Дмитрий Михайлович Смирнов

Записки чекиста

ПО ПУТЁВКЕ КОМСОМОЛА

Вьюжный, морозный выдался февраль 1919 года у нас в Липецке. Злой, колючий ветер с присвистом носился по пустынным улицам, донимая редких прохожих. В городе было неспокойно, голодно. По ночам иногда гремели выстрелы, слышался истошный зов на помощь. Но кто рискнёт бежать на этот зов, не побоявшись нарваться на бандитскую пулю?

Днём возле магазинов выстраивались длинные очереди за кониной, осьмушкой полусырого хлеба на едока, за жмыхами. Но и хлеб, и жмыхи доставались не всем.

Фабрикам и заводам не хватало топлива и сырья.

Из дома в дом ядовитыми змеями ползли тревожные слухи:

— Большевистскому царству приходит конец…

В эти трудные, неспокойные дни и разошлась по Липецку весть, что скоро должно состояться первое общегородское собрание рабочей молодёжи. Вчерашние гимназисты, сынки и дочери бывших купцов и царских чиновников, встретили эту весть ухмылочками:

— Решили всю голытьбу в одно стадо согнать.

А «голытьба», парни и девчата рабочих окраин, обрадовалась:

— Наконец-то вспомнили и о нашем существовании!

Радость понятная: до сих пор взрослые не слишком часто вспоминали о нас, совсем ещё молодых ребятах. Нет семнадцати лет — не мельтеши перед глазами, не вертись под ногами, жди, когда наступит твой черёд.

А мы не могли, не хотели дожидаться. Мы требовали, чтобы и нас, подростков, назначали в ночные патрули, чтобы и нам поручали ловить бандитов, разыскивать притаившихся белогвардейцев. В крайнем случае, позволяли хотя бы вместе со всеми работать на субботниках.

Мне ещё повезло: после приходской школы с помощью добрых людей, у которых мать время от времени подрабатывала стиркой белья, удалось поступить на бесплатное обучение в городское четырехклассное Высше-начальное училище. В нем я успел проучиться уже три зимы, а в летние каникулы начал работать рассыльным Липецкого уездного исполкома, маленьким заработком своим помогая нашей большой семье.

А что было делать другим пятнадцати-шестнадцатилетним ребятам, которые не знали, как убить время, куда себя девать?

Вот они и шумели, обивали пороги учреждений, требовали внимания к себе.

Никакой массовой организации рабочей молодёжи в Липецке ещё не было, каждый подросток был предоставлен самому себе. Правда, уездный комитет партии прошлой осенью помог нам, «высшеначальникам», организовать кружок, в котором мы читали политическую литературу, слушали лекции по текущей политике, старались, как умели, изучать «Манифест Коммунистической партии» и до хрипоты спорили о событиях, происходивших в стране.

Но в кружке-то нас было всего лишь человек пятнадцать, а в городе таких, как мы, подростков насчитывались многие сотни, если не тысячи.

Как же быть с ними?

Между тем всем городским ребятам было известно, что во многих городах, в том числе и в губернском Тамбове, уже были созданы и продолжали создаваться организации пролетарской молодёжи — комсомол.

Обещал уездный комитет партии создать такую же организацию и в Липецке. Но когда, скоро ли это будет, точно не знал никто.

И вдруг в начале февраля один из работников укома партии вызвал меня к себе.

— Ты многих ребят знаешь?

— Каких?

— Не буржуйских сынков, конечно, а наших, из рабочей среды?

— Ну, знаю…

— Так вот, давай без «ну»: обойди всех своих знакомых и каждому скажи, что десятого февраля состоится общегородское собрание молодёжи. Всех зови, кого знаешь. Только всякую дрянь из купцов и крупных чиновников не приглашай. Им у нас делать нечего, обойдёмся без них. Понял?

— Конечно!

— Действуй!

Ни одного не забыл, всех обошёл, всем рассказал. А сам волновался: придут ли хлопцы и девчата на собрание? А вдруг препожалуют купеческие и чиновничьи сынки, поднимут шум, бузу? Если они посмеют горлопанить, выступлю и отругаю их, расскажу всем ребятам о нашем «высшеначальном» кружке, о том, как здорово мы занимаемся в нем, стараясь ни в чем не отставать от старших. Так и скажу: «Надо, чтобы такие же кружки везде были, чтобы их было много, тогда мы станем силой и нам станут доверять не только расклеивать по городу декреты правительства, но и давать настоящие, серьёзные задания. Будем держаться друг друга — посмотрим, посмеют ли разные крикуны трепать языки по нашему адресу!»

Но началось собрание, и получилось совсем не так, как я предполагал.

Большой зал бывшего реального училища на Соборной площади до отказа заполнила городская молодёжь. Пришли не только все наши «высшеначальники», не только подростки из рабочих пригородов Липецка, но парни и девушки повзрослее нас. Многие были в солдатских шинелях и старых папахах, в рабочих замасленных, не первой свежести спецовках. Меня даже робость взяла: где уж тут выступать, опять, чего доброго, кто-нибудь бросит обидное:

— Не мельтеши перед глазами!

С большим вниманием слушали мы рассказ представителя уездного комитета партии, бывшего солдата 191-го запасного полка Семена Терентьевича Лосева о целях и задачах Коммунистического Союза Молодёжи. Этого человека знали многие участники нашего собрания. Семён Терентьевич впервые оказался в Липецке в самом начале империалистической войны, когда вместе со своими родителями вынужден был эвакуироваться из захваченной немцами Виленской губернии. Вскоре после Октябрьского переворота девятнадцатилетний Семён Лосев добровольцем вступил в Первый социалистический полк, формировавшийся в Липецке, год спустя стал членом РКП(б), а весной 1919 года вместе со своим полком отправился на Западный фронт.

В этом же полку служили молодые большевики Женя Адамов и Лёня Попов, с которыми позднее мне довелось работать.

На фронте Семена Терентьевича Лосева назначили военным комиссаром полка, а через два года отозвали на работу в особый отдел дивизии. С этого времени и началась его служба в пограничных войсках и в органах государственной безопасности, продолжавшаяся до 1935 года, когда по состоянию здоровья Семён Терентьевич вынужден был уйти на пенсию. Старый чекист и сейчас живёт у нас в Белоруссии, в городе Жлобине. И по мере своих сил принимает участие в общественной работе.

Знал я и четырех братьев Семена Терентьевича, а со старшим из них, Яковом Лосёвым, работал в органах ЧК в Липецке.

Семён Лосев говорил живо, интересно, вспоминал подробности ожесточённой борьбы липецкого пролетариата с местной контрреволюцией. Из его рассказа перед собравшимися впервые во всем напряжённом многообразии вставала захватывающая картина этой суровой и беспощадной борьбы. Я, например, впервые узнал о том, как в конце декабря 1917 года липецкая буржуазия подняла в городе мятеж против молодой Советской власти. В тот день мятежники неожиданно окружили здание, где проходило совещание советского актива, обезоружили охрану и арестовали всех большевиков во главе с председателем исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов товарищем В.Н.Агте. А потом двинулись по городу громить советские учреждения. К счастью, Д.X.Пилявский, комиссар городской охраны, не растерялся, поднял в ружьё роту солдат 191-го запасного полка, вызвал на помощь красногвардейцев и сумел быстро подавить контрреволюционный мятеж.

Однако враги не хотели считать себя побеждёнными, ушли в подполье и продолжали борьбу. В феврале 1918 года они вместе с офицерами прибывшего с австрийского фронта артиллерийского дивизиона попытались поднять солдат против Липецкого Совета, но и эта провокационная попытка не удалась: красногвардейские отряды липецкого и грязинского гарнизонов окружили казармы артиллеристов и предотвратили контрреволюционный взрыв. Остальное сделали агитаторы-большевики, сумевшие разъяснить солдатам замысел их офицеров. Артиллерийский дивизион был разоружён.

Убедившись в своём бессилии свергнуть Советскую власть в городе, контрреволюция решила взять реванш в деревне. В феврале и марте 1918 года в Липецком и нескольких соседних с ним уездах почти одновременно вспыхнули антисоветские кулацкие восстания. Но кулакам не удалось обмануть бедняков. Крестьяне за ними не пошли, и вскоре мятеж захлебнулся[1] .

— Это не значит, товарищи, — продолжал Лосев, — что контрреволюция в нашем городе и уезде разгромлена и обезврежена до конца. Вы сами знаете, сколько сил и человеческих жизней приходится тратить, чтобы отстаивать революционный порядок. Для вас не секрет, что бандитские шайки орудуют не только в уезде, но даже и в городе. А ведь нам надо ещё и фронту помогать, помогать нашим товарищам, отражающим натиск белогвардейцев и интервентов, со всех сторон навалившихся на молодую Советскую Россию. Так помогать, как прошлой весной, когда мы отправили на Восточный фронт наш липецкий отряд под командованием товарищей Пилявского и Дмитриева. Может ли пролетарская молодёжь стоять в стороне от всей этой кровопролитной борьбы? Вы все как один должны вступить в Коммунистический Союз Молодёжи, чтобы отдать свои силы и, если понадобится, жизнь бессмертному делу пролетарской революции. Пусть ответом на мой вопрос будет ваша запись в комсомол.

И она началась. Записались все участники собрания, и среди них одними из первых наши ребята-кружковцы из Высше-начального городского училища.

Мне так и не удалось выступить на собрании — решимости не хватило. Да и что я, совсем ещё подросток, мог сказать всем этим ребятам, большинство из которых успели уже и в армии побывать, и принять участие в схватках с врагами? Не зря же, когда начались выборы в уездный комитет комсомола, ребята самым первым выдвинули в состав его Женю Адамова, бывшего солдата, недавно демобилизованного после ранения. Правильно, таких, как Адамов, и надо выбирать!

Но каково же было моё удивление, когда совсем неожиданно для себя членом укомола оказался избранным и я. За что, за какие заслуги?

Неужели только за то, что организовывал вместе с другими наш молодёжный кружок, что чаще других ребят выступал на нем с докладами о текущей политике, что, может быть, горячее других ратовал за создание уездной комсомольской организации?

Времени на подобные размышления не оставалось: надо было немедленно приниматься за новую, совсем ещё не знакомую работу. На первом же заседании комитета пришлось подробно рассказать свою биографию. А какая особенная биография может быть у парнишки неполных шестнадцати лет? Отец — выходец из крестьян-бедняков, после службы в царской армии остался в городе, поступил на работу ночным сторожем в липецкий банк. Мать, дочь сапожника, до замужества работала на табачной фабрике богатеев Богдановых. Кроме меня в семье ещё пятеро ребят: четыре сестры и брат. Учиться мне довелось мало. Ну, а о работе рассыльного может быть и говорить не стоит.

Что же ещё? Пожалуй, все рассказал…

Слушали меня члены укомола внимательно, а Женя Адамов время от времени улыбался.

— Ну что ж, — сказал он, — биография — лучше не надо. Предлагаю избрать Дмитрия Смирнова секретарём комитета и председателем дисциплинарного суда. Возражения есть?

Никто не стал возражать. А у меня даже дух захватило: со школьной скамьи — и вдруг в секретари укомола! Полно, можно ли так сразу? Ведь ни теоретической подготовки нет, ни организаторского опыта, ни знаний. Что, если не оправдаю доверие ребят, не справлюсь?

Хотел поговорить с Адамовым, высказать ему свои сомнения, но Женя нетерпеливо отмахнулся:

— Не время болтать. Работай!

И действительно, работа так завертела, что стало совсем не до разговоров.

Днём — учёба в единой трудовой школе, вечером — собрания, лекции, комсомольские беседы и диспуты на предприятиях и в городских учреждениях. Ночей едва хватало, чтобы успеть выучить школьные уроки, подготовиться к очередному собранию или диспуту и хотя бы два-три часа урвать для сна. Глядя на все это, отец хмурился и мрачнел, а мать жалела, старалась подсунуть кусок послаще и сердилась на сестрёнок и брата, если те мешали мне утром поспать лишние полчаса.

Зато как стремительно, как незаметно мелькали дни за днями! Мы старались учить молодых ребят-комсомольцев и сами жадно учились у старших товарищей, участников Октябрьских боев. И не было для липецких комсомольцев такого задания уездного комитета партии, которое они не старались бы выполнить так, как должна выполнять партийные поручения революционная молодёжь.

Трудное это было время, тревожное. Разграбленной, разорённой вышла из империалистической войны молодая Советская Россия. Разутым, раздетым, голодным оказался весь трудовой народ. Случалось, что люди месяцами не видели куска сахара, о мясе могли только мечтать, а молока не хватало даже маленьким детям. Страна не успела и в малой доле оправиться от военной разрухи, как ей уже вновь пришлось отражать атаки вооружённых до зубов врагов. И самым главным среди них были в те дни белые армии генерала Деникина, изо всех сил рвавшиеся с юга к Москве.

В июле они подошли к Курску и Воронежу.

«Все на борьбу с Деникиным! — призывала партия, 9 июля 1919 года опубликовавшая написанное В.И.Лениным письмо ЦК РКП(б). — Советская Республика, осаждённая врагом, должна быть единым военным лагерем не на словах, а на деле!»

Мы, комсомольцы, знали, что в тылу Красной Армии, в том числе и у нас в Липецке, контрреволюция тоже исподволь готовит предательский удар в спину Советской власти. Об этом предупреждал Центральный Комитет партии, предлагавший принять «все меры предосторожности, самые усиленные, систематические, повторные, массовые и внезапные». Отмечая, что агенты белогвардейцев, помещиков и капиталистов пролезли в советские учреждения, чтобы изнутри подрывать Советскую власть, Владимир Ильич указывал: «Надо всеми силами выслеживать и вылавливать этих разбойников, прячущихся помещиков и капиталистов, во всех их прикрытиях, разоблачать их и карать беспощадно, ибо это — злейшие враги трудящихся, искусные, знающие, опытные, терпеливо выжидающие удобного момента для заговора; это — саботажники, не останавливающиеся ни перед каким преступлением, чтобы повредить Советской власти. С этими врагами трудящихся, с помещиками, капиталистами, саботажниками, белыми, надо быть беспощадным.

А чтобы уметь ловить их, надо быть искусным, осторожным, сознательным, надо внимательнейшим образом следить за малейшим беспорядком, за малейшим отступлением от добросовестного исполнения законов Советской власти»[2] .

Молоды были мы, многого ещё не понимали, но и нам, юнцам-комсомольцам, ленинские указания открывали глаза на суровую и беспощадную борьбу тех дней. Ясно было одно, самое главное: или Советская власть раздавит, разгромит контрреволюцию и белогвардейцев, или враги уничтожат все завоевания Октября. Иного быть не могло. Значит, борьба предстояла не на жизнь, а на смерть. И этой борьбе надо было отдать все силы.

Война разгоралась с каждым днём все яростнее, все ожесточённее. На фронт, на борьбу с Деникиным, уходили плохо обутые и одетые, слабо вооружённые, но полные несокрушимой решимости победить врага отряды Красной Армии. На липецких фабриках и заводах оставались только старики, инвалиды, женщины и подростки. Отправлялись в действующую армию многие руководящие партийные и советские работники. Уходили и мои товарищи-комсомольцы.

Я тоже не мог больше оставаться в городе, тоже рвался на фронт. Несколько раз, тайком от ребят-укомоловцев, ходил упрашивать военкома об отправке. А он в ответ на мои просьбы беспомощно разводил руками:

— Пойми, голова, не имею я права призвать тебя в Красную Армию без согласия укомола. Поговори с Адамовым: отпустит, в тот же день поедешь.

А Женя Адамов твердил одно:

— Партия лучше знает, где проходит линия фронта для каждого из её бойцов. Избрали тебя в укомол? Избрали. Вот и работай.

— Что значит «партия лучше знает»? — горячился я. — Разве не партия, не Владимир Ильич зовут комсомольцев на фронт? А ты — «работай». Какая же это работа в тылу?

Адамов тоже начинал сердиться, нетерпеливо щурил темно-серые глаза:

— Я тебе все сказал, понял? Иди и больше не приставай. Смотри, как бы не пришлось вопрос о твоей дисциплине на комитете ставить. Эх ты, а ещё председатель дисциплинарного суда…

Хотел я просить поддержки у секретаря укома партии, но не успел. Женя однажды сам вызвал меня к себе, кивнул взлохмаченной головой на стул возле стола и с необычной для него озабоченностью проворчал:

— Садись. Есть серьёзный разговор.

Он несколько раз прошёлся по комнате, о чем-то раздумывая и смешно пожёвывая губами, наконец подошёл ко мне, опустил на моё плечо тяжёлую руку:

— Ты, конечно, знаешь, что в прифронтовой полосе, в том числе и у нас в Липецке, создаются органы Чрезвычайной Комиссии?

— Знаю, — кивнул я.

— И что это за комиссия, тоже знаешь?

— Конечно: Чрезвычайная Комиссия по борьбе о контрреволюцией. Разве не так?

— Так. А раз так, то тебе, как секретарю укомола, должно быть известно, что наша ЧК уже начала работать.

— Тоже не новость, — едва удержался я от улыбки, удивляясь, чего ради Адамову вздумалось вдаваться в такие подробности. — Только вчера в укоме партии разговаривал с товарищем Матисоном. Он сам сказал, что работает в ЧК.

— Вот-вот, — подхватил Женя, — в ЧК. И не просто в Липецкой уездной Чрезвычайной Комиссии, а в межрайонной, понял?

— Ничего не понял! — чистосердечно признался я. — Мне-то до всего этого какое дело?

Адамов прошёл на своё место за столом, сел на стул, внимательно посмотрел на меня, словно видел впервые. Наконец сказал, многозначительно постукав карандашом по вороху бумаг.

— Какое, спрашиваешь, дело? А вот какое: в ЧК, дорогой товарищ, иной раз бывает труднее, чем на фронте. Поэтому и направляют туда на работу самых проверенных людей. В том числе и комсомольцев. И мы должны послать своего человека. Из укомола. Пойдёшь?

Это было для меня так неожиданно, что я подался к столу:

— Меня послать?

— Тебя. Кстати, о тебе уже шёл разговор. С товарищем Матисоном. Думаешь, зря он с тобой в укоме беседовал, просто от нечего делать? Нет, брат, интересовался. Ты подожди с ответом, не торопись. Подумай, с родными поговори: такой вопрос одним махом решать нельзя. Поступай, как тебе комсомольская совесть велит. Откажешься — упрекать не станем.

— Но почему все-таки ты решил именно меня к ним направить? — рискнул я спросить. — Разве у нас других, более подходящих ребят нет?

— Не я решал, — помотал головой Женя, — решил весь комитет. И уком партии наше предложение поддерживает. Так что подумай и завтра приходи с ответом.

Плохо спалось мне в ту ночь. Ворочался с боку на бок, думал, а думать было о чем. Ведь одно дело укомол, где все свои ребята. И совершенно другое, совсем незнакомое — ЧК. Как меня встретят там? Какую работу поручат? А вдруг увидят мальчишку и — от ворот поворот: куда, мол, тебе в чекисты, ещё и шестнадцати лет не исполнилось!

Правда, предложение Адамова было очень заманчивым. Кое-что о чекистской работе я уже слышал: в ЧК работал муж моей старшей сестры, бывший слесарь Сокольского завода Александр Киселёв. Знал я и председателя ЧК, тоже бывшего рабочего, пожилого, но энергичного и общительного большевика Мигачева. А с молодым чекистом, весёлым и никогда не унывающим Мишей Виньковым, мы по-комсомольски крепко дружили. Миша недавно погиб во время ликвидации бандитской шайки.

Воспоминание о погибшем друге рассеяло все мои сомнения: если посылают — надо идти и работать. Так, как работал Миша Виньков. Как все чекисты работают. Как должен работать каждый, кому дороги дело революции и родная Советская власть. И когда утром мать позвала меня завтракать, я вышел к столу, за которым собралась вся наша семья, с твёрдым решением: иду!

Внимательно выслушав меня, отец ничего не сказал, только ещё ниже наклонился над своей тарелкой. А мать встревожилась:

— Не молод ли ты для такой работы? Могли бы кого постарше послать.

Её слова прозвучали упрёком и задели моё самолюбие.

— Постарше? А если в ЧК и молодые работники нужны?

Мать вздохнула, опустила глаза:

— В комсомоле пропадал с утра до ночи. Теперь и вовсе дорогу домой забудешь…

Она не решалась что-то мне сказать. Решился отец:

— О себе ты подумал, вижу. А о семье, о нас? Ведь если…

Он не закончил фразу, умолк, словно сам устыдился недосказанного. А мне и без его пояснений стало понятно, что больше всего тревожит родителей. Деникинцы продолжают наступать. Линия фронта продвигается ближе и ближе к Липецкому уезду. Ворвутся белые в город, и ни коммунистов, ни комсомольцев, ни советских работников с их семьями не пощадят…

За столом наступила долгая, гнетущая тишина. Мы молчали и думали об одном и том же. У меня перед глазами одно за другим проносились лица ребят, с которыми вместе рос, учился, искал работу, мечтал о будущем. Одних уже нет — погибли. Другие недавно уехали, воюют на фронте. Третьи только вчера приходили в уком прощаться с Женей Адамовым и со мной: тоже уходят бить Деникина.

А я?

Неужели отец с матерью не чувствуют, не понимают, что я не могу, не смею, не имею права отсиживаться в тылу, выжидая, чья возьмёт?

Отец словно услышал эти смятенные мысли, поднял голову, сказал с необычной, не свойственной ему мягкостью:

— Ты, Митя, не думай плохое, не совестью своей учим тебя кривить. Посылают — надо работать. А придут белые, простому люду и так и этак конец. Он посмотрел на мать, неумело улыбнулся:

— За Советской властью, жена, и мы не пропадём, а без неё народу не жить. Пускай бережёт Советскую власть.

И провожая меня из дому, уже строже, привычно-сдержаннее напутствовал:

— Иди. Только честно работай, слышишь? Старших уважай, они дурному не научат. И сам привыкай думать: не маленький, пора…

Хорошо, когда тебя вот так понимают, когда самые близкие люди полностью разделяют твои стремления и мечты. Шёл я в уездный комитет комсомола, и душа моя была переполнена чувством горячей благодарности и сыновней любви к отцу.

А Женя Адамов встретил решение «семейного совета» так, будто этого и ждал. Выслушал, кивнул лохматой головой, сказал, чтобы я сдавал свои дела, и опять склонился над кипой бумаг, которые лежали на столе.

На следующий день, 21 августа 1919 года, с направлением уездного комитета партии в кармане я уже шагал к знакомому белому особняку с тяжеловесными «дворянскими» колоннами по фасаду. День выдался солнечный, жаркий, а на улицах города стояла непривычная тишина. Как-то не верилось, что в соседней Воронежской губернии и в некоторых уездах Тамбовской уже орудует, вершит расправу над трудовым людом деникинская белогвардейщина. У нас в Липецке мало воинских частей, способных, если прорвутся белые, преградить им путь. Все рабочее население города под ружьём. Потому и тихо, пустынно на улицах и так неспокойно на душе…

Удивило, что у входа в одноэтажный особняк Чрезвычайной Комиссии не стоял часовой. Неужели и тут не хватает людей? Пересёк просторный двор, вошёл в подъезд, постучался в первую же дверь и только здесь, в небольшой комнате, увидел сидящего за столом дежурного.

— Вам к кому? — поднял он голову. И, выслушав меня, сказал: — Пройдите к председателю ЧК, третья дверь по коридору направо. Товарищ Янкин у себя в кабинете.

О Якове Фёдоровиче Янкине я уже слышал от Жени Адамова. Приехал он в Липецк совсем недавно из Тамбова, где работал членом Коллегии губчека. Выходец из среды московских рабочих, Янкин во время империалистической войны был призван на службу в царскую армию. После Октябрьской революции, в самом начале 1918 года, вступил в Коммунистическую партию. К работе в ЧК, по словам Адамова, Яков Фёдорович относился как к выполнению высшего партийного долга. Отсюда происходили и все самые лучшие человеческие достоинства его характера: смелость, неподкупность, преданность революции, глубокое уважение и искреннее отношение к честным сотрудникам, брезгливость и беспощадность к тем, кто кривил душой, был нечист на руку или хотя бы халатно относился к своим чекистским обязанностям.

В этих высоких качествах Якова Фёдоровича я не раз убеждался позднее по совместной нашей работе и всегда старался поступать только так, как на моем месте поступил бы он. Ведь это о таких, как он, до конца преданных партии людях говорил Феликс Эдмундович Дзержинский в одной из своих бесед:

— У чекиста должны быть горячее сердце, холодный ум и чистые руки.

И таким большевиком-чекистом Яков Фёдорович Янкин оставался всегда.

Но в ту первую нашу встречу я ещё слишком мало знал о нем, а потому с некоторой робостью переступал порог кабинета председателя ЧК.

Янкин увидел меня, кивнул, отодвинул в сторону какие-то бумаги на столе:

— Присаживайся, товарищ комсомольский секретарь. Чем порадуешь?

Он спросил это просто, приветливо, и от его дружеского обращения, от самого тона, с которым был задан вопрос, я почувствовал себя несколько увереннее и спокойнее.

— К вам, — протянул я направление укома партии, — на работу.

Сказал, а сам невольно скосил глаза на собеседника: будь сейчас за председательским столом хорошо знакомый мне Мигачев, я чувствовал бы себя свободнее. Но Мигачев ушёл на другую работу, а вместо него Янкин — новый в нашем городе человек. Как он отнесётся ко мне, комсомольскому секретарю — мальчишке в застиранной и изрядно поношенной гимнастёрке?

Однако во внимательном взгляде Якова Фёдоровича я не уловил ни удивления, ни иронии.

— К нам так к нам, — сказал он. — Давай знакомиться. Расскажи о себе, о родителях, о своей работе в укомоле. Подробно рассказывай, времени у нас хватит.

Как бы сами собой рассеялись последние остатки смущения и скованности: чувствовалось по всему, что Янкину не только нужно по долгу службы, но и интересно слушать мой рассказ. Слушал он с откровенным любопытством, иногда улыбался в смешных местах, иногда хмурился, когда я говорил о нужде и бедности, в которой жила наша большая семья до революции. Напоследок попросил написать заявление о приёме на работу и тут же наложил резолюцию: «Направить в юридический отдел».

— Пройди в соседнюю комнату, — протянул мне Яков Фёдорович какую-то бумагу, — внимательно прочитай этот документ и навсегда запомни каждый его параграф: здесь сказано самое главное о том, каким должен быть настоящий чекист.

Я прочитал и на всю жизнь запомнил исторический для каждого чекиста документ, изданный на заре Советской власти, в июле 1918 года.

В нем говорилось, что каждый комиссар, следователь, разведчик должен быть всегда и везде корректным, вежливым, скромным, находчивым. Нельзя кричать на людей, надо быть мягким, однако непременно проявлять твёрдость там, где к этому есть необходимость. Прежде чем что-нибудь говорить, надо хорошенько подумать, взвесить свои слова, чтобы они не прозвучали впустую. Во время обысков проявлять предусмотрительность, предотвращать несчастья, не забывать о вежливости и точности до пунктуальности. Охраняя советский революционный порядок, ни в коем случае нельзя допускать малейших его нарушений: за это работник подлежит немедленному изгнанию из рядов ЧК. Честность и неподкупность — главное в работе и жизни чекиста, ибо корыстные влечения являются не чем иным, как изменой рабоче-крестьянскому государству и всему народу. Чекист должен быть выдержанным, стойким, уметь безошибочно ориентироваться в любой обстановке и принимать правильные, быстрые решения. Узнав о небрежностях и злоупотреблениях, он не должен звонить во все колокола — этим можно испортить дело. Надо поймать преступника с поличным и пригвоздить к позорному столбу. Наконец, последнее: чекист обязан хранить как зеницу ока служебную тайну.

Весь остаток дня прошёл для меня под впечатлением этого, не раз прочитанного, заученного наизусть катехизиса чекистской доблести и чести. Возбуждённый, я и сам не заметил, как забрёл в городской парк, на берег озера, где в эту предвечернюю пору не было ни души. Сел на скамейку, задумался, и перед глазами как живой встал Яков Фёдорович Янкин: среднего роста блондин с очень внимательными голубыми глазами, перед которыми и солгать нельзя, и утаить ничего невозможно.

«Вот настоящий чекист! Постараюсь быть таким. Ради этого не пожалею ни сил, ни самого себя», — думал я.

На следующий день явился в ЧК на работу, и первое, что увидел на деревянном щите в комнате дежурных — приказ No 13. В этом приказе, в шестом его параграфе, шла речь обо мне: «С сего числа Смирнов Дмитрий Михайлович назначается на должность конторщика и зачисляется на денежное довольствие».

Конторщика? Ну что ж, должность невелика, но если в ЧК и конторщики нужны, значит, буду работать конторщиком. И полчаса спустя я впервые в жизни взял в руки следственное дело, чтобы зарегистрировать его в служебном журнале.

ПЕРВОЕ ЗАДАНИЕ

В Чрезвычайную Комиссию поступало много различных бумаг и документов. Я должен был правильно регистрировать их, разносить по соответствующим делам. В этом и заключалась на первых порах моя конторская, точнее, делопроизводительская работа.

Часто сотрудники обращались ко мне за справками, за документами. Всем было некогда, все торопились, и пришлось научиться быстро отыскивать необходимое среди множества бумаг в канцелярском шкафу.

А потом Яков Фёдорович вменил в мои обязанности приём, регистрацию и хранение вещей и корреспонденции, изъятых во время обысков.

— Что, Митя, туговато приходится? — шутил он, когда заходил в канцелярию и видел, что мне даже и минуты не удаётся передохнуть. — Ничего, брат, не поделаешь, такая уже у нас работа…

Однако постепенно все утряслось, и у меня начали появляться минуты передышки. Вместе с этим возрос и интерес к товарищам по новой работе, к сотрудникам ЧК. Многие были значительно старше меня годами, а некоторые и совсем пожилыми людьми.

Как ни удивительно, а именно с ними, с людьми в летах, и завязалась у меня прежде всего настоящая дружба: хотелось ближе познакомиться, о многом услышать, поучиться у них, чтобы стать опытным, умелым и смелым чекистом, какими были они.

Вскоре я был просто влюблён в старого рабочего, литейщика Тихона Ивановича Винькова, человека хотя и с не очень большим образованием, зато беспредельно преданного партии и Советской власти. Несмотря на преклонный возраст, на расшатанное здоровье, Т.И.Виньков не щадил себя на беспокойной и зачастую опасной оперативной работе. Днём ли, ночью ли, он с неизменной готовностью отправлялся на самые ответственные задания, нередко рискуя при этом жизнью. Но никогда не было случая, чтобы мы, молодые и полные сил, услышали от него жалобы на своё здоровье и усталость.

Близко сошёлся я и с Сергеем Филипповичем Балмочных, тоже пожилым коммунистом с дореволюционным, ещё с 1905 года, партийным стажем. Сергей Филиппович, в прошлом пекарь, обременённый большой семьёй, добровольцем пришёл на трудную работу в органы Чрезвычайной Комиссии и поклялся не уходить из неё, по его словам, до тех пор, «пока с нашей советской земли не будет под самый корень выкорчевана вся контрреволюционная и белогвардейская нечисть». Двух сыновей-комсомольцев проводил С.Ф.Балмочных на Южный фронт, на борьбу с Деникиным, и оба пали в боях за Родину. Но даже этот жестокий удар не сломил железную волю мужественного большевика-чекиста.

Как-то, когда мы познакомились поближе, Сергей Филиппович преподал мне один из самых первых уроков чекистской бдительности, подробно рассказав недавнюю историю, непосредственным участником которой ему довелось быть.

Однажды в городской столовой Балмочных случайно встретил знакомого парня, бывшего кадета Питина, с которым не виделся, кажется, чуть ли не с самых Октябрьских дней. На правах старшего Балмочных начал расспрашивать повзрослевшего юнца, как он живёт, чем занимается, где работает. Питин сначала старался отделываться неопределёнными, ничего не значащими словами и фразами, но, поняв, что отшутиться не удастся, вынужден был признаться напрямик:

— Зачем мне работать? Отец пока кормит, и ладно, а дальше посмотрим, как сложится жизнь.

— «Посмотрим»? — усмехнулся Сергей Филиппович. — И не скучно тебе на жизнь со стороны смотреть?

— Скука не для меня, — отмахнулся великовозрастный бездельник, — некогда мне скучать. Каждый вечер по бывшей Дворянской такие девочки фланируют, что на всех и трех моих жизней не хватит.

Циничная откровенность папенькиного сынка взорвала старого рабочего, и он не удержался от резкого замечания:

— Ну что ж, гуляй, гуляй… Как бы потом не пришлось тебе пожалеть о напрасно загубленной молодости…

К их разговору, который с каждой минутой накалялся, поневоле прислушивались люди, обедавшие за соседними столиками. Но суровое предупреждение собеседника настолько задело и разозлило бывшего кадета, что он уже ничего не видел и не замечал. Вцепившись побелевшими пальцами в край стола, Питин подался к Балмочных и не сказал, а чуть ли не выкрикнул ему в лицо:

— Жалеть? О чем? Опоздали, милостивый государь! Думаете, мы не знаем, что вы за птица? Отлично знаем и скоро таких, как вы, будем вешать на телеграфных столбах!

— Ах ты, щенок! — вскочил из-за соседнего столика пожилой рабочий. — Кого вешать? Нас?

Сергею Филипповичу едва удалось успокоить соседа: стоит ли пачкать руки о такого? А пока успокаивал, Питин успел удрать из столовой.

Шёл старый чекист домой и думал: что это — пустое бахвальство, «благородный» выкрик буржуйского выкормыша, которому Советская власть обрезала крылышки, или случайно вырвавшаяся в минуту запальчивости угроза, не лишённая определённого смысла? Последнее, пожалуй, вернее: Питин сболтнул то, чем теперь живут, на что надеются многие «ущемлённые революцией» типы. Деникинцы близко, вот и ждут, сволочи, своего часа. Уверены, что Советская власть недолговечна. Но, в таком случае, кто же они такие, эти «мы»? Кто собирается вешать честных людей на телеграфных столбах? И когда эти «мы» намереваются их вешать?

Нет, он не имел права не придавать значения явной угрозе бывшего кадета, на мгновение потерявшего над собой контроль. Питин определённо не болтливый одиночка, не отдающий отчёта в словах и поступках. Кто-то стоит за ним и за такими, как он, скрытно руководит всей этой буржуйской компанией и только ждёт подходящего момента, чтобы толкнуть питиных на кровавые расправы с советскими людьми.

Значит, нельзя медлить, действовать надо сейчас же, пока не поздно.

И на следующее утро Сергей Филиппович вручил Якову Фёдоровичу Янкину подробный рапорт об угрозе бывшего кадета Питина, назвав в нем фамилии свидетелей их случайной стычки. Председатель ЧК отнёсся к рапорту с должным вниманием. Началось следствие. Истинный облик Питина начал постепенно проясняться.

Свидетели стычки в столовой подтвердили не только эту угрозу зарвавшегося Питина. Они рассказали, что и раньше слышали подобное от него и его приятелей не раз, когда те пьянствовали по вечерам в этой же столовой. Кто эти приятели? Откуда у них деньги?

Проверкой было установлено, что Питин действительно настроен очень враждебно. Настолько враждебно, что его ни минуты нельзя оставлять на свободе. А когда кадета арестовали, за ним потянулась и вся остальная цепочка: такие же бывшие кадеты, юнкера, сынки-лоботрясы бывших липецких богачей.

В конце концов чекисты добрались и до самых главных: до законспирированной контрреволюционной группы белогвардейских офицеров, в тылу у Красной Армии исподволь готовивших удар в спину защитникам Липецка. Но замысел этот не удался. Единственная угроза, случайно вырвавшаяся у Питина, позволила чекистам предотвратить большую беду.

Огромное впечатление произвёл на меня рассказ Сергея Филипповича: вот, значит, как надо уметь прислушиваться к разговорам врагов и чувствовать, видеть, разгадывать за отдельными их фразами то непоправимо страшное, что они замышляют против нашего всенародного дела. Но Балмочных, выслушав мои восторженные замечания, задумчиво покачал головой:

— Не думай, Митя, что по одной, сгоряча вырвавшейся фразе можно правильно судить о каждом человеке. Этак и до ошибки докатиться недолго, а ошибку чекисту прощать нельзя, за ней — вся судьба человека. Другой ведь и просто так сболтнёт лишнее, потом сам себя готов на куски разорвать, да поздно.

— А как ты узнаешь, сболтнул он или правду сказал? — не сдавался я.

— На то и советские люди вокруг. Свидетели, очевидцы: без них, без их помощи и правды все наши догадки — как дом без фундамента на сыпучем песке. Подул ветерок покрепче, и нету его, одни развалины. А правду свою от наших людей и самому хитрому врагу не утаить.

Впоследствии мне не раз приходилось убеждаться в справедливости, в глубокой партийной мудрости замечаний старого человека. И как бы сложно ни складывались обстоятельства, с которыми приходилось сталкиваться в чекистской работе, я всегда вспоминал советы Сергея Филипповича Балмочных.

Нашлись, конечно, друзья и среди молодых липецких чекистов. Одним из них мне стал недавний рабочий — токарь Сокольского завода Ваня Данковцев, весёлый, смелый, находчивый парень восьмью годами старше меня. Мы часто с ним беседовали, вместе строили планы, нередко спорили в свободные от работы минуты. Ваня умел вовремя подсказать, правильно посоветовать там, где надо, а то и сурово отчитать за случайную ошибку. Он раньше других последовал примеру большевистской решительности и дисциплины председателя ЧК Янкина. Учитель у нас был хороший.

Однажды я нёс воскресное дежурство и, как обычно в такие дни, во всем здании ЧК не было больше ни одного человека, если не считать наряда красноармейцев во дворе, вооружённых винтовками и пулемётом «максим». Все было тихо, спокойно, как вдруг незадолго до полудня по мостовой зацокали подковы лошадей и послышались возбуждённые людские голоса.

Выскочил на крыльцо, а там уже спешиваются десятка два кавалеристов.

— В чем дело, товарищи? Что случилось?

Гарольд Роббинс

Ближайший из них обернулся, шагнул к крыльцу:

Искатели приключений

— Где ваш председатель? Давай сюда! Мы с ним сейчас поговорим…

Несколько конников направились к воротам, но им преградили путь успевшие сбежаться на шум красноармейцы. Вот-вот могла начаться свалка.

Пусть забудет его утроба матери; Пусть лакомится им червь; Пусть не останется о нем память. Иов, XXIV, 20
— Да вы расскажите, что нужно! — как мог громче крикнул я.

Моей жене Грейс, которая сделала, возможным столь многое, в том числе появление этой книги.

— Давай председателя, узнаешь! — неслось из возбуждённой толпы, напиравшей на крыльцо.

Эпилог вместо пролога

— Нет председателя. Один я, никого больше нет.

Десять лет прошло после той вспышки насилия, ставшей причиной его гибели. Его земное существование завершилось, нить, за которую он цеплялся в последней отчаянной надежде обрести спасение, оборвалась. Все вернулось на круги своя, ему предстояло превратиться в земной прах, из которого он вышел.

— А-а, так он ещё прячется? Сами найдём!

В волнах раскаленного тропическим солнцем воздуха проступали черные кресты на белой глиняной стене кладбища. К железным воротам подъехало такси, из которого вылез американский журналист. Он протянул водителю бумажку в пять песо и отвернулся, прежде чем тот успел поблагодарить его.

Больше всего меня возмутило обвинение Якова Фёдоровича в трусости. Я предложил: хотите, позвоню ему домой?

У небольших цветочных киосков уже толпился народ, женщины в черном покупали небольшие букетики цветов. Густые черные вуали, казалось, укрывали их от жары, а мир от их скорби. Здесь же были нищие — маленькие дети с темными глазами, обведенными черными кругами, и животами, вздувшимися от голода. Когда журналист шел мимо, они протягивали к нему свои маленькие грязные ручонки, а он, не глядя, бросал им мелкие монеты.

— Звони! И из дома вытащим!

За воротами была тишина, как будто звуки внешнего мира не долетали сюда. В открытой будке у ворот сидел человек в униформе. Журналист подошел к нему.

Яков Фёдорович оказался дома. Выслушав мой сбивчивый доклад, он очень спокойным голосом произнёс:

— Как мне найти склеп Ксеноса? — спросил журналист.

— Попроси кавалеристов немножко задержаться. Иду.

Ему показалось, что на лице служителя промелькнуло удивление.

— Третья аллея, первый склеп, — ответил он. Улыбнувшись, журналист отвернулся. Даже у мертвых есть свои адреса. Ему вспомнилось удивленное выражение на лице привратника.

И повесил трубку.

Журналист сидел в вестибюле нового отеля и просматривал местные газеты, как делал это всегда, приезжая в новый город, когда обнаружил именно то, что искал. Небольшая заметка в четыре строчки на последней странице газеты, почти незаметная среди других, более крупных.

И вот теперь он шел по дорожке мимо богатых частных склепов, мельком проглядывая имена, начертанные на них: Рамирес, Сантос, Лопес. Несмотря на жару, журналист ощутил холодок, которым веяло от белого мрамора, хотя за воротник стекали струйки пота.

Жил Янкин недалеко, всего лишь за два квартала от ЧК. Вскоре на улице показалась его крепкая фигура в защитного цвета армейской гимнастёрке, с маузером на ремне через плечо, в кожаной фуражке на голове. Шёл он ровным, небыстрым шагом, с невозмутимо-спокойным выражением лица. Так же спокойно вошёл в гущу продолжавших выкрикивать угрозы конников. Вошёл, улыбнулся, поднял руку, и сразу утихли крики, наступила тишина.

Дорожка стала шире, слева открылись пустынные поля, покрытые могильными холмиками — маленькими, осыпавшимися, заброшенными. Это были могилы бедняков, которых опускали в землю в тонкостенных деревянных ящиках и оставляли гнить, не заботясь о том, чтобы память о них сохранилась. Справа находились арендуемые склепы — своего рода многоквартирные обиталища смерти.

— Вы хотели меня видеть, товарищи? — спросил Яков Фёдорович так, будто разговаривал с добрыми старыми знакомыми, а не с распалёнными злостью людьми. — Пожалуйста, я вас слушаю…

Это были большие строения с красными и серыми черепичными крышами, высотой двадцать, шириной сорок и длиной восемьдесят футов, сложенные из белых цементных плит размером три на три фута. На каждой плите было начертано имя и дата, а в цемент был вделан небольшой крестик.

На мгновение опять вспыхнул разнобой выкриков, но Янкин покачал головой:

Журналист посмотрел на первый склеп. Под навесом крыши была прикреплена небольшая металлическая пластинка: Аллея 3, склеп 1. Путь сюда был долгим. Почувствовав, что ему жарко, журналист расстегнул воротник и ускорил шаг. Приближалось назначенное время, и опаздывать ему не хотелось.

— Так у нас ничего не получится. Пусть говорит кто-нибудь один.

Сначала ему показалось, что он пришел не туда, возле склепа не было никого, даже рабочих. Журналист еще раз посмотрел на металлическую пластинку на склепе, потом взглянул на часы. Все верно, он не ошибся. Развернув газету, он перечитал заметку, чтобы убедиться, что не ошибся в дате. Облегченно вздохнув, журналист достал сигарету и закурил. Это Латинская Америка, к точному времени здесь относятся не так, как у него дома.

Журналист медленно пошел вокруг сооружения, читая надписи на плитах, и наконец нашел то, что искал. Надпись была скрыта в тени навеса. Он машинально отбросил сигарету и снял шляпу, уставившись на надпись:

И начался мирный, обстоятельный разговор, судя по поведению кавалеристов, одинаково важный и для них, и для чекиста. До меня долетали лишь отдельные фразы, из которых трудно было установить его суть.

Д. А. КС.

Но судя по тому, как обмякли, опустили винтовки наши красноармейцы, как, с чем-то соглашаясь, закивали головами конники, стало очевидно, что ни свалка, ни заваруха уже не произойдут. А потом Яков Фёдорович дружески пожал каждому кавалеристу руку, бойцы вскочили в седла, подняли коней в галоп, а Янкин, как ни в чем не бывало, направился в здание ЧК.

10 мая 1955

— Испугался? — улыбнулся он мне. — Напрасно: у ребят на уме ничего плохого не было.

— Да как же не было? Они…

Сзади послышался грохот фургона по камням. Журналист обернулся. Фургон тащил усталый осел, уши которого были плотно прижаты к голове в знак протеста против того, что его заставили работать в такую жару. Управлял фургоном рабочий в грязном комбинезоне цвета хаки, а рядом с ним на козлах сидел человек в черном пиджаке и черной шляпе. Накрахмаленный белый воротничок его рубашки уже пожелтел от пота и грязи. Рядом с фургоном шел второй рабочий с киркой на плече.

— Они сочли себя обиженными, обманутыми и приехали добиваться правды. А правда у нас одна.

Заскрипев, фургон остановился, и человек в черном сполз с сиденья на землю. Из внутреннего кармана пиджака он достал белый лист бумаги, посмотрел на него и двинулся вдоль склепа, отыскивая нужную надпись. Когда он остановился возле журналиста, тот понял, что они пришли вскрывать нишу с останками.

Оказалось, что в недавнем бою эти конники захватили у порубанных беляков несколько лошадей и решили продать их на городском воскресном базаре. Однако ревком, узнав об этом, поручил Янкину реквизировать коней и передать в красноармейскую воинскую часть. Яков Фёдорович предложил выполнить распоряжение ревкома по передаче лошадей начальнику липецкой милиции, а тот не очень вежливо обошёлся с кавалеристами, не объяснил им, почему и для какой цели их реквизирует. Вот конники и примчались в ЧК требовать назад свои трофеи.

Мужчина махнул рукой, и рабочий с киркой, подойдя к нему, принялся разглядывать плиту. Он что-то тихо сказал по-испански, второй рабочий лениво слез с козел и направился к склепу с небольшой лестницей, сбитой из деревяшек. Прислонив лестницу к стене, рабочий вскарабкался на нее и стал пристально разглядывать надпись на плите.

— И вы отказали им? — вырвалось у меня.

— Дакс, — сказал он, и его хриплый голос прозвучал как-то неестественно в тишине кладбища. Мужчина в черном согласно кивнул.

— Нет, — Янкин покачал головой, — просто поговорил. Ребята поняли, что четвероногие «трофеи» нужны их же боевым товарищам, и уехали. Что же им оставалось делать?

— Дакс, — с удовлетворением повторил он. Рабочий на лестнице протянул руку.

Поговорил…

Сколько раз и тогда, и впоследствии убеждался я в могучей, покоряющей силе большевистской правды! Наш советский человек всегда эту правду поймёт, только надо нести её людям с открытой душой, как нёс мой первый чекистский учитель Я.Ф.Янкин.

— Давай кирку.

Он часто беседовал со мной. Чаще, чем с другими, со взрослыми, давно сформировавшимися сотрудниками ЧК. Старался ненавязчиво, без лишних нравоучений, преимущественно собственным своим отношением к служебному долгу воспитывать у меня трудолюбие и правильное отношение к делу.

Товарищ протянул ему инструмент. Рабочий на лестнице сноровисто нанес удар в центр плиты. От места удара во все стороны протянулись трещины, и в этот момент из-за навеса выглянуло солнце. Рабочий выругался, надвинул шляпу на глаза и снова ударил киркой по плите. На этот раз плита разлетелась, и куски цемента с шумом посыпались вниз.

Журналист бросил взгляд на распорядителя в черном, смотревшего на рабочих, но было совершенно ясно, что их работа его мало интересует. Это была просто очередная работа, и он явно скучал. Журналист подошел к распорядителю. Тот обернулся.

Вскоре Я.Ф.Янкин перевёл меня на оперативную работу. Сделал это не сразу, без резкого, неожиданного перехода. Начал изредка давать то одно, то другое незначительное поручение. Брал с собой или направлял с кем-либо из старших товарищей — то с Виньковым, то с Балмочных — на обыски. Подключал, как у нас говорили, в состав оперативных групп, выезжавших на места происшествий.

— А где остальные? — спросил журналист на плохом испанском.

И хотя с этих пор работы стало ещё больше, я от радости не замечал ни усталости, ни мелькания быстротекущих дней.

Мужчина пожал плечами.

Выдавались нередко недели, в течение которых даже домой некогда было забежать: то ночное дежурство, то экстренный выезд с оперативной группой. За день так нашагаешься из конца в конец по городу, что к вечеру лишь бы лечь. А чтобы не беспокоились дома, я звонил вечерком в банк, где отец продолжал работать ночным сторожем, и как можно бодрее сообщал:

— Больше никого нет.

— У меня все в порядке, а как у тебя? Передай, пожалуйста, маме, что на следующей неделе обязательно забегу.

— Я журналист, — он остановился, исчерпав свои запасы испанского. — Вы говорите по-английски? Распорядитель гордо улыбнулся.

— Да, к вашим услугам.

Ночью, если не надо было никуда ехать, крепкий сон валил или на диван в дежурной комнате, или на письменный стол: шинель служила вместо матраца и одеяла, а кипа дел — вместо подушки. Иногда, впрочем, за это влетало от Якова Фёдоровича. Утром вызовет к себе, окинет взглядом с ног до головы и скажет, точно отрежет:

— Я прочитал заметку в газете, — сказал журналист, облегченно вздохнув, — и подумал, что будут и другие люди.

— Больше никого нет, — ответил распорядитель.

— На ночь домой. Вымыться. Отоспаться. Сменить нательное бельё. Хорошенько поесть. Все ясно?

— Но... кто же поместил заметку? Кто-то обязательно должен прийти. Он был очень известным человеком.

— Заметку поместила наша контора, и времени было вполне достаточно, чтобы заинтересованные изъявили желание забрать останки. Этого места ждут другие покойники, город растет, перенаселение, да вы и сами видите.

— Ясно, товарищ председатель ЧК!

— Вижу, — согласился журналист замявшись. — Значит, никто не изъявил желания? Ни семья, ни друзья? У него было много друзей.

Глаза распорядителя затуманились.

— Выполняй!

— В смерти все одиноки.

Рабочий на лестнице крикнул, и они обернулись к нему. Цементная плита была взломана, сквозь дыру виднелся облупившийся, изъеденный жучками деревянный гроб. Пользуясь киркой как рычагом, рабочий теперь выламывал оставшиеся куски цемента, потом он протянул кирку напарнику и стал выгребать цемент руками. Затем наклонился внутрь ниши и принялся вытаскивать гроб.

И приходится выполнять, потому что знаешь: в эту ночь Янкин непременно придёт и проверит. Такой уж он человек…

Журналист повернулся к распорядителю.

А однажды Яков Фёдорович сам поднял меня с дивана незадолго до рассвета, позвал к себе в кабинет.

— Что вы собираетесь делать с останками?

— Садись. Ты такую фамилию слышал: Перелыгин?

— Сожжем. Это не займет много времени, там ничего нет, кроме костей.

— Перелыгин? Не сын ли бывшего хозяина самого крупного в городе магазина?

— А потом?

— Может быть. Ты знаешь его?

Распорядитель пожал плечами.

— А как же! В магазине у них бывал.

— Так как его никто не востребовал, высыпем прах в том месте, где осушают болото.

— Вот и отлично. Иди к товарищу Сычикову, он скажет, что нужно делать.

Гроб уже лежал на узкой цементной дорожке рядом со склепом. Распорядитель подошел ближе и посмотрел на гроб, потом смахнул пыль с небольшой металлической пластинки на крышке и сверил надпись с бумагой, которую держал в руке.

Начальник оперативной части уже был на работе.

— Все верно, — сказал он, потом посмотрел на журналиста и поинтересовался:

— Слушай, парень, внимательно, — начал он, — потому что придётся действовать быстро. Поступило донесение, что недавно к нам в город пробрался бывший царский офицер, деникинский разведчик Перелыгин. Перелыгиных в Липецке много, пока всех проверишь, беляк успеет наделать беды. Подозрение падает на сына известного тебе торговца: не он ли? Надо выяснить, не скрывается ли он у своего папаши, давно ли приехал и главное — откуда. Ты сумеешь?

— Хотите заглянуть в гроб?

— Попытаюсь, — неуверенно начал я и вдруг вспомнил: — Да ведь Таиса, моя сестра, в перелыгинском магазине во время войны продавщицей работала! Даже вроде бы дружбу водила с дочерью магазинщика.

— Нет, — журналист покачал головой.

— Тогда, надеюсь, вы не будете возражать?.. Когда нет родственников, чтобы заплатить рабочим, им разрешается...

— А теперь?

— Я понимаю, — быстро ответил журналист. Он отвернулся, а рабочие начали снимать крышку гроба. Журналист вытащил сигарету и закурил. За спиной шел приглушенный спор о том, как поделить найденную добычу, потом кто-то выругался, и крышку снова стали заколачивать.

— Не знаю.

К нему подошел распорядитель.