– К двадцати годам у меня было три выкидыша, – совершенно спокойно обьясняет Сара, женщина, которая либо уже смирилась с этими ужасами, либо слишком подавлена и измучена, чтобы сдержать откровения.

– Господи, – вырывается у Мэгги. – Мне так жаль.

– Все нормально. Они называли это бесплодие неясного генеза. Может, мы просто не подходили друг другу, Сэм и я. Я иногда думаю об этом, о бессмысленной жестокости реальности. Мы могли быть так счастливы! Мы были так счастливы, но природа просто не желала, чтобы у нас была семья. Без всякой причины, без смысла, без каких-либо фактов, которые они могли обнаружить с помощью какого-нибудь теста. Мы пытались лечиться от бесплодия, и в мою четвертую беременность нашу маленькую девочку я доносила полный срок.

– Это была Ханна? – спрашивает Линда.

– Нет. – Сара снова поворачивается лицом вперед. – Нет, наша четвертая беременность… Она оказалась мертворожденной.

Мэгги закрывает глаза, щеки ее краснеют.

– Черт.

– Боже мой, – произносит Линда. – Сара, мне так жаль. Я даже представить не могла…

– С чего бы тебе? У одной из четырех женщин случается выкидыш. У одной из четырех. Они сказали мне это в больнице, а я в это время думала: почему же я чувствую себя такой одинокой? О первом мы узнали на двенадцатинедельном скрининге. Мы были раздавлены, но было кое-что еще, о чем я никогда не говорила Сэму. Я была в каком-то смысле… возмущена этим. Мой ребенок был мертв внутри меня около недели. Я не знала, можно ли назвать трупом что-то размером со сливу, но именно так я себя и чувствовала. Как будто ношу внутри себя труп. Я могла дождаться либо естественного выкидыша, либо удалить его, но, честно говоря, просто хотела избавиться от него. Про такое не пишут в брошюрах и не говорят на ток-шоу. Возможно, я единственная женщина, которая испытывала такие чувства, но очень сомневаюсь в этом. Как бы там ни было, после трехмесячного срока похорон ты устраивать не будешь.

– Думаю, ты не должна винить себя за то, что тогда чувствовала, – говорит Мэгги. – Ничего странного в этом нет.

Сара пожимает плечами.

– В общем, я встретила Нила и забеременела после, ну вы понимаете, после первого раза. Это и была Ханна, мое маленькое чудо. Мы поженились, когда я была беременна. И все это в течение полугода после того, как я ушла от Сэма. А потом у нас появился Арчи, наш младшенький. Нил совсем не такой, как мой бывший. Не знаю, можно ли найти более разных мужчин, но он любит своих детей. Бог знает через что ему приходится проходить… – Тряхнув головой, она интересуется: – А ты, Линда? У тебя есть другие дети?

– Только Алисса. Она родилась в среду. У меня было кесарево. – Теперь Линда вытирает слезу. Мэгги приходит в голову, что это первая яркая эмоция, которую она увидела. – Она была прекрасным ребенком. И выросла такой воспитанной, послушной, с ней не было никаких хлопот.

– Мы вернем ее. – Мэгги кладет сзади руку на плечо Линды. – Мы вернем их всех.

Линда вздыхает.

– Господи, послушай нас. Какое-то заседание материнского комитета.

– Это точно, – соглашается Сара. – Бретт, а что насчет тебя? Есть что сказать как отцу? Расскажешь нам, насколько все просто с другой стороны?

Но Бретт не отвечает. Его дыхание становится тяжелым, и он крепко засыпает, сидя между ними.

«Или, – думает Мэгги, – возможно, он только притворяется».

46

Второй игрок

Бретт никогда не верил, что жизнь чужого человека может быть дороже собственной. Преданность, дружба, привязанность… Просто слова, не более.

Так было вплоть до того момента, пока он не познакомился с Крейгом Уилсоном. Обычным парнем, с которым они сначала даже парой слов не обмолвились. Конечно, нет, куда там – они были из разных лиг. Крейг – белый, шумный, мускулистый, мечта любой девчонки, и Бретт – черный, щуплый, неуверенный в себе мальчишка-подросток.

Его старомодные соотечественники с радостью оспаривали его статус типичного американского парня, и, вероятно, у него было меньше друзей, чем у обычного ребенка; у него никогда не было девушки, а его редкие юношеские эксперименты с порнографией вызывали примерно те же чувства, что и церковь, и все же он был обычным ребенком, несмотря на то, как его обзывали другие дети, комментируя цвет его кожи.

Крейг должен был быть таким же чокнутым, как и его старик. Ходили слухи, что офицер Донни Уилсон, легенда нью-йоркской полиции, любил по выходным расстреливать безоружных чернокожих мальчиков, и в государственной школе, где белых было меньше десятой части от всех учеников, это должно было навлечь на Крейга жестокую, если не смертельную расправу. Однако этого не произошло. Казалось, даже бандиты боялись Донни Уилсона, неприкасаемого призрака Бруклина, и они на всякий случай относились настороженно и к Крейгу.

Бретт не помнит, когда впервые увидел Крейга – возможно, они каждый день ходили по одним и тем же коридорам целый год, но он помнит, когда они заговорили впервые. Тот день был из таких, что не забываются.

Их долгая дружба началась с одного мстительного говнюка по имени Роланд Вашингтон. Это банальная история: Роланд проявлял необъяснимый интерес к Бретту, особенно изощряясь в искусстве делать его жизнь невыносимой, и три недели подряд, каждый божий день этот парень поджидал его где-то за воротами школы, чтобы учинить какое-нибудь бессмысленное издевательство.

Вскоре это обстоятельство вдохновило Бретта на поиск новых маршрутов домой, неоправданно длиннее привычных, на одном из которых однажды он и обнаружил Крейга Уилсона, запустившего правую руку в трусики Рози Брайант на задворках магазинчика «У Джо».

Бретт остановился как вкопанный, и причины тому были три: во-первых, он никогда не видел, чтобы кто-то исследовал содержимое трусиков девочки, потому что в этом возрасте у их одноклассниц едва начинала проклевываться грудь; во-вторых, потому что Рози Брайант была на два года старше мальчика, что казалось неслыханным, и она была черной, а разве Крейг – не сын какого-то психопата-расиста? Но в большей степени Бретт застыл из-за того, что по сравнению с Роландом Вашингтоном этот парень Уилсон должен был быть смертельно опасен.

Крейг стоял спиной к Бретту, увлеченный своим занятием, но девчонка открыла глаза, внезапно вернувшись из того счастливого места, в которое вознеслась, где бы оно ни было, и увидела вуайериста, моргающего на нее сквозь огромные очки с толстыми линзами.

Прочистив горло, она что-то шепнула, и Крейг с раздражением обернулся, но руку так и не убрал.

– На что ты уставился, придурок? – рявкнул тот.

Бретт не ответил. По правде говоря, он чуть не наложил в штаны, прежде чем ретировался обратно тем же путем, каким пришел.

Выскочив из переулка, целиком озабоченный собственным потрясением, он с размаху налетел на Роланда и его прихвостней.

– Хорошая попытка, ниггер, – все, что успел услышать Бретт, прежде чем оказался лежащим на земле со звоном в голове, а потом его схватили за рюкзак на спине и поволокли по шершавому тротуару. С него слетели ботинки. Он до сих пор ясно помнит это.

– Сюда! – взволнованно визжал один из мальчишек – возможно, это был Роланд. – Сюда! Гляньте-ка!

Бретту удалось оглянуться только для того, чтобы понять, что его тащат к мусорному баку возле магазина. Его швырнули рядом, придавив рюкзаком, а Роланд полез в мусорку и выудил завязанный на узелок полиэтиленовый пакет, с виду тяжелый и раздутый.

– Открой его, – захихикал Роланд, бросив пакет одному из приятелей. – Открывай!

– Ни за что! Он же полон собачьего дерьма!

– Не будь ссыклом! Просто надорви его немножко.

– Зачем? – спросил мальчишка, имени которого Бретт не помнил, и снизу, с земли, этот вопрос показался вполне уместен.

– Подобное притягивается к подобному, так? – Теперь Роланд практически кричал. – Мы дадим его тощей заднице хоть раз вдоволь поесть.

Всеобщий смех. Животный вой. Паника. Бретт пытался отползти в сторону, но был в таком отчаянии и до такой степени напуган, что не догадался просто снять лямки рюкзака с плеч.

Он никогда не забывал этот запах. И по сей день, если случайно наступит на тротуаре в собачье дерьмо, его переполняет унижение. Его преследуют травмы ребенка, маленького мальчика, который не сделал ничего плохого и который хотел умереть.

Пакет, зажатый в ладони садиста, как подача фастбола без релиза, лопнул от сильнейшего хлопка, и холодное густое дерьмо потекло по носу, побродку, губам и зубам Бретта. То, что он услышал в этот момент – когда глаза зажгло, зрение взорвалось белым светом, а рот наполнился рвотными массами, стало еще кое-чем, что навсегда осталось с ним: один из мальчишек крикнул с отвращением:

– Фу, гадость! Ты попал мне на ногу!

И тот, кто это сделал, сказал с таким чертовски искренним раскаянием:

– О, чувак, прости. – Прямо перед тем, как вытереть свои ладони о вьющиеся волосы Бретта.

А потом они убежали, оставив Бретта отплевываться и всхлипывать возле мусорного бака.

Тогда он решил покончить с собой.

Он собирался броситься с моста, просто чтобы смыть все это дерьмо в водах Ист-Ривер. Это была не пустая угроза. Он действительно хотел это сделать.

Вдруг он услышал еще один голос:

– Что за херня, придурок? Это те гребаные мудаки сделали с тобой?

Бретт застыл, перестав размазывать по рукаву экскременты, рвоту и кровь из носа. Над ним стоял младший Уилсон. Он был крупным для своего возраста и уже превращался в красавца, несмотря на отросшие волосы и неопрятную одежду, этакий крутой перец, который скоро вскружит голову взрослым, иногда замужним женщинам.

– Давай, – сказал он. – Поднимайся.

Крейг проводил его в глубь переулка и велел ждать. Девушка исчезла. Бретт, уверенный, что это очередная злая шутка, уже собирался развернуться и уйти, когда Крейг вышел из магазинчика с бутылками воды и кухонными полотенцами.

– Это все, что мне удалось пронести под рубашкой, – сказал он честно.

Крейг курил, пока Бретт как мог отмывался, молча краснея от стыда.

– Ты получаешь от них много дерьма, да? – спросил Крейг, выдыхая дым, а затем улыбнулся. – Хотя о чем это я? Конечно, получаешь, ты же весь им покрыт.

Бретт только ошалело моргал, все еще совершенно уверенный в том, что в любой момент этот здоровый тупой качок выйдет из себя, ограбит его и бросит умирать в этой подворотне.

Вместо этого Крейг проводил Бретта через шесть кварталов до дома его матери. На следующее утро, к удивлению Бретта, Крейг поджидал его возле дома, а после последнего урока ждал у ворот школы. Роланд Вашингтон больше ни разу не посмел бросить косой взгляд в его сторону.

Первые несколько дней, насколько помнил Бретт, они даже не разговаривали; возможно, память его подводит и они должны были о чем-то говорить во время тех прогулок, но он запомнил именно так. Просто двое молчаливых детей, разделивших одиночество. На третий или четвертый день Крейг спросил его, что он думает насчет «Рейнджерс», и Бретт пошел домой и узнал все что возможно о хоккее. К концу месяца Крейг познакомил Бретта с музыкой Soundgarden, Mudhoney и Pearl Jam. В ответ Бретт предложил – без особого успеха – одолжить ему свои записи Майкла Джексона.

Бретт привел с собой Крейга в Four Quarters, лучшую галерею игровых автоматов в Бруклине, и научил его играть в Street Fighter II и Lethal Enforcers.

Когда Крейг два года спустя потерял девственность, он тут же рассказал об этом Бретту, со всеми пошлыми подробностями, на которые способен озабоченный подросток. Бретт рассмеялся, обозвав его чертовым сукиным сыном.

Отца Крейга в девяносто седьмом застрелил наркоман. В том же году Крейг перестал появляться в доме Бретта с фингалами, кровоподтеками и ожогами от сигарет. Крейг переехал к своей тете в Квинс в часе езды и вскоре бросил школу. Когда Бретт уехал в колледж, они продолжили общение по телефону. Когда Бретт закончил колледж и вернулся, они продолжили общение с того места, где остановились, что было редкостью между взрослыми. Связи Крейга в городе даже помогли Бретту получить его первую злополучную работу видеоредактора.

Почти тридцать лет. Офигительная дружба.

Бретт размышляет об этом, пока женщины болтают о детях, своей излюбленной теме. Он вспоминает, как навсегда переплелись между собой линии их жизней, его и Крейга.

Он думает обо всем этом, чтобы отвлечься от того, что произошло на обочине. Ощущение, которое при этом возникает у него желудке, пугающе знакомо, как вонь собачьего дерьма, от которого он так и не смог отмыться до конца, но игнорировать его он не может. Он знает: рано или поздно ему придется принять решение. Это будет простой выбор.

Либо эти четверо незнакомцев и дети, которых он никогда не встречал, либо человек, который был мальчиком, спасшим ему жизнь.

Бретт никогда не верил, что жизнь чужого человека может быть дороже собственной. Но он точно знает, что за Крейга Уилсона он готов отдать жизнь.

47

Третий игрок

Десять часов.

Самое долгое, когда Сара была вдали от своих детей. Никаких поездок за город, никаких выходных в коттедже. Даже в их медовый месяц Ханна была с ней, внутриутробно.

Радио в машине нет, а разговор то разгорается, то затухает. Слышен только скрип дергающихся дворников на стекле. И остаются ее собственные мысли.

Она думает обо всех тех бессонных ночах, которые последовали после рождения каждого ребенка. Не из-за того, что оба младенца были как-то особенно беспокойны. Напротив, Сара не спала ночами, потому что ее дети были слишком тихими. Она все время прислушивалась, пытаясь уговорить себя, что Ханна все еще дышит. Она сидела возле колыбельки Арчи, не доверяя его судьбу ночи.

Разве после того, что случилось, эта паранойя когда-нибудь пройдет?

Конечно, она сейчас с ней; это и волоски на затылке, отказывающиеся улечься; и голос в ухе, шепчущий, что остальные держат ее рядом только потому, что она слабее, а им может понадобиться жертва; это внутренняя уверенность, что она сидит в машине, полной лжецов.

Однако после их материнского разговора Саре уже тяжелее доверять своим опасениям по отношению к другим. Она больше не уверена в том, что, как ей показалось, она видела на шоссе. Правда ли кто-то пытался толкнуть другого игрока под проезжающий грузовик? С чего бы им это делать? Сократить количество участников, увеличить собственные шансы на выигрыш? Выигрыш чего?

Кроме того, Ной с Мэгги вернулись за ней. Что, конечно, снимает с них подозрения. Ведь так?

А вот с Бреттом что-то не так. Он как-то изменился после шоссе, и она не может понять, что с ним. Как будто должна быть еще какая-то причина, кроме стресса, связанного с риском для жизни. Она пытается представить на месте Бретта Нила и не видит его сидящим за столом и ведущим беседу. Она не может представить себе ничего близкого к рациональному.

Бедняга Нил. Она думает о том, как прошел его день.

Поздно вечером он проверяет свой телефон и обнаруживает десятки пропущенных звонков и голосовых сообщений от жены, которые, должно быть, звучали пугающе, хотя Сара вообще не помнит, что говорила. Он пытается перезвонить и понимает, что ее телефон выключен. Примерно в это время с ним связывается теща и говорит, что Арчи с ней, Дюк мертв, и Сара увезла Ханну… неизвестно куда. Он спрашивает Энн, как выглядела Сара, и она говорит ему, что та ужасно торопилась и вела себя так, будто ей в спину приставили пистолет. Видела ли Энн Ханну в машине? Нет, как ни странно, она ее не видела.

И вот уже поздняя ночь, а от жены никаких известий, дочери и след простыл, только убитая собака на заднем дворе. Станет ли он звонить в полицию? Возможно, если поймет, что смерть Дюка не была случайной, но какие у них могут возникнуть подозрения? Может, в Дюке и души не чаяли, но с точки зрения закона он был всего лишь псом, испорченным имуществом. Что касается Сары… Как часто Нил сомневался в психическом здоровье своей жены? Сколько раз в спорах он называл ее неуравновешенной?

Задумался ли он уже, всего на секунду или две, не сорвало ли у нее в конце концов крышу?

Убила их собаку и сбросила их первенца в воду?

Нет! Именно поэтому она должна подать ему сигнал. Просто короткое сообщение, как подмигнуть с другого конца многолюдного помещения. Ей надо было оставить подсказку, и какая же она тупая, что не догадалась этого сделать. Только и думала о технологиях, телефонах и камерах, а оставить клочок бумажки ей и в голову не пришло. Все произошло так быстро. Разумеется, в этом и смысл. Курицы, лишившись головы, не останавливаются, чтобы подумать.

Сейчас, когда есть время поразмыслить рационально, идеи приходят одна за другой. У Стива в двенадцатом доме установлен видеодомофон. Может ли полиция обойти соседние дома и расспросить о смерти Дюка – в связи с подозрениями о попытке кражи со взломом – и попросить проверить записи? Что они могут там увидеть? Не просто убийцу собаки, а какого-то незнакомца, выходящего из дома Миллиганов с Ханной на руках? Увидят ли они машину?

Сердце Сары начинает тревожно биться. На этот раз это не только страх. Это адреналин. Это шанс.

Она чувствует, что сблизилась с этими людьми в этой машине, но все же недостаточно близко, чтобы разделить с ними поток сознания, и она старается не выдать ни своих мыслей, ни чувств, словно пряча выигрышную комбинацию. Сара даже сует руку в карман пальто, сжимая чертов одноразовый телефон, обхватив его пальцами, как будто микрофон может убрать предательские мысли из ее головы. Бесит, что у нее есть телефон, она знает номер Нила наизусть, но не может воспользоваться им. Если бы только она могла отправить всего одно сообщение, какой-то код, что-то настолько быстрое, что незаметно проскочит мимо шпионских программ, отслеживающих ее действия.

Но это невозможно. Телефон так не работает. Она не может так рисковать.

Держа руку в кармане, Сара выпускает телефон и начинает перебирать холодные металлические предметы, пересыпая их между пальцами. Она трется о них гладкой, болезненной подушечкой безымянного пальца, чувствуя гравировку на металле. Одноразовый телефон не годится, но должен быть другой способ. Что-то элементарное. Она целых полминуты или больше перебирает металлические предметы, прежде чем до нее доходит, что у нее в руках, и дыхание замирает в горле.

Бинго.

Кожа у нее начинает гореть, и Сара медленно, осторожно, чтобы никто не заметил, поворачивает лицо к пассажирскому окну.

Что мама сказала?

– Давай я дам тебе немножко пенни для нее…

– Мам, мне правда надо быть…

– Сара, я не задержу тебя ни на минуту. Разве не могу я дать собственной внучке немного карманных денег в такой день?..

Сердце Сары учащенно бьется.

Она думает о том, как сильно мы стали полагаться на свои мобильные телефоны.

Как часто упускаем ответ, потому что он слишком прост, слишком старомоден, слишком очевиден?

В те первые часы после похищения Ханны Сара настолько растерялась от шока, так боялась за благополучие своей дочери, что ей не только не пришло в голову оставить записку, но и просто по дороге к назначенному месту остановиться, оставить одноразовый телефон в машине и воспользоваться таксофоном, чтобы вызвать помощь. Точно так же она не стала искать стационарный телефон, когда она приехала в гостиницу, потому что ужасно боялась тех, кто может быть в этом замешан, и слишком хорошо сознавала, что за ней могут наблюдать.

Вряд ли кто-то еще из сидящих в этой машине дошел до такого очевидного решения. Разве что Ной, который попал в точку, когда сказал всем, сидевшим в той озаряемой огнем камина гостиной:

– Они хотят, чтобы мы так думали. Они пытаются нас запугать. Они хотят казаться всемогущими.

Она перебирает пальцами монеты, потихоньку пересчитывая, стараясь, чтобы они не звякали. Сумма смешная, но она может переломить ситуацию. Эта горсть карманных денег может изменить судьбу ее дочери.

Второй раз ей повезло, можно сказать, второе чудо случилось буквально несколько мгновений спустя. Как будто Линда прочитала ее мысли.

Свет фар выхватывает знак возле дороги, и Линда щелкает языком.



СТАНЦИЯ ТЕХОБСЛУЖИВАНИЯ 3 КМ

– Плохие новости, – сообщает Линда. – Если хотим сделать это, нам придется остановиться и залить бак.

– Ладно. – Сара быстро собирается с мыслями. – Умираю как хочу в туалет.

Трое на заднем сиденье соглашаются, что им тоже не помешает перерыв.

– Не знаю только, хорошая ли это идея, – сомневается Линда. – Это привлечет слишком много внимания. Если вам всем надо уборную, я остановлюсь у ближайших кустов и…

– Забудь об этом, – сонно молвит Бретт. – У меня в кишечнике ничего не задерживается со времени пересадки в Париже. Я не сниму штаны возле какой-нибудь канавы.

Линда шумно выдыхает через нос, но не включает поворотник. Похоже, за ее маской удивительного спокойствия бушует какая-то внутренняя борьба. Съезд стремительно приближается, и Сара видит красную лампочку пустого бензобака.

– Линда, – тихо произносит она. Ее сердце отчаянно бьется, монеты в кармане становятся влажными от потеющей ладони. – Если в машине закончится бензин, ты никогда не доберешься до Алиссы.

Линда, повернув голову, бросает на нее холодный взгляд, а затем включает левый поворотник.

Они подъезжают к заправке, а Сара силится запомнить широту и долготу пункта назначения, отображающиеся в уголке экрана спутникового навигатора, но цифры слишком длинные. Ей приходится выйти из машины первой, чтобы выпустить остальных с заднего сиденья, и она стоит, сдвинув вперед для них свое сиденье, а затем, дождавшись, когда все выйдут, и помня о микрофоне, незаметно бросает телефон под сиденье и захлопывает дверцу.

У нее даже нет времени запомнить номерной знак, чтобы не навлечь на себя подозрений. Ей кажется, что у нее все на лбу написано. Туалеты расположены в дальней части заправки. Телефон-автомат там же. Группа разделяется, и Сара выбирает в женском туалете дальнюю кабинку, медленно направляясь к ней – медленно, но так, чтобы это было незаметно, чтобы убедиться, что Линда и Мэгги скрылись в своих. Так и происходит. Сара заходит в кабинку, закрывает дверь и слышит, как защелкиваются еще два замка в ряду. Она бесшумно открывает дверь и выскакивает из туалета.

Можно было бы набрать 999 бесплатно, но нет времени объясняться с оператором, недостаточно ответов на их неизбежно последующие вопросы. Она опускает в прорезь карманные деньги Ханны и набирает номер своего мужа. Она сжимает трубку так крепко, что болят руки.

Один гудок. Два гудка. Три. Четыре. Он не отвечает. Он увидел незнакомый код и решил, что это маркетинг по телефону. Она теряет двадцать драгоценных секунд, прежде чем кладет трубку на место. Она делает это медленно, сопротивляясь желанию хлопнуть трубкой и закричать от разочарования. Она вздрагивает, когда монеты с шумом падают в лоток для возврата. Сара снова вставляет их в прорезь. Снова нажимает на квадратные кнопки.

На этот раз после четвертого гудка Нил отвечает.

– Приятель, что бы ты ни продавал, ты выбрал худшее из возможных…

– Заткнись и слушай меня. – Она никогда раньше не разговаривала с ним в таком тоне.

– Сара!

Стараясь не сорваться при звуке его голоса, следующие слова она выпаливает шепотом со спринтерской скоростью:

– У меня есть тридцать секунд, может, меньше, так что заткнись и слушай. Кто-то похитил Ханну. Они убили Дюка, зашли к нам в дом сегодня днем и забрали ее. Я не знаю, кто это. Я не знаю почему. Они называют себя «Игра». Они шантажировали меня, используя текстовые сообщения. Со мной еще четверо в таком же положении. Мы в старой «Corsa», едем на север. Куда, не знаю точно. У тебя останется этот номер, так что выясни это. Позвони в полицию, но запомни: пока Ханну не найдут, полиции нельзя нас задерживать. Они не должны пытаться связаться со мной. Если похитители Ханны узнают, что я говорила с тобой или пыталась связаться с полицией, они убьют ее, Нил. Они убьют нашу маленькую девочку. Наш Qashqai припаркован у мини-отеля «Gamekeeper’s Inn», к северу от Сэддлворт-Мур. Нам сказали встретиться там. Мой телефон остался в машине. Пин-код 0903, день рождения Ханны, но телефон прослушивается. Если ты его включишь, они могут узнать, но там остались сообщения. Насколько я знаю, твой телефон тоже прослушивается. Если это так, то все уже может быть кончено. Но я все равно должна была попытаться. Мне пора идти. Не перезванивай на этот номер. Найди ее. Найди нашу дочь.

Вот и все.

Она возвращает трубку телефона на место, и ее снова передергивает, когда монеты падают вниз, на этот раз глубоко внутри аппарата. Секунду поразмыслив, она немного сдвигает трубку с держателя. Нил машинально попытается перезвонить, несмотря на то, что она только что ему сказала. Она уверена в этом. Потому что сама бы сделала так же.

Бесшумно вернувшись в туалет, Сара проскальзывает в последнюю кабинку, судорожно хватает ртом воздух, пытаясь отдышаться, а затем со всем спокойствие, на какое только способна, выходит из кабинки. Когда подходит к раковине, появляются Мэгги с Линдой.

Трое женщин встают в линию, намывая руки, а когда их взгляды встречаются в зеркале, Сара практически видит неоновую вывеску «ВИНОВНА» у себя на лбу.

– Да, – кивает Мэгги. – Я знаю.

Сара стискивает зубы. Линда выгибает бровь.

– Знаешь что?

– Я дерьмово выгляжу, – поясняет Мэгги. – Не надо ничего говорить.

Они и не говорят. Это единственная фраза, которой они перебросились. Они возвращаются в машину, и Сара достает телефон из-под сиденья. Насколько она может судить, никто ничего не заметил.

48

Ханна

Сегодня Ханна много спала. Сейчас ей снова хочется спать, но она не хочет делать это здесь.

Она свернулась калачиком, прижавшись к изголовью незнакомой кровати. На улице очень темно, хотя занавески задернуты. Она хочет домой.

– Баиньки, – произносит она, держа кончик большого пальца во рту. – Пора баиньки.

– Ага, – не поворачиваясь, отвечает тетенька, сидящая на соседней кровати. – Уже поздно. Иди спать, милая.

Ханна сильнее сосет большой палец. Ее кожа сладкая на вкус от белых шоколадных пуговок, которые она съела на ужин. Пустые обертки из фольги так и остались валяться вокруг нее на покрывале.

– Баиньки с Джут, – лопочет она. – Джут нимашки.

Вздохнув, тетя отрывается от экрана телевизора и смотрит на Ханну.

– Я не понимаю, что ты говоришь. Вытащи палец изо рта и скажи снова.

Ханна неохотно повинуется.

– Джут нимашки. Баиньки нимашки. Джут чмоки.

Прищурившись, тетя раздумывает и качает головой.

– Неа. Не понимаю, о чем ты. – Она поворачивается к неразговорчивому дяденьке, стоящему возле окна. – Неужели в наше время они не учат детей правильно говорить?

– Она говорит «Дюк», – обьясняет тот. – Она говорит про собаку.

Ханна кивает:

– Каждую ночь баиньки, Джут нимашки.

– О, – тетенька улыбается, – скоро, дорогуша. Если будешь послушной девочкой. – Она снова поворачивается к телевизору, и Ханна сует большой палец между губами.

Тетенька старше мамочки, но не такая старая, как Ба. Она костлявая, и от нее немножко невкусно воняет. У нее не хватает нескольких зубов. Дяденька круглый, а волос у него мало. У него все руки в зеленых рисунках.

Тетя разбудила Ханну после дневного сна. Дядя ждал на улице в машине. Они сказали Ханне, что это такая игра, веселая шутка, чтобы разыграть маму с папой, но теперь это уже не смешно.

Дяденька не улыбается. Он много ходит туда-сюда, когда не стоит, зарывшись головой в занавески и разглядывая парковку. Они переговариваются друг с другом, и Ханне трудно понять, о чем они говорят.

– Не стоило нам сюда приезжать, – говорит дядя из-за занавесок. – Это была плохая идея. Мы, наверное, сбрендили.

Тетя фыркает, глядя в телевизор.

– Ты предпочитаешь, чтобы мы всю ночь колесили по городу? Здесь, кроме проституток, никого не бывает.

– Да что ты говоришь! Отель, полный шлюх, плюс один ребенок. Мы торчим здесь, как прыщ на яйцах.

– А если ты будешь так прижиматься лицом к стеклу, это поможет делу, да?

Он отступает и задергивает шторы.

– Лучше бы мы разбили лагерь. Поставили в лесу палатку.

– Палатка в лесу в мороз. Это ли не подозрительно?

Он ходит, шаркая ботинками по старенькому, грязному ковру.

– Это должны были быть легкие деньги. Ты сама так сказала. Легкие деньги.

Повернувшись всем своим тощим, как у кошки, телом, тетя показывает на нее скрюченными руками.

– Это и есть легкие деньги, дорогой.

– Ты так думаешь? – Он качает головой, затем поворачивается к Ханне. – Уже поздно. Попробуй закрыть глаза.

– Чт…

– Не спорь! – рявкает он. – Давай живо поворачивайся на другой бок, лицом к стенке.

Она, не споря, тихо поворачивается, потому что начинает что-то такое чувствовать; как будто она в очень темной комнате. Хотя здесь включен телевизор, светящийся как ночник, она начинает бояться. Она крепко зажмуривает глаза, а дядя с тетей перешептываются, и их шепот звучит, как шипение змей.

– Зачем ты это сделала? – говорит дядя. – Собака. Не надо было этого делать.

– О, опять началось. Не помню, чтобы ты торопился залезть в сад.

– У нас был план, только и всего. Я подсаживаю тебя на забор, ты соскакиваешь вниз вместе с мясом. Это были отличные сосиски. Он сожрал бы их прямо у тебя из рук. Ты отпираешь калитку изнутри, я вывожу собаку в переулок, и она остается там, никому не мешает.

– Сосиски? Даз, это тебе не мультяшка была, это гребаная овчарка. Я не стала бы совать ему руку. К тому же он понял.

– Ни хрена он не понял.

– Он понял, – повторяет она. – Как только он увидел меня на заборе, он понял, зачем мы пришли. У них на такие вещи нюх.

– Ясно. И поэтому ты его прирезала.

– Ага, – отвечает она. – Как свинью. Смирись уже с этим. Ты знал, чем все это закончится. Ты знал, на что шел.

– Легкие деньги, так ты говорила. Только мы ничего не слышали уже несколько часов. Никаких инструкций, ничего. Мы не знаем этого мудака от Адама. Он сказал прыгать, а мы должны спросить – как высоко? А что, если нас оставили с носом? Что, если нас подставили? Что, если…

– Хорошо! – рявкает она. – Я поняла, но что ты предлагаешь?

– Я предлагаю просто выкинуть ее возле дежурного участка, пусть они с ней разбираются.

– И потерять деньги? Ни за что! Все зашло слишком далеко. Что скажешь, если мы подождем еще два часа? Еще пару часов.

– И что потом?

Хочет она того или нет, но Ханна чувствует, как проваливается в сон. Комната вокруг нее превращается в мир детских грез, и она почти спит, когда тетенька рядом мягко называет ее имя:

– Ханна? – Она теперь еще ближе, и до Ханны доносится неприятный запах ее дыхания. – Ты умеешь плавать, милая?

Ханна полусонно лопочет:

– Нет, я умею плескаться.

– Это же замечательно, – шепчет женщина. – Блестяще. А теперь тихо, дружок. Поспи немного. Возможно, через пару часов мы отвезем тебя к водичке.

– Водичка, – сонно повторяет Ханна. – Пойдем плескаться.

– Правильно, Ханна… Еще пара часов. А потом ты пойдешь плескаться.

49

Четвертый игрок

Долгое время пассажиры машины не разговаривают.

Точно так же, как прошлой ночью под днищем грузовика, заснуть кажется неправильным, но Ной и остальные дремлют по очереди, и их желудки периодически урчат рядом с ним. За исключением Линды, которая, вцепившись в руль, кажется, нервничает все больше.

Поездки. Эти нескончаемые монотонные переезды. Из Парижа в Кале, в Дувр, в Манчестер, в Шотландию. Когда все это закончится?

Сначала похищают ту, кого любишь, а затем заставляют уехать, отдаляясь все дальше и дальше от нее, и дороге этой не видно конца. В чем смысл этой пытки?

«Может так случиться, – думает Ной, – что в конце этой поездки будет еще одна карта, еще один отсчет, а потом еще один, и еще, до тех пор, пока их не загонят на край света. Поездка в никуда, разве что к нервным срывам. Может, это и есть игра. Пытка ради пытки». Ной начинает верить, что так и есть.

Он думает об этом, прижавшись виском к стеклу задней дверцы машины, и из какого-то потаенного уголка всплывает воспоминание. Ему шесть или семь лет, и на набережной Сены он встречает хорошенькую девочку, сидящую в одиночестве. Она играет в какую-то игру сломанной палочкой, и он подходит посмотреть, что она делает. Как он видит, девочка прорыла палочкой длинную канавку в земле. По этой канавке она гонит вниз по спирали сотни или даже тысячи муравьев из муравейника, чтобы в конце концов утопить их в реке. Минуту или две Ной завороженно наблюдает за их путешествием, а потом спрашивает у нее, зачем она это делает.

– Почему бы и нет? – отвечает девочка, со скучающим видом пожимая плечами.

Почему бы и нет?

Он смотрит в серую даль через стекло. Где-то там мигает огонек; он решает, что это вертолет, не испугавшийся нелетной погоды. На дороге попадаются машины. Не так много, но они есть. С его места они напоминают декорации из фильмов Хичкока, где актеры сидят в неподвижных машинах на фоне оживленных дорог. Ною трудно поверить, что где-то еще существует обычный мир.

Вот уже больше четырех часов он сидит здесь в тесноте, все сильнее смущаясь собственного нечистого тела. Это то, что должно беспокоить его меньше всего, но он ничего не может с собой поделать. У него во рту мерзкий привкус, и Ной чувствует, как от его тела воняет.

– Мне надо принять душ, – сообщила ему София в последний вечер. – Я начинаю вонять, как француз.

– Sacré bleu! – ответил он ей, а затем отправил в душ и сказал, что позвонит после работы. Это были последние слова, которые они сказали друг другу наедине. Как печально.

Отчаявшись избавиться от одолевающих его мыслей, Ной поворачивается к Линде.

– Ты как? Нам еще долго ехать. Хочешь, я тебя подменю?

Она смотрит на него в зеркало. Подсвеченные экраном спутникового навигатора белки ее глаз кажутся красными, кожа под глазами отливает синевой, но взгляд все так же напряжен, как будто она заглянула в одну из его заначек.

– Не надо. Я в порядке.

– Там много огней. – Сара показывает направо. – Какой-то город?

Эрнст Теодор Амадей Гофман

– Глазго, – отвечает Линда. – Мы проезжаем мимо него.

Майорат

– Как думаешь, это туда он нас направляет?

– Если нет, то все равно мы уже близко. Нам осталось ехать меньше часа.

После этого заявления все чувствуют волну дискомфорта.

– Не могу дождаться, – произносит Мэгги. – Я задаюсь вопросом, что нас дальше ждет.

У правого плеча Ноя Бретт, зашевелившись, говорит, широко зевая:

– Может, они заставят нас взорвать больницу… Угнать фургон и въехать на нем в начальную школу. – Он причмокивает губами.

– Это не смешно, – сердится Сара. – Не говори так.

– А я и не шучу. – Он потирает глаза и разминает шею.

Недалеко от берега Балтийского моря стоит родовой замок баронов фон Р., названный Р…зиттен. Его окрестности суровы и пустынны, лишь кое-где на бездонных зыбучих песках растут одинокие былинки, и вместо парка, который обыкновенно украшает замок, к голым стенам господского дома с береговой стороны примыкает тощий сосновый лес, чей вечно сумрачный убор печалит пестрый наряд весны и где вместо радостного ликования пробудившихся к новому веселию птичек раздается лишь ужасающее карканье воронов, пронзительные крики чаек, предвестниц бури. Но стоит удалиться оттуда на четверть часа пути, как в природе произойдет внезапная перемена. Словно волшебством перенесены вы на цветущие поля, тучные пажити и нивы. Перед вами большая богатая деревня с поместительным домом эконома. На приветливой опушке ольхового перелеска виден фундамент большого замка, который собирался возвести здесь один из прежних владельцев. Наследники, жившие в курляндских своих имениях, оставили его недостроенным, также и барон Родерих фон Р., поселившийся в родовом своем поместье, не пожелал продолжать строения, ибо старый уединенный замок более отвечал его мрачному, нелюдимому характеру. Он велел несколько поправить разрушенное здание и затворился в нем с угрюмым дворецким и малочисленной прислугой. В деревне видели его редко, зато часто прохаживался он и разъезжал верхом по морскому берегу, и будто бы не раз замечали издалека, что он говорит с волнами и прислушивается к шуму и кипенью прибоя, словно внимая ответному голосу духа моря.

– Кто-нибудь смотрел тот фильм, где кучку незнакомых друг с другом людей заставляют пройти через какой-то гигантский лабиринт, а в помещениях полно лазерных ловушек и прочего дерьма?

– «Пила», – сообщает Мэгги. – Наверное, вторая часть. Это тот, где дом?

– Нет, не «Пила», тот постарее. Тоже название из одного слова, насколько я помню. Возможно, действие происходит в космосе или что-то этом роде.

– «Пила» старая, название из одного слова, – рассуждает она. – Ты явно имеешь в виду «Пилу».

На самом верху дозорной башни он устроил кабинет, снабженный зрительными трубами и полным набором астрономических инструментов; там днем, глядя на море, он наблюдал корабли, часто пролетавшие на дальнем горизонте, подобно белокрылым морским птицам. Ясные звездные ночи проводил он за астрономическими или, как утверждала молва, астрологическими занятиями, в чем помогал ему старый дворецкий. Вообще при жизни барона ходил слух, что он предался тайной науке, так называемому чернокнижию, и что некая неудачная магическая операция, которая самым чувствительным образом оскорбила один прославленный княжеский дом, послужила причиной его изгнания из Курляндии. Легчайшее напоминание о тамошнем житье повергало его в ужас, однако ж все, что тогда приключилось с ним и возмутило его жизнь, приписывал он единственно только вине своих предков, бесчестно покинувших родовой замок. И дабы по крайней мере на будущее привязать главу семьи к наследственному имению, он установил майорат[1]. Владетельный государь весьма охотно утвердил это учреждение, ибо таким образом отечество приобретало богатую рыцарскими добродетелями фамилию, ветви которой уже укоренились в чужих землях. Меж тем ни сын Родериха, Губерт, ни теперешний владелец майората, которого звали так же, как и его деда, Родерихом, не пожелали жить в родовом замке, и оба остались в Курляндии. Надо полагать, что они, обладая более веселым и жизнерадостным нравом, нежели сумрачный их дед, страшились ужасающей пустынности этих мест. Барон Родерих дозволил поселиться в имении и получать там содержание двум старым незамужним сестрам своего отца, скудно обеспеченным и жившим в нужде. Они-то вместе с престарелой служанкой и населяли маленькие теплые покои бокового флигеля, и, помимо их да повара, занимавшего большую комнату в нижнем этаже, возле кухни, по высоким покоям и залам главного здания бродил только дряхлый егерь, исправлявший вместе с тем должность кастеляна. Вся остальная прислуга жила в деревне у эконома. Только поздней осенью, когда выпадал первый снег и наступало время охоты на волков и кабанов, заброшенный угрюмый замок оживал. Из Курляндии приезжал со своей супругой барон Родерих в сопровождении родственников, друзей и многочисленной охотничьей свиты. Съезжалось соседнее дворянство и даже любители охоты из ближнего города; главное здание и флигель едва могли вместить прибывавших отовсюду гостей, во всех печах и каминах потрескивал щедро разведенный огонь, с раннего утра до поздней ночи жужжали вертелы, по лестницам вверх и вниз сновали сотни веселых людей, господ и слуг; тут гремели сомкнутые бокалы и радостные охотничьи песни; там слышался топот танцующих под звонкую музыку, повсюду громкий смех и ликование; и так от четырех до шести недель кряду замок скорее уподоблялся великолепному постоялому двору на людной проезжей дороге, нежели походил на жилище владельца родового поместья. Это время, насколько дозволяли обстоятельства, барон Родерих посвящал занятиям важным и, покинув шумный круг гостей, исполнял обязанности владельца майората. Он не только требовал подробного отчета о доходах, но и выслушивал всякое предложение об улучшениях, а также малейшие жалобы своих подданных, по мере сил стараясь навести порядок и предупредить всякую обиду и несправедливость. В этих занятиях ему усердно помогал старый стряпчий Ф., перешедший от отца к сыну поверенный в делах фамилии Р. и юстициарий поместий, расположенных в П.; он имел обыкновение выезжать в майоратное имение неделей раньше того дня, на который назначалось прибытие барона.

– Черт побери, это не «Пила»! Ты что, не слышала, что я только что сказал? Что не так у тебя с ушами?

– О’кей! Господи!

В 179… году пришло время старику Ф. поехать в Р…зиттен. Каким бы бодрым и свежим он себя ни чувствовал, однако ж полагал, что в семьдесят лет не худо заручиться помощником. Словно в шутку он однажды сказал мне:

– Да ладно вам, – робко, по-матерински произносит Сара. – Давайте не будет ругаться. Мы все устали и на взводе, но…

— Тезка! (так звал он меня, внучатого своего племянника, крещенного тем же именем, что и он) Тезка! Я думаю, ты не прочь немного проветриться у моря и прокатиться со мной в Р…зиттен. Ты мне славно пособишь в некоторых весьма хлопотливых делах, а кроме того, хоть раз испытаешь себя и присмотришься к дикой охотничьей жизни, когда, утречком написав аккуратно протокол, потом покажешь, что ты способен заглянуть в сверкающие очи непокорному зверю, к примеру длинношерстному свирепому волку или клыкастому кабану, а не то и уложить его метким выстрелом из ружья.

– Ой, да ты вообще заткнулась бы, – ворчит Бретт, перебивая ее.

Ной смотрит на мужчину рядом с ним, и ему совсем не нравится то, что он видит. Может, Бретт и одевается так, как будто ему место за компьютером или за столом в библиотеке, но это не значит, что он совсем не опасен в каком-то другом смысле.

Я столько наслышался всяких чудес о веселой охоте в Р…зиттене и всей душой был предан добрейшему старому деду, а потому известие, что он на сей раз берет меня с собой, обрадовало меня чрезвычайно. Порядком поднаторев в делах, которые ему предстояли, я обещал употребить все старание, чтобы избавить его от всех трудов и забот.

Неужели он правда хотел, чтобы дочь Сары умерла?

На другой день, завернувшись в теплые шубы, мы сели в повозку и в густую метель, возвещавшую о наступлении зимы, отправились в Р…зиттен. Дорогою старик нарассказал мне немало странных вещей о бароне Родерихе, основавшем майорат и назначившем моего деда, тогда еще совсем молодого человека, своим юстициарием и душеприказчиком. Он говорил о дикой, грубой натуре старого барона, что, по-видимому, унаследовала от него вся семья, и даже нынешний владелец майората, которого мой дед знавал кротким, даже мягкосердечным юношей, год от году становится все мрачнее. Он сказал, что если я хочу что-нибудь значить в глазах барона, то должен вести себя смело и непринужденно, и наконец упомянул о покоях в замке, которые он раз навсегда избрал себе жильем, так как там было тепло, удобно и настолько отдаленно, что мы, когда того пожелаем, можем удалиться от безумного гомона веселящихся гостей. Ему всякий раз приготовляли резиденцию в двух маленьких обвешанных теплыми коврами покоях, рядом с большой судейской залой, во флигеле, напротив того, где жили старые девы.

– «Куб», – произносит Ной, не спуская глаз с мужчины рядом.

– Что? – спрашивает Сара.

После скорого, однако ж весьма утомительного путешествия, мы прибыли поздней ночью в Р…зиттен. Было как раз воскресенье, и когда мы проезжали деревню, из корчмы доносились плясовая музыка и веселые крики, дом эконома был освещен сверху донизу, там тоже слышалась музыка и пенье; тем больший ужас наводила пустынная местность, в которой мы скоро очутились. Жалобно и пронзительно завывал морской ветер, и мрачные сосны, словно пробужденные от глубокого волшебного сна, вторили ему глухими стенаниями. Голые черные стены замка высились над снегами; мы остановились перед запертыми воротами. Ни крики, ни щелканье бича, ни стук, ни удары молотком ничто не помогало, словно все вымерло; ни в одном окне не было света. Тут старик грозно закричал во всю мочь:

– «Куб». Название того фильма.

– «Куб»… – раздумывает Бретт. – Эй, может ты и прав. – Вместо благодарности он с подозрением косится на Ноя. – Твой любимый?

— Франц! Франц! Куда ты запропастился? Пошевеливайся, черт подери! Мы замерзаем у ворот! Снег до крови нахлестал лицо, пошевеливайся, черт дери!

– Nom de Dieu[19], нет. Но я разбираюсь в кино. В детстве у нас был единственный видеомагнитофон на весь дом, и мы собирались все вместе, чтобы посмотреть фильмы на видеокассетах, которые удавалось достать. Это было нашим, э-э-э… – он закатывает глаза, его мозг устал от английского, – развлечением?

Завизжала дворовая собака, в нижнем этаже замелькал свет, загремели ключи, и скоро со скрипом растворились тяжелые створки ворот.

– В Париже? – с сомнением спрашивает Мэгги. – Ты родился в одном из самых привлекательных городов мира, и я уверена, мог бы найти занятие себе по душе.

На какое-то мгновение это ошеломляет его, а затем приводит в ярость:

— А, добро пожаловать, добро пожаловать, господин стряпчий, угораздило вас в такую несносную погоду!

– Ты знаешь, что такое Департамент 93? Quatre-vingt-treize?[20] Это банлье, самый бедный район не только Парижа, но и всей Франции. Ты ничего обо мне не знаешь. Никто из вас не знает.

Так вскричал старый Франц, подняв высоко фонарь; свет ударял ему прямо в лицо, морщинистое и странно скривившееся в приветливой улыбке. Повозка въехала во двор; мы выбрались из нее, и тут только я разглядел необычайную фигуру старого слуги, облаченного в старомодную егерскую ливрею, затейливо расшитую множеством всяких снурков. Над широким белым лбом лежало всего несколько седых прядей, нижняя часть лица обветрела и загрубела, как и полагается охотнику, и хотя напряженные мускулы почти превращали его в причудливую маску, однако глуповатое добродушие, светящееся в глазах старика, играющее на его устах, вновь примиряло с ним.

– Да, да, – говорит Бретт. – Нам всем приходилось нелегко. Я вырос в Браунсвилле, в Бруклине, в двадцатидвухэтажном жилом комплексе. Мать работала на трех работах, чтобы свести концы с концами, и мы засыпали под звуки выстрелов. Серьезно. К десяти годам я бывал на похоронах детей чаще, чем на днях рождения. Чтобы получить стипендию в колледж, мне пришлось на многое пойти, я с трудом заработал деньги, делал такие вещи, которыми не горжусь, но такова жизнь. Но это не значит, что я заслуживаю застрять здесь с тобой, в этом куске дерьма, который называется машиной. Жизнь всегда не сахар, парень.

— Ну, старина Франц, — заговорил в передней мой дед, выколачивая снег из шубы, — ну, старина Франц, все ли готово, выбита ли пыль из ковровых обоев в моих комнатушках, принесены ли постели, ладно ли истопили там вчера и сегодня?

Воцаряется молчание, а затем Линда спрашивает:

— Нет, — невозмутимо ответил Франц, — нет, высокочтимый господин стряпчий, ничего этого не сделано.

– Какие вещи?

— Боже милостивый, — изумился дед, — да я, кажись, написал заблаговременно: я ведь приезжаю всегда в указанный срок; вот бестолковщина; стало быть, придется поселиться в промерзлых комнатах!

– Что?

– Ты сказал, что делал вещи, которыми не гордишься. Что это за вещи?

— Да, высокочтимый господин стряпчий, — продолжал Франц, заботливо перекусив щипцами курящийся нагар свечи и затоптав его ногами, — да, видите ли, все это не много бы помогло, особливо топка, ибо ветер и снег гуляют там без всякого препятствия, окна разбиты, и там…

– Это просто фигура речи. Ничего криминального, офицер.

Ной замечает что-то, мелькнувшее на лице Бретта, но предпочитает не развивать эту тему, потому что может сказать то же самое про себя.

— Что, — перебил его мой дед, распахнув шубу и подбоченившись, — что, окна разбиты, а ты, замковый кастелян, не распорядился исправить?

Вскоре они покидают Глазго, и по обе стороны дороги начинают вырастать отвесные скалы, обозначая начало Шотландского высокогорья. Ной вспоминает тех муравьев, которые движутся к пропасти навстречу своей бессмысленной гибели, и по спине у него бегут мурашки.

— Да, высокочтимый господин стряпчий, — спокойно и невозмутимо продолжал старик, — туда и не подступишься, уж очень много навалилось щебня и кирпича в ваших покоях.

Машина несется сквозь снегопад, и даже на заднем сиденье Ной чувствует, каким скользким становится покрытие дороги. Линда еще больше напрягается, если это вообще возможно, костяшки ее пальцев, вцепившихся в руль, кажутся белыми.

— Тьфу ты, провал возьми, откуда взялись в моих комнатах щебень и кирпич? — вскричал дед.

Проходит еще немного времени, возвышенность справа внезапно расступается. Больше нет ни городов, ни очертаний, ни ориентиров; только кажущаяся бесконечной полоса сплошной непроглядной черноты.

Ной заглядывает за спинку сиденья Сары – для этого ему приходится неловко прижаться к Бретту – и видит, что чернота снаружи на экране спутникового навигатора выглядит словно огромное пространство синего цвета.