в Англии воспринимают едва ли не более серьезно, чем людей, что говорит о высоком культурном уровне нации.
— Мы вернемся как можно быстрее, — пообещал он и помахал рукой.
Через две секунды после того, как дверь номера закрылась, раздался стук.
Я отпер дверь. На пороге стоял Джик.
И еще немного о том, как относятся к кошкам в тех странах, где фелинология уже прочно «стоит на ногах». В последние годы наши любители кошек стали больше путешествовать и подмечать все, что связано с кошками за рубежом. Взять хотя бы США.
— Мне не мешало бы знать, — серьезно заявил он, — кто же выиграл кубок?
Кошки давно уже стали кумирами Америки. Невзрачные или царственные, обожаемые или презираемые, охотники за мышами в амбарах или ленивые домашние бездельники, они пленили американцев, стали национальной страстью. По популярности они уже обошли собак, а уж количеством…
За последние несколько лет число животных, которых «усыновляют» из приютов, увеличилось на 30 процентов, особенно заметно это в Нью-Йорке и Вашингтоне. Немалую роль играют кошки и в экономике Америки: владельцы привередливых созданий раскошеливаются ежегодно на 1,4 миллиарда долларов, приобретая около миллиона тонн кошачьей пищи — на красочных баночках и коробочках выведены названия: «Миоу микс» (смесь «Мяу»), «Тендер виттлз» («Нежность») и тому подобное. Эти чудесные деликатесы состоят главным образом из соевых бобов, пшеничной муки и кукурузы. В ближайшее время намечено увеличить выпуск таких продуктов. По-видимому, значительно увеличатся и доходы кошачьих клиник, ветеринарных врачей, зоомагазинов, салонов красоты для кошек…
Глава 12
Когда наконец Джик ушел, я, еще раз осмотрев нашу добычу, понял, что мы сорвали банк. Я все больше сомневался в целесообразности тратить время на то, чтобы создать видимость присутствия Джика и Сары на скачках. Имея на руках такой «динамит», ждать их в отеле было выше моих сил. Инстинкт подсказывал, что нужно немедленно выбираться отсюда.
80 процентов американских кошек — это обычные короткошерстные мурки и полукровки, «кошки из подвалов», цена которым не больше доллара. При этом цена некоторых породистых животных, особенно рекордсменов, может достигать трех и более тысяч.
Для постороннего глаза список иностранных покупателей — невинный документ. Уэксфорд мог держать его в незапертом ящике, так как в обычных условиях только в одном случае на миллион кто-нибудь разгадал бы значение этого документа.
Вокруг кошки «накручено» много небылиц. Причем порой взаимоисключающих. Откуда эти предрассудки?
«Дональд Стюарт, Ренстон-Хаус, Шропшир».
Вычеркнуто.
На каждой странице по три колонки: широкая посередине и две узкие по краям. В левой узкой колонке стояли даты, в центре — фамилия и адреса. В узенькой правой против каждой фамилии — короткий набор букв и цифр. Например, против записи о Дональде стояло: ММ 3109 Т. В отличие от фамилии этот набор букв и цифр не был вычеркнут. «Возможно, — подумал я, — своеобразный реестр купленных картин».
Я быстренько просмотрел остальные вычеркнутые фамилии в английском списке. Имени Мейзи Метьюз там не было.
Народные предания выводят черта в разных образах: крота, дракона, обезьяны, собаки. И кошки. Пытки инквизиции вынуждали многих людей давать показания не в пользу последней. Вот как выглядело преступление ведьмы. Ночью она разоблачалась, натирала себя жиром новорожденного младенца или вареным «волчьим корнем», запасалась метлой, вертелом или печной кочергой, а также козлом или кошкой, садилась задом наперед и вылетала через трубу на шабаш в Вальпургиеву ночь на Блоксберг. Здесь, на самой высокой горе Гарца, и обитали ведьмы.
«Что за черт! — размышлял я. — Почему?»
Число жертв охоты на ведьм неизвестно. В одной лишь Германии были уничтожены сотни тысяч человек. Вместе с ними погибали и кошки, потому что, кроме всего прочего, было принято привлекать к суду и всех домашних животных, подозреваемых во зле. Да что кошек! Приговаривали даже рыб!
Я торопливо перелистал все бумаги. Иностранные покупатели относились в большинстве к англоязычным странам, а доля вычеркнутых фамилий около одного к трем.
Если каждое вычеркнутое имя означает ограбление, то их было совершено несколько сотен.
Черные кошки стали главными жертвами этих жестокостей. Не было ни одного процесса против колдунов, в котором бы они не участвовали. В самом деле, блестящая черная шерсть, светящиеся во тьме глаза, ночные вылазки на крыши — разве это не признаки связи с нечистой силой? И разве не лучше найти невинную бессловесную тварь и обвинить ее во всех грехах — чтобы скрыть собственные злодеяния? Средневековые миниатюры изображают черных кошек, ставших «придворными» животными колдуний, которые отправляются на ночные сборища. Обычно считали, что только черные животные имели право присутствовать на таких шабашах. Поэтому иногда им отрезали белые кончики хвоста или ушей, чтобы «дать возможность стать сатанинским животным».
В конце папки оказался еще один раздел, где снова применялось деление по странам. Здесь перечни фамилий были гораздо короче.
Великобритания. Середина страницы. Я даже не поверил своим глазам:
Во Франции, Германии и Фландрии женщины, обвиняемые в колдовстве, сознавались под пытками, что они принимали облик черных кошек, чтобы творить свои дела. В 1555 году в Амстердаме Майн Корнелиус, несчастную колдунью из Роермона, приговорили к сожжению после признания в том, что она заключила сговор с кошками и те приходили к ней в дом танцевать!
«Миссис М.Метьюз, „Островок сокровищ“. Уортинг, Суссекс». И вычеркнуто.
Меня затрясло. Дата в левой колонке была похожа на дату приобретения картины. Невычеркнутый шифр в правой колонке — СМК 29 Р.
Легковерные люди воспринимали самые невероятные истории, которые усиливали их страх и разжигали ненависть. В 1566 году в Вероне, близ Эвре, во время судебного процесса стало известно, что старый замок служит местом встречи колдуний, которые проникают туда под видом кошек. На четырех странников, которые провели ночь в замке, напали бесчисленные кошки. Один из путешественников убит, троим другим, покусанным и поцарапанным, удалось ранить несколько кошек. На следующий день задержали раненными нескольких женщин!
Положив картотеку на стол, я минут пять думал, тупо уставившись в стену.
Чем начал — тем и кончил: мне еще много нужно сделать до возвращения Джика и Сары со скачек, а инстинкт не всегда подсказывает правильно,
В Нидерландах, недалеко от Хейсена, один крестьянин заснул около липы, вблизи которой любили отдыхать многие животные. Разбуженный громкими криками, человек увидел у липы огромное количество кошек. Он хотел бежать, но они окружили его. Некоторые из них приготовили омлет и предложили ему поесть. После колебаний он согласился, но перед этим все же перекрестился. И кошки сразу же разбежались со страшным визгом…
На кровати лежала другая папка, так взволновавшая Джика. Я раскрыл ее и, наверное, стал похож на идиота с отвисшей челюстью. В папке оказалась пачка упрощенных контурных рисунков на манер того, который раскрашивал парень в Художественном центре. Контурные рисунки в натуральную величину, на нефактурном белом полотне, точные, словно скалькированные.
Их было семь штук. В основном — лошади. Передо мной лежали черно-белые контурные рисунки, стопроцентной уверенности у меня не было, но я решил, что тут были три сюжета Маннинга, два — Рауля Милле, а оставшиеся два… Я рассматривал старомодное исполнение контуров лошадей. Не может быть, чтобы Стаббз — он слишком хорошо описан… Тогда, конечно, Херринг. Оба контура были похожи на Херринга.
В Финистере, Франция, по преданию, незадолго до Рождества кошки с наступлением ночи покидают дома и направляются на перекрестки, откуда доносятся пронзительные крики. Идентичную легенду можно услышать и во Фландрии.
К одному из полотен была прикреплена записка:
Такими небылицами пытались оправдать пытки ни в чем не повинных животных. Уничтожая кошек, церковь как бы боролась против демонов.
«Не забудь переслать оригинал. Узнай, какая именно палитра была у него, если она чем-нибудь отличалась от обычной».
Я снова посмотрел на три завершенные картины, которые мы забрали с собой. Скорее всего начинались они с таких же самых контурных рисунков. И холст имел то же самое плетение и выделку. Картины в самом деле были похожи на работы Маннинга. Сходство будет еще большим, когда они подсохнут и их покроют лаком. Разные смеси красок сохнут неодинаково, это зависит также и от количества использованных масла и скипидара. Но можно было утверждать, что все три картины были завершены пять-шесть дней тому назад. Краски были в одной и той же стадии высыхания. Наверное, подумал я, их рисовали одновременно, поставив в ряд. Как на конвейере. Красная шапочка на одной, красная шапочка на другой и такая же на третьей. Так экономилось время и краски.
В 962 году Бодуэн III, правитель Фландрии, установил в Ипре «среду для кошек». Жители этого города в отличие от населения других фламандских городов, считались любителями животных. Бодуэн же решил доказать, что это не соответствует законам и что кошачья порода должна исчезнуть. И вот во время второй недели поста возникла некая символическая церемония: двух или трех живых кошек сбрасывали с высокой башни замка.
Мазки были аккуратными и сдержанными. Ничего не делалось наспех, небрежно. Добротная работа, как и копия Милле в Алис-Спрингсе.
Этот нелепый обычай будет повторяться много лет — до начала XIX века! Ламбен, архивариус города, присутствовал в 1817 году при последней экзекуции: «Кошачий палач в красной куртке и голубом колпаке, украшенном цветными лентами, сбрасывал животных со штурмовой башни. Некоторым, правда, иногда удавалось выжить и бежать, а зрители преследовали их…» В 1938 году жители Ипра возродили эту «традицию», но, воздадим им должное, заменили живую кошку на плюшевую. Сегодня этот праздник проходит во второе воскресенье мая: с башни сбрасывают кукол, и у каждой на ошейнике выбит номер, дающий право получить премию, что порождает настоящий ажиотаж.
Передо мной был подлинный Харли Ренбо.
Аналогичная церемония проходила в XVII веке в различных городах и деревнях Германии. В Шлезвиг-Гольштейне, например, кошку, олицетворявшую Иуду, сбрасывали в святую пятницу с высокой колокольни. В Польше в первый день поста сбрасывали сумку с живой кошкой и пеплом. Вскоре, впрочем, решили, что такой способ недостаточно эффективен: животное благодаря своей гибкости сохраняет шанс избежать гибели. Поэтому самым радикальным, «беспроигрышным» методом посчитали сожжение.
Все три картины были вполне легальны. Закон никогда на запрещал копировать, он только не позволял выдавать копии за оригинал.
Я еще кое-что обдумал, а потом быстро принялся за работу. И когда через час спустился со своей просьбой вниз, персонал отеля был полон желания помочь мне.
В некоторых районах Германии, а также в Турции женщину, нарушившую супружескую верность, связывали и помещали в мешок вместе с кошкой: приходя в неистовство от ударов палки, кошка царапала и кусала пленницу; когда «игра» кончалась, мешок бросали в «очистительный» огонь…
Разумеется, они могут сделать все то, о чем я прошу. Разумеется, я могу воспользоваться ксероксом, пожалуйста, все к вашим услугам. Разумеется, я могу оплатить счет сейчас, а выехать потом, в течение дня.
23 июня, в день святого Иоанна, во многих городах Франции полыхали костры. В Париже на Гревскую площадь ставили высокий столб. Наверху подвешивали мешок или бочку с двумя дюжинами кошек. Вокруг столба раскладывались большие поленья, ветки и охапки сена. Все поджигалось, и на глазах у сотен веселящихся граждан бедные животные поджаривались, издавая ужасные крики. Иногда бочка открывалась, и тогда кошки пытались избежать огня, цепляясь за столб, но задыхались от дыма и падали в огонь. Французские короли, начиная с Людовика XI и до Людовика XV, а также духовенство и гражданские власти оказывали честь своим присутствием на этой церемонии. Часто сами принцы с удовольствием разжигали костер…
— Рады быть вам полезными, — заявил портье, и было похоже, что им и вправду было приятно выполнять мои желания.
Только Людовик XIII в молодости добился у своего отца Генриха IV помилования кошек, которых собирались сжигать на день святого Иоанна. Но передышка продлилась всего два года, и принц, вступив на престол, сам стал по примеру своих предшественников разжигать огонь под очередным костром.
Оказавшись снова в номере, я, в ожидании Джика и Сары, уложил свои вещи. Справившись с этим, я снял пиджак и рубашку и, используя запасные бинты, снова соорудил нечто похожее на больничную повязку, зафиксировав руку в локте. Так было удобнее, потому что, когда рука болталась, меня мучила тупая боль. Застегивая рубашку, я прикидывая, сколько понадобится времени, чтобы при таком движении Джик добрался до отеля.
Расслабившись, я приготовился ждать и просидел в кресле пять минут. Внезапно зазвонил телефон.
Людовик XV, участвовавший в сожжении черных кошек, с нежностью относился к белым ангоркам, и у него была такая кошка, с которой он не расставался.
Тон Джика был диктаторским:
До конца XVIII века в городе Меце один раз в год проходила такая же жестокая церемония, как и в Париже. По легенде, одной ведьме, приговоренной к сожжению, удалось избежать смерти, так как она превратилась в кошку в тот самый момент, когда ее вели на казнь. И чтобы все-таки наказать колдунью, ловили множество кошек. Тринадцать из них заключали в клетку и выставляли в городском саду, прежде чем привязать над костром. Потом жители радовались, глядя на несчастных животных, корчившихся в пламени: кто знает, может быть, сбежавшая колдунья находится среди жертв этой казни?.. Только в конце XVIII столетия жена маршала д’Армантьера, губернатора области, добьется от мужа запрещения этого обычая.
— Чарльз, немедленно зайди к нам!
— А-а-а, — заколебался я, — очень нужно?
— Чертов оксид хрома! — взорвался он. — Ты способен что-нибудь делать, не препираясь?
В Германии кошку, посаженную в корзину, поднимали на верхушку огромной ели, вокруг которой клали солому. Животное проводило там ночь, и лишь на следующий день жители деревни собирались у яркого пламени.
— Дай мне десять минут! Мне нужно десять минут… Я еще в трусах.