«Ежедневная греза»
ИНТЕРВЬЮ С СИРЕНОЙ
29 сентября
Ниже приводится эксклюзивное интервью с мадам Марией (ММ), проведенное после ее дебютного выступления в «Виванте». Оно состоялось в ее гримерной и в компании герцога Вильгельма Г. Пелла (ВГП). Все цитаты настолько точны, насколько это в моих силах.
ОР: Поздравляю с выступлением, мадам Сирена. Это было одно из самых волнующих открытий, которые я видел в «Виванте» за многие годы.
ММ: Спасибо. Я наслаждалась от души.
ОР: Скажите мне, каково это – играть перед пятью тысячами самых уважаемых и культурных людей Пелфии?
ММ: Ну, конечно, я не думала об этом, пока выступала. Музыка подобна романтической повести; ничто так не портит настроение, как чрезмерная осознанность.
ВГП: О, дорогая.
ММ: Я хочу сказать, что старалась играть так же естественно, как играла бы для друзей, дома.
ОР: Напомните нам, что это за место?
ММ: Приморский город под названием Исо.
ОР: Тогда мое прозвище для вас еще более уместно, чем я думал! И вы были подающей надежды звездой этого скромного рыбацкого городка, я полагаю?
ММ: Я бы не назвала себя звездой.
ВГП: Вы слишком скромничаете, моя дорогая.
ММ: Я полагаю, что была настолько знаменита, насколько это возможно среди друзей.
ОР: Осмелюсь предположить, что здесь мы можем более полно оценить ваши таланты. Не могли бы вы рассказать немного о вашей музыкальной философии?
ММ: Ну, я заметила здесь тенденцию, которая толкает композиторов и музыкантов, в частности, к своего рода святой скуке. Кто сказал, что музыка должна быть такой серьезной вещью? Я нахожу музыкантов, которые просто перебирают ноты, как музыкальная шкатулка, ужасно скучными. Песни эмоциональны. Пусть лучше игра будет полна искренних ошибок, чем безжизненного совершенства.
ОР: Значит, вы придерживаетесь сентиментализма?
ММ: Я играю с чувством, если вы спрашиваете об этом. Я не валяюсь на скамье перед инструментом, как выброшенная на берег рыба.
ВГП: Спокойно, дорогая.
ОР: Не хотите ли немного поговорить о том, как вы познакомились с герцогом?
ММ: Это было на вечеринке в Купальнях.
ОР: Да? Не могли бы вы уточнить? Побалуйте нас, может быть, маленьким анекдотом?
ВГП: Право слово, Орен, это дерзкий вопрос, но так как он соответствует духу вечера, отвечу дерзким заявлением. Я попросил Сирену выйти за меня замуж, и она согласилась.
ММ: Марию.
ОР: Ну это же знаменательный день! Вы договорились о дате? Какова будет тема? Вы выбрали свой цветок? Цвет? Вы…
ВГП: Нет, нет, все это будет в официальном объявлении на следующей неделе. Я просто не мог ждать. Эта новость всю ночь не давала мне покоя.
ОР: Я не могу себе представить, как трудно было скрывать такое! Мадам Мария, откройтесь – каким было ваше «да»?
ММ: Полагаю, обычным.
ВГП: Мы действительно должны закончить на этом, Орен. Мне было очень приятно поговорить с тобой. Приходи как-нибудь в клуб. Я буду обращаться с тобой по-королевски.
ОР: О, благодарю, ваша светлость. Я полагаюсь на ваше слово. И спасибо вам, мадам Сирена, за ваше время и замечательное выступление. Вы смешали все чувства в моей душе.
ММ: Рада быть вашей скромной ложкой-мешалкой.
Нет нужды говорить, мои верные читатели, что это новость недели, принесенная вам Ореном Робинсоном, который нашел Сирену, дал ей имя и заставил полюбить ее.


Хотя Сенлин уже читал это раньше, сердце его сжалось и забилось в ритме барабанной дроби. Он снова просмотрел последующие статьи, в которых описывались тщательно продуманные свадебные планы, включая специально заказанный оркестр с чудовищным названием «От присоединенья к объединенью». Он прочел все о зрелищной церемонии бракосочетания, включая парад, который охватил весь удел, и выпуск сотни парящих светильников, которые загорелись, столкнувшись со звездами удела, и их пылающие обломки посыпались на город, вызвав всеобщий переполох. Медовый месяц был не менее роскошным. Герцог зафрахтовал круизное судно под названием «Астра Титаника» – единолично, чтобы насладиться уединением с новобрачной, чему репортеры откровенно завидовали. Корабль летал вокруг Башни десять дней, и Робинсон, описывая это путешествие, дерзко отметил, что «герцог сотню раз прошел мимо всевозможных гаваней, не в силах выбраться из одной».

Сквозь балконное стекло Сенлин услышал смех города.

Глава третья

Башня – это пестик, трудящийся над содержимым земляной ступы. Он превращает в пыль кости, состояния, королей, любовь, молодость и красоту. Такова его единственная цель – раздавить. Так что нет, я не откажусь от своего однозвездочного обзора песочного печенья кафе «Сотто». Мне жаль, что пекарь впал в отчаяние и готов покончить с собой, но, по крайней мере, теперь он знает, что я чувствовал после того, как съел его жалкие галеты. Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»
Чтение о новой жизни Марии вызывало неприятные воспоминания об Эдит. Тот факт, что эти две эмоциональные нити переплелись в его сердце, стал источником сильнейших угрызений совести. Он все еще не мог сказать, надежда или безнадежность привели его в комнату Эдит той ночью. Мария стала таким нечетким призраком – причиной, идеалом, который легко обожать, но трудно любить. Эдит была, по крайней мере, настоящим и преданным другом.

Лежа на парчовом одеяле и глядя на три серых сюртука, висевших на стене – надорванные рукава одного жалко болтались, – Сенлин вспоминал свой последний час в доме Сфинкса. Он потратил его на завязывание узлов.

После примерки они с Байроном отнесли его новый багаж в помещение, которое олень называл «конюшней», несмотря на отсутствие лошадей. Однако на полу лежали кучи соломы, а на грубых деревянных стенах висели кожаные поводья. Сенлин тащил чемодан мимо одного стойла за другим, и все они были пусты. Он уже не в первый раз задался вопросом, не сошел ли Зодчий с ума. К чему, скажите на милость, лошади на вершине Башни?

Но когда они добрались до конца длинного прохода, дыша тяжело и с присвистом от витающих в воздухе частиц потревоженной соломы, он увидел, что конюшня предназначалась для других существ. Внутри стойла обнаружилась машина – большая, как фургон, и шестиногая. Ноги загибались на конце, как когти ленивца. Фары машины, установленные предположительно спереди, слабо светились.

– Наш благородный скакун! – сказал Байрон с энтузиазмом, которого Сенлин не разделял. – Зачем летать, если можно ползать?

– Ты же не всерьез, – с содроганием произнес Сенлин, осознав, что это и есть их транспорт. – Ты убьешь нас обоих.

– Уверяю, это совершенно безопасно. – Байрон сунул руку в нишу для ног водителя и включил двигатель.

Ходячая машина загудела, сначала резко. От сочленений шел легкий пар.

– Это, – сказал Байрон чересчур торжественным тоном, – последний стеноход.

– А что случилось с остальными? – спросил Сенлин, оглядываясь на пустые стойла. – Только не говори мне, что они упали.

– Не все, – сказал Байрон, похлопывая по предохранительной решетке двигателя. – Некоторые взорвались.

– Замечательно, – с шутовским весельем сказал Сенлин.

– Ты уже пытался долететь до Пелфии. Возможно, пришло время попробовать другой подход.

Перед выходом Байрон поручил Сенлину привязать багаж к стеноходу. Олень предложил сделать все возможное, чтобы не нарушить баланс машины.

– Поездка может стать немного тряской, если стеноход слишком тяжел спереди. Или сзади. Или вообще тяжел. Сделай все возможное. Скрестим пальцы!

Сенлин, уйдя в работу по привязыванию багажа, обдумывал свои шансы дожить до следующего дня, когда кто-то легонько тронул его за плечо. Он обернулся и увидел Эдит, одиноко стоящую в проходе. Подруга безрадостно улыбалась. Она расчесала темные волосы, но не убрала их в хвост, а просто заправила за уши. Фон вокруг напоминал деревенский сарай, и Сенлин подумал о прежней жизни своей подруги. Она не так уж далеко ушла от поездок верхом по сельской местности. Впрочем, как и он – от досок и книг. Странно было думать, что они никогда бы не встретились, если бы Башня не свела их вместе.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Сенлин, туго затягивая узел.

– Пришла попрощаться.

– Я рад, что ты это сделала. Я бы пришел, но Сфинкс… запретил.

– Он действительно любит запрещать, не так ли? Он тоже не хотел, чтобы я тебя видела. Байрон пришел, нашел меня и сказал, где ты.

– Удивительно.

Эдит тихо рассмеялась:

– Я думаю, что теперь мы друзья.

– Еще удивительнее. Ну, друзья никогда не бывают лишними. – Сенлин потер ладони, покрытые ссадинами от веревки.

Он пытался решить, пожать ли ей руку, или обнять, или отойти в сторону и отдать честь. Он не знал, что сказать, поэтому спросил:

– Как ты?

Она снова рассмеялась, возможно от неловкости:

– Я в порядке. Да. Все хорошо. Произошло слишком много всего, чтобы это осознать сразу. Большой новый корабль, новая рука, новая команда. И ты уходишь…

– Да, – сказал он, опустив взгляд. – Ужасно много всего. И есть еще кое-что. Похоже, моя жена снова вышла замуж.

– Правда?

– Да, за графа, который на самом деле герцог.

– Она хотела выйти за него замуж?

Рот Сенлина дважды открылся и закрылся, прежде чем он смог выдавить из себя ответ.

– Не знаю. Сфинкс запретил мне искать ее. Но я… – начал он, не зная, как закончить. Они стояли в тяжелом молчании дольше, чем хотелось бы обоим.

Наконец он откашлялся и сказал, собрав остатки самоуважения:

– Я больше не знаю, чего желать, Эдит. Я не знаю, чего хочу, чего должен хотеть и имею ли право хотеть чего-то еще. Я виню себя во всем случившемся и ожидаю, что она поступит так же. Но ясно одно: прежде чем я смогу желать или хотеть снова, я должен быть уверен, что она счастлива. Я должен знать, чего она хочет от меня, если вообще чего-то хочет.

– Я понимаю. И думаю… мы все думаем, что это правильно.

– Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня, или ждала, или волновалась. Если я не вернусь, не теряй ни минуты на поиски. Мы оба знаем, куда ведет эта дорога.

– А мы знаем? Я понятия не имею, что будет дальше. Каждый раз, когда я была уверена в том, каким будет утро, я ошибалась. Здесь нет сезонов; нет альманаха, который бы подсказывал, что сажать, когда сеять, когда ждать дождя, когда готовиться к засухе. Иногда я просыпаюсь и вижу, что у меня другая рука. Иногда я просыпаюсь и чувствую себя другим человеком.

Она взяла его руки в свои, одну мягкую и теплую, другую твердую и холодную.

– Все, что я знаю, – в конечном итоге ни мечты, ни сожаления ничего не значат. Мы не то, чего хотим или на что надеемся. Мы – только то, что мы делаем.

Поскольку он улыбнулся этой мысли и поскольку каждое прощание в Башне могло длиться вечно, она наклонилась и поцеловала его напоследок.



Они поползли вниз по Башне. Байрон вел стеноход по коварной поверхности из камня и крошащегося раствора с помощью серебряного ручного зеркала, смотревшего за плечо. Они могли бы спуститься носом вперед, но только добавив множество ремней, и Байрон заверил Сенлина, что это было бы неудобно и тревожно. Куда приятнее отступать от небес, чем идти к могиле.

Их путешествие, начавшееся на закате, было по необходимости извилистым. Пришлось огибать выступающие статуи, фризы, вентиляционные отверстия, небесные порты, пиратские логова, солярии и обсерватории. Если бы кто-нибудь заметил, что древней машиной Сфинкса, оснащенной хваталками, управляет лакей с оленьей головой, это, несомненно, вызвало бы дальнейшие разыскания. Байрон не включал фонари машины так долго, как только мог, но, когда облака закрыли луну, у него не осталось другого выбора, кроме как осветить путь.

Они оказались неразговорчивыми попутчиками. Впечатления Сенлина о Байроне были смутными и противоречивыми. С одной стороны, олень был наделен грубым остроумием, отличался нетерпеливостью и бывал высокомерным до такой степени, что его поведение напоминало фарс. И все же, с другой стороны, Байрон нарушил приказ Сфинкса только для того, чтобы они с Эдит могли попрощаться наедине. Но о чем можно болтать с тем, кто ругал тебя за то, что ты ел кошачий корм, напечатал твой проклятый контракт и измерил шаговый шов твоих брюк?

Но, к счастью, и у них нашлась тема для разговора: новый персонаж Сенлина, боскоп Сирил Пинфилд. Под грохот механизмов и скрежет хваталок Байрон рассказывал Сенлину о народности, представителя которой ему предстояло изображать. Уроженцы Боскопии были бухгалтерами Башни. Они вели учет как для отдельных торговцев, так и для целых уделов. Боскопы считались честными, если не скучными людьми. Известные своей нелюбовью к комфорту и роскоши, боскопы ненавидели шик, моду, смех, округленные цифры, горячие напитки, холодные напитки, коктейли и шляпы по причинам, которые были не совсем ясны даже Байрону.

Сенлин не мог представить себе более унылую персону. Он вслух задумался, не в наказание ли Сфинкс предпочел эту маскировку, но Байрон объяснил выбор так: «Большинство пелфийцев предпочтут беседовать с несчастным простофилей, а не с боскопом. И в этом вся суть. Тебе нужно оставаться незамеченным. Так безопаснее».

Остаток пути, занявший почти всю ночь, Байрон посвятил подробному описанию боскопской диеты – до боли пресной, их причуд – как правило, антиобщественных, а также капризов, которых было очень мало и которые сводились к коллекционированию пуговиц, разведению мучных червей и поэзии.

– Если тебя одолеют сомнения, – заключил Байрон, – просто выпали самое неприятное, ненужное и несообразное высказывание, какое только можно придумать. Вот почему бы нам не попробовать. – Он откашлялся и сказал более официальным тоном: – Не желаете ли бутерброд с ветчиной, сэр?

– Я не люблю ветчину, – сказал Сенлин.

Байрон покачал рогами:

– Да ладно тебе! Это какое-то доморощенное ворчание. Ты способен на большее. Ты пытаешься прогнать меня, а не затевать спор о достоинствах ветчины. Пелфийцы – противоречивая раса; если дать им повод для разногласий, они слетятся к тебе, как мошкара. А теперь еще раз. – Байрон протянул к нему ручное зеркало так, словно это был поднос. – Не желаете ли бутерброд с ветчиной, сэр?

Сенлин вспомнил неприятного проктора из колледжа, человека по фамилии Блестер. Тот, казалось, всегда держал в руке носовой платок и имел отвратительную привычку делиться подробностями своего здоровья, без всяких на то оснований. Вдохновленный воспоминанием, Сенлин сказал гнусавым фальцетом:

– Спасибо, мне не надо ветчины. У меня ужасающий приступ подагры.

Подняв зеркало под прежним углом, Байрон слегка подрегулировал румпель, чтобы обогнуть провал в каменной кладке.

– Нормально. Так-то лучше. Но давай попробуем копнуть глубже. Вызови во мне отвращение.

Их железная колесница грохотала и раскачивалась. Желтоватые лампы создавали маленькие озерца света на голом камне. Темнота казалась необъятной, а их транспортное средство – совсем маленьким.

– Я читал, что люди на вкус как ветчина, – сказал Сенлин.

– Отлично! – Смех Байрона напомнил Сенлину лошадиное ржание. – Видишь? Теперь я вообще не хочу с тобой разговаривать.

Движитель стенохода запыхтел, и показалось, что он вот-вот заглохнет. Байрон, внезапно став очень серьезным, налег на дроссель и повозился с клапаном на приборной доске. Сенлин ухватился за поручень, чтобы отогнать волну головокружения, вызванного дрожью машины. Через мгновение дрожь утихла, и мотор снова заработал ровно. Испуг напомнил Сенлину его первое знакомство с движителем Сфинкса. Случилось оно, когда он сидел с Эдит взаперти в проволочной клетке возле Салона. Он описал Байрону эту встречу, и тот грустно улыбнулся:

– Это была кирпичная нимфа. Раньше они были надежным подспорьем. Ползали повсюду, выискивая трещины и следы более глубоких разломов, латая, штукатуря и крася. О многоцветье! Когда-то Башня была яркой, как майское дерево. Но это было много лет назад. А сейчас кирпичные нимфы довольно редки. – Любопытство Сенлина возросло, и он спросил, что случилось с ремонтными машинами. – Один умный вандал обнаружил, что может превратить красную среду – вещество, которое запускает движители Сфинкса, – в мощный наркотик.

– Ты говоришь о крошке?

– Да, конечно. Белый кром – это среда Сфинкса, обработанная и разбавленная, – сказал Байрон. – Как только люди поняли, что каждая кирпичная нимфа содержит столько сырой крошки, что хватит на небольшое состояние, машины начали исчезать стадами. Где-то здесь должно быть настоящее механическое кладбище.

Сенлину показалось странным, что он подсел на то же вещество, благодаря которому работала рука Эдит.

– Полагаю, это многое объясняет в поведении Красной Руки. Он постоянно одурманен.

Байрон фыркнул:

– Эффект среды до ее переработки немного другой, но ты не ошибаешься.

Стеноход двигался мимо огромной козлиной головы из песчаника, торчащей из стены башни, как охотничий трофей. Они оказались достаточно близко, чтобы пройти под большими изогнутыми рогами. Скрип ног машины, похоже, испугал колонию летучих мышей, которые шумным потоком вылетели из открытой пасти козла.

– Но почему бы не принять сыворотку сразу? Зачем ее перерабатывать? – спросил Сенлин.

– Некоторые смельчаки поступали именно так: вводили вещество прямо в вены. Те, кто не погиб от шока или не сошел с ума от галлюцинаций, вскоре обнаружили, что ломка фатальная. И прежде чем ты спросишь: Эдит в полной безопасности; среда питает ее руку, но никогда не попадает в кровоток.

Уже почти рассвело, когда стеноход остановился у необитаемого пирса. Балки, уходящие концами внутрь Башни, за годы много раз чистили и ремонтировали. Настил был выбелен солнцем и полон щелей, хотя дерево еще не совсем прогнило. Покосившийся сарай без дверей и ржавый кран – вот и все, что осталось от прежней заставы. Байрон сказал, что когда-то на станции работали машинисты из Пелфии, которые помогали ремонтировать и заправлять кирпичных нимф.

– Это было в те времена, когда уделы все еще стремились внести свой вклад, – кисло сказал олень. – И до того, как ящик с батарейками стал на вес золота.

Байрон указал на деревянную дорожку, которая уходила от пирса, изгибалась вдоль стены Башни и исчезала в тени. Шаткая тропинка, выглядевшая так, словно должна была вот-вот обрушиться, вела в Добродетель – северный порт Пелфии. Там Сенлин спрячется снаружи порта и дождется прибытия дирижабля «Халф-Картер», серой посудины, на которой будет развеваться флаг Боскопии.

– А как выглядит боскопский флаг?

– Кажется, герб должен напоминать золотую печать на белой бумаге, но он удивительно похож на пятно мочи на простыне, – сказал олень. – Когда пассажиры «Халф-Картера» высадятся, присоединишься к ним и предъявишь таможенникам документы мистера Сирила Пинфилда, ничем не примечательного туриста из Боскопии.

– А ты хороший фальсификатор, не так ли?

– Вовсе нет! Это всего лишь часть тщательно разработанного плана, чтобы убить тебя самым окольным путем.

Сенлин не был в восторге от перспективы тащить багаж по такому непрочному пирсу. И все же казалось логичным и правильным, что наконец-то открывшийся путь в Пелфию выглядит таким отталкивающим.

Байрон помог ему отвязать и выгрузить чемодан и дорожный сундук, обклеенные разноцветными печатями других кольцевых уделов и снабженные фальшивым адресом в Боскопии.

Когда его багаж оказался на пирсе, оба погрузились в короткое молчаливое созерцание, которое у некоторых мужчин считается прощанием. Сенлин повернулся, чтобы уйти, потом остановился и снова подошел к оленю:

– Байрон, Сфинкс сказал, что ты будешь перехватывать и просматривать мои ежедневные отчеты. Мне жаль, что тебе придется слушать мой бубнеж. – (Уши оленя дернулись, но он не сказал ни слова в ответ.) – Если возникнет необходимость передать личное сообщение некоему… капитану, как думаешь, ты сможешь передать его ей, а не нашему нанимателю?

– О, значит, бывший директор хочет обмениваться записками в классе, не так ли? – Байрон весело фыркнул, но, увидев открытое, скорбное лицо Сенлина, отвернулся. Свет зари заливал далекие горы. Темные пятна воздушных кораблей отбрасывали похожие на усы тени на туманное небо. Байрон откашлялся. – Ну конечно, я не могу саботировать работу хозяйки, но иногда мотылек действительно может заблудиться по пути домой. Птицы иной раз сильно досаждают.

– Ну, в долине в изобилии водятся венценосные токи, и они особенно любят… – Сенлин замолчал, покачал головой и усмехнулся. – Извини, я немного нервничаю, видимо. Я хотел сказать спасибо.

Олень принял благодарность Сенлина с коротким кивком.

– Могу я дать совет напоследок? – сказал он потом. – Сфинкс не часто бывает покладистой, но она очень редко ошибается. Избегай своей жены, если сможешь. Так вы оба будете в большей безопасности.

Не зная, что ответить, Сенлин натянуто поклонился, взялся за ручки сундука и чемодана и зашагал по узкой тропинке, проложенной из старых досок над пустотой.

Глава четвертая

Первоначально попугаи Пелфии служили городскими глашатаями. Они поднимали тревогу, когда пожары, разбойники или налетчики угрожали общественному спокойствию. Но недавно стаю охватил невроз: птицы превратились в ненасытных сплетников. Не удивляйтесь, если какой-нибудь попугай разгласит секрет соседа или ваш собственный. Популярный путеводитель по Вавилонской башне, VII. III
Несколько дней спустя Сенлин, уже сидя в безопасном гостиничном номере, все еще содрогался, вспоминая прогулку в пелфийский порт. Он дважды чуть не свалился от неожиданности, когда из незаметных расщелин в каменной стене вылетели потревоженные птицы. Досок, которые треснули и упали, когда он прощупывал их мыском ботинка, было не счесть. Одна длинная секция настила была скользкой от сочащегося из Башни потока, природу которого он не мог определить и не стал исследовать. К тому времени, когда он добрался до края порта, скрытого за линией пальм в горшках, Сенлин был уверен, что скорее пройдет по Черной тропе, чем вернется тем же путем, которым пришел.

Несмотря на указание Сфинкса не лезть не в свое дело, Сенлин продержался всего день, прежде чем поддался инстинктам и отправил письмо герцогу. Разумеется, он подписался псевдонимом, но указал настоящий адрес в отеле. Он придумал предлог для их встречи – и, как позже признался, замысел был не из лучших. Затем, не успев потерять самообладание – или, точнее, одуматься, – Сенлин передал письмо консьержу, чтобы тот адресовал его и доставил. Расставшись с письмом, он то проклинал себя за опрометчивость, то боролся с искушением послать второй запрос. Он не мог сказать, была ли мысль о получении ответа от герцога источником азартного волнения или пугающей тревоги.

Но он был уверен в одном: он не мог провести еще один вечер в одиночестве, ожидая и тревожась в гостиничном номере. Ему нужно прервать ход мыслей; нужно отвлечься: для этого сгодилась бы лекция или, возможно, пьеса. Шансы, что он столкнется с Марией или герцогом, были невелики. В конце концов, это большой город! Между тем вероятность того, что он сам себя загонит в могилу раньше времени, изнуренный хождением из угла в угол, росла с каждым часом.

Приняв решение, Сенлин напялил свежий сюртук и выскочил за дверь.

В коридоре отеля «Бон Ройял» стоял гомон. Туристы во фраках и платьях с длинными шлейфами неслись по нему, как отступающий прилив. Цилиндры, тюрбаны и зонтики качались над потоком, словно обломки кораблекрушения. Волна джентльменов зажгла сигары, добавив к приливу густой туман. Сенлин скользнул в поток, и тот понес его вниз по лестнице – похожей на неистовый водопад – в вестибюль и оттуда на улицу.

Звезды вспыхнули, или, скорее, городской управляющий включил мерцающие прожекторы на полную мощность. Все созвездия сияли однородным желтым светом, образуя фигуры, которые напоминали подвешенную над колыбелью игрушку, а не космос. Над шумной площадью в форме клина, где стоял Сенлин, вырисовывались очертания тигра, шхуны и винной бутылки. Богатые мужчины и женщины ехали над толпой в золотых портшезах, которые несли на плечах лакеи. Мальчишки на ходулях расхаживали между ними, продавая сигары и свежие цветы. Музыка лилась из «Виванта». Толпа внутри Колизея завывала.

Предыдущие экспедиции Сенлина в Колизей приучили его к тому, что в Пелфии невозможно быстро передвигаться. Тебя обязательно что-то задержит: если не скопище людей, то зрелище. Во время первой вылазки на белую как мыло площадь Сенлину преградила путь толпа, собравшаяся посмотреть на дуэль. Двое мужчин застыли в фехтовальных позах, обмениваясь пылкими – пусть и не очень художественными – колкостями, пока не стало ясно, что они намерены пролить больше слюны, чем крови, и зрители разошлись. На следующий день он наткнулся на женщину без сознания, распростертую на руках группки людей, и все они послушно обмахивали ее, чтобы привести в чувство. Обеспокоенный состоянием незнакомки, Сенлин присоединился к всеобщим усилиям как раз вовремя, чтобы увидеть бутылку, четко помеченную черепом и скрещенными костями, вырванную из ее руки. Врач попытался измерить пульс у женщины на шее, и в тот же миг она захихикала и принялась выворачиваться. Заподозрив неладное, доктор понюхал «яд» и объявил, что это джин.

В этот вечер зрелищем оказалась девушка в пышном белом платье. Ее голова каким-то образом застряла в птичьей клетке. Плетеная клетка, усеянная тут и там свежесрезанными цветами, полностью закрывала лицо и золотистые кудри. Незнакомка носилась по переполненной площади, словно вальсируя без партнера. Сенлин издали заметил ее и попытался увернуться, но она посмотрела ему в глаза сквозь сплетение прутьев и не позволила ускользнуть, как он ни старался. Она театрально рухнула ему на грудь, отчего вокруг них тут же освободилось небольшое пространство, а затем, схватившись за голову в клетке, воскликнула:

– О тьма! Я не могу это выдержать! Я раскаиваюсь! Раскаиваюсь! Смилуйся надо мной!

Двое проходивших мимо портовых охранников рассмеялись шутке, которую не понял Сенлин. Она вытащила из прутьев белую гвоздику и сунула ее в нагрудный карман Сенлина.

– Спасибо, – сказал он. – Вы, должно быть, непростая персона?

– А разве не все мы такие? – ответила она, уже поворачиваясь обратно к отхлынувшей толпе и крича на ходу: – О тьма! О проклятая тьма!

Сенлин вытащил цветок из кармана и понюхал. Запах пробудил в нем множество нежеланных воспоминаний. Он увидел, как за окном его коттеджа блеснуло солнце на глади океана, вдохнул смутный запах цветущей изгороди и услышал, как Мария напевает в соседней комнате.

Он бросил бутон под ноги и поспешил дальше.

Площадь истощила его силы. Не придумав никакой цели, он вернулся сквозь пустоты в толпе к городским улицам, которые разбегались от нее, словно спицы от колеса. Подсвеченные пластины на мостовой придавали ей сходство с пятнистой шкурой леопарда. Когда дорогу преградили дамы, садившиеся в вереницу рикш, он перешел на тротуар, а когда и там ему помешала компания болтливых щеголей, скрылся в переулке.

Праздничные вымпелы висели между зданиями, как паутина. Три попугая наблюдали за ним с перил балкончика.

– Ты сожгла жаркое, глупая корова! – пронзительно закричала краснощекая птица.

Малиновые собратья, сидящие по обе стороны от нее, присвистнули и повторили:

– Сожгла жаркое! Сожгла жаркое!

Сенлин засунул руки в карманы и поспешил дальше, прокладывая путь через газеты и конфетти. Он сказал себе: надо слушать Сфинкса. Надо запастись терпением. Он должен держаться на расстоянии.

У стены переулка стоял дощатый сарай. Проходя мимо, Сенлин увидел сквозь щели в двери лысого хода, сидевшего на корточках с закрытыми глазами. В следующем переулке он наткнулся еще на один сарай, потом – еще один, размером не больше гроба и скромного вида, как уборная во дворе. Сенлин спросил себя, сколько этих бедолаг начинали как туристы, сколько утратили счастливую, хотя и ничем не примечательную жизнь, сколько потеряли мужей, детей, жен?

И снова он сказал себе, что должен быть терпеливым. Он должен держаться на расстоянии. Он, конечно, не должен, например, смотреть мюзикл, посвященный жизни и истории Марии, который театральный критик «Ежедневной грезы» назвал «откровением о рождении, смерти и шоколадном ганаше».

Маленький попугай на подоконнике над головой уставился на него кукольными глазками и завизжал:

– Глупая корова!

– Ну ладно! Ладно! – крикнул в ответ Сенлин, наконец признавшись самому себе, что, возможно, его прогулка с самого начала не была беспредметной и бесцельной. – Я пойду и посмотрю пьесу.

Фасад театра «Гаспер» напоминал будуар молодой женщины: сплошные пышные карнизы и гипсовые гирлянды. Сенлин встал в очередь, купил билет на лучшее из оставшихся мест и вошел внутрь. Вестибюля не было, только тускло освещенный туннель, ведущий в зрительный зал, где театральные афиши теснились и наползали друг на друга, соперничая, словно инициалы, вырезанные на дереве в школьном дворе. Сенлин не узнал ни одного названия. Он взял у капельдинера программку и занял свое место в четвертом ряду.

Впервые он услышал о пьесе, когда случайно наткнулся на рецензию в «Ежедневной грезе». Пьеса дебютировала тремя месяцами раньше, в апреле, и прошла с общепризнанным триумфом, хотя некоторые жаловались на подбор актеров, особенно на женщину, которая играла Марию. В длинной хвалебной статье Орен Робинсон описал актрису как «пересмешника, который поет вместо соловья».

Несмотря на утверждение программы, что пьеса представляла собой «подлинную историю герцогини Марии Пелл, одобренную ею самой», Сенлин не рассчитывал на что-то, полностью соответствующее действительности. Если путеводители и исторические хроники содержали творческие отступления, чем пьеса хуже? И все же он надеялся, что представление позволит ему хоть немного понять, что пережила Мария после их расставания.

Пьеса началась с гула труб и фаготов. Занавес поднялся, открыв декорации побережья – пляж из парусины, кучи рыболовных сетей и фон в виде голубого неба и зеленого моря. Из-за кулис торчал нос корабля. К поручням были привязаны чучела чаек. Рыбаки в вощеных робах делали вид, что рубят рыбу из папье-маше на деревянном бруске. Женщины в фартуках держали на бедрах кукол и развешивали фальшивую рыбу сушиться.

Стремительным шагом вошла молодая актриса, и зрители неистово зааплодировали.

Платье Сирены немного истрепалось по подолу, но, в отличие от других рыбачек, осталось белым и незапятнанным. Ее волосы – грубый парик из алой пряжи – выглядели необузданной гривой. Сенлин съежился от столь приукрашенной версии Марии, но не смог отвести взгляда. Она бегала босиком по сцене, гоняясь за чайками, которые летали туда-сюда, подвешенные на леске.

Ее первыми словами были: «Пучина глубока, гор необъятна вязь, но где они сойдутся – все похоронит грязь!» Она хлопнула по спине человека, который резал бумажную рыбу. Актер рассмеялся. Она крутанулась на носках, достаточно бойко, чтобы приподнявшаяся юбка слегка обнажила бедра. Сенлин еще глубже утонул в кресле.

Затем на сцену вышел он. Точнее, прибыл актер, играющий роль Сенлина в истории Сирены. Он объявил о себе, высморкавшись в носовой платок. На нем был плохо сидящий коричневый костюм и кривой цилиндр. К лицу актера приклеили большой, как клюв, фальшивый нос. Вытряхивая носовой платок, он споткнулся о ветку плавника. Остановился, чтобы извиниться перед бревном.

Публика покатилась со смеху.

– О нет! Директор Рыбье Брюхо! – сказала Сирена.

Подойдя к Сирене, директор спросил:

– Юная мисс, разве вам не надо сейчас быть дома и готовиться к экскурсии? Вы забыли, что мы уезжаем рано утром?

Рыбье Брюхо говорил неуверенным, сдавленным голосом, отчего казался старым и чахлым.

– Но сегодня такой чудесный день!

– Сегодня пасмурный день, – возразил Рыбье Брюхо. – Уверен, будет дождь.

– Славный денек! – настаивала девушка в кармазинном парике.

Оркестр заиграл веселую мелодию – запиликали скрипки, запели тонкими голосами флейты. Сирена расхаживала по сцене, размахивая руками. Она взобралась на поручни корабля и взяла работающих женщин под руки. Рыбаки просияли, на хмурых лицах заиграли улыбки от ее игривых проделок. Труд перешел в танец. Все начали плясать, кроме Рыбьего Брюха, который высморкался в носовой платок и изучал результаты, как будто пытаясь гадать по чайным листьям.

Песня была полна насмешек над скучной, нищенской жизнью у моря. Жены хлопали в ладоши, рыбаки раскручивали улов за хвосты, а Сирена вывела их всех на авансцену. Рыбье Брюхо погнался за ней, попытался схватить и запутался в сетях. Когда песня закончилась, Рыбье Брюхо отругал девушку, погрозив пальцем, а она покачала головой. Он требовал, чтобы она вела себя осторожно, степенно и спокойно, как подобает его любимой ученице, но Сирена не нуждалась в подобной похвале.

Жители деревни отошли от сцены. Опустилась раскрашенная луна. Мрачно загудела виолончель.

– Вам недолго оставаться ребенком, юная мисс, – сказал Рыбье Брюхо. – Скоро вы сделаетесь достаточно взрослой, чтобы выйти замуж. – Он коснулся ее щеки, и она отпрянула от руки, опутанной венами. «Сенлин» не выглядел обескураженным ее отвращением. – Вам понадобится проводник в этой жизни. И кто может лучше направлять вас, чем надежный, любимый директор?

У Сенлина в зрительном зале свело желудок. Он наблюдал, как пляж исчезает, а на его месте появляется комната: кровать и оборванный плед, старинный туалетный столик с потускневшим зеркалом. Увядший букет цветов висел среди вереницы бумажных кукол на стене. Несомненно, это была спальня молодой девушки. Сирена собиралась в дорогу, счастливая и беззаботная, не подозревая, что Рыбье Брюхо притаился в тени за окном.

Директор шпионил за ней и пел зловещую песню о том, как обманом заставит ее выйти за него замуж. Публика освистывала его стратегию, но аплодировала пению: глубокий баритон актера был совсем не похож на вялый голос, которым разговаривал его персонаж.

Как ни тошнотворна была эта версия Сенлина, он утешался тем, что она также оказалась откровенно ложной. Стоит ли удивляться, что герцог хочет, чтобы предыдущий брак Марии вычеркнули из ее прошлого? Стоит ли удивляться, что аристократ не упустил возможность насадить ее первого мужа на вертел? Но какое Сенлину дело до того, что думает о нем герцог? Пусть этот мелочный человек упивается своей местью! Происходящее ничего не сообщало о чувствах Марии. До сих пор детали этой предположительно «истинной истории» были мелочами, которые можно рассказать даже случайному знакомому. Остальное оказалось обычным враньем!

Поднялось бумажное солнце, и сцена снова изменилась, на этот раз превратившись в два вагона в поезде, разрезанных вдоль, чтобы зрители могли видеть происходящее внутри. Задник двигался. Нарисованные холмы и деревушки, казалось, текли мимо.

Класс Рыбьего Брюха садился в пассажирский вагон – всего шестеро детей, выстроившихся идеальной маленькой лестницей по возрасту и росту. Рыбье Брюхо то ругал, то шлепал учеников, которые все были розовощекими и одетыми в передники. Быстро устав от усилий, Рыбье Брюхо опустился на свободное место у окна, достал книгу и начал читать вслух.

– В «Популярном путеводителе», самой надежной книге, когда-либо написанной на эту тему, говорится, что в Башне нам понадобятся только носовые платки!

Человек, сидевший рядом с Сенлином, так расхохотался, что закашлялся.

– А как насчет карт, билетов, брони и плана? – спросила Сирена, пытаясь загнать детей на скамейки.

– По два носовых платка на каждого! – заявил Рыбье Брюхо.

Отложив книгу, он встал и раздал смущенным детям белые квадратики ткани, а затем вернулся к чтению, очевидно удовлетворенный исполненным долгом.

Сирена, которая, казалось, с каждой минутой становилась все взрослее, чтобы компенсировать нелепое поведение Рыбьего Брюха, собрала детей в вагоне-ресторане. Директор же продолжил читать, уткнувшись в книгу носом, похожим на клюв.

В вагоне-ресторане проводник сказал, что они не смогут попить чаю, потому что нет свободных чашек. Сирена сказала, что все в порядке, и попросила его принести большой чайник. Затем она открыла красочный саквояж, который всегда носила с собой, и выложила на стол семь чашек. Младший ребенок заметил, что все чашки были разбиты и склеены заново. Когда другой спросил, почему она держит разбитые чашки, Сирена погладила их по щекам, коснулась носов и спела балладу, а они внимательно слушали. Припев ее сентиментальной колыбельной звучал так: «Совершенно нормально быть несовершенным. Скол или трещина тоже могут быть драгоценны».

Эти слова пронзили Сенлина, как копьем. Он закрыл глаза и пожалел, что не может заткнуть уши. Мария рассказала герцогу о любимых семейных ценностях, о его бессмысленной одержимости носовыми платками и идиотской вере в «Популярный путеводитель». Зачем ей делиться такими интимными подробностями, если не для того, чтобы вдохновить на близость? И если она была так откровенна с герцогом, то почему же позволила выпустить на сцену это гротескное чучело, носатого развратного грубияна?

Если только не сочла это справедливым. Если только не сочла это истиной.

Пьеса продолжилась сценами в Цоколе, где Сирена едва спаслась от жуликов и воров, и далее в Салоне, где десятки одинаково одетых мистеров и миссис Мейфер спорили и мирились, танцевали и ласкались, а Сирена плелась между ними, распевая иронические стихи о радостях брака. В Купальнях к ней сразу же подошел горбатый художник в берете и блузе, который заманил ее к себе в студию обещаниями накормить теплым обедом и внимательно выслушать. На месте его гнусные намерения быстро раскрылись. Когда Сирена отказалась раздеться и лечь на жалкий матрас, заваленный грязными тряпками, художник-калека принялся гоняться за ней. Он запел лихорадочную песню о том, какой честью было приглашение «расцвести на моем полотне, а затем изогнуться на ложе».

Как раз в ту минуту, когда гротескный художник с дикими глазами оторвал рукав от платья Сирены и прижал ее к кровати, раздались фанфары. На сцену выбежала толпа мужчин. Их предводитель, красивый блондин с бородой в форме лопаты, обнажил меч. За ним следовал человек в белой пижаме с красными отпечатками ладоней, а позади – солдаты в черных куртках.

– Слезь с нее, негодяй! – воскликнул красивый предводитель. Зрители зааплодировали. – Я герцог кольцевого удела Пелфия, и эта женщина под моей защитой.

Художник резко обернулся, вытаскивая из-под промасленной блузы пистолет. Он выстрелил, и вспышка пороха свалила солдата герцога.

Герцог бросился вперед и сунул меч под мышку художника.

– Пощадите, сэр! Смилуйтесь надо мной! Я всего лишь калека! – воскликнул тот.

– Если ты достаточно здоров, чтобы мучить эту женщину, ты достаточно здоров, чтобы страдать от моего меча.

Красная Рука потащил рыдающего артиста за кулисы, распевая на ходу детскую песенку про ходов и пустоты в земле. Два невредимых солдата унесли павшего товарища, оставив герцога и Сирену наедине.

На них направили луч прожектора. Трагизм сцены сошел на нет. Героиня стояла, опустив голову, и выглядела уязвимой, как ребенок после нагоняя.

– С вами все в порядке? – спросил герцог.

Сирена обвила его шею руками, поцеловала в щеку и, не переставая всхлипывать, благословила и поблагодарила. Музыка перешла во вступление их теперь уже знаменитого дуэта: «Теряешь сердце, обретая любовь».

Сенлин больше не мог терпеть. Под возмущенные возгласы и бормотание зрителей он протиснулся в конец ряда и вышел в проход. Он бежал из театра, как будто тот был объят пламенем.

Глава пятая

О, как воздухоплаватели любят говорить, что наши звезды не верны! Они называют Природу лучшим художником, забывая, что Природа также украшает наши шезлонги птичьим пометом, а спины – волосатыми родинками. Созвездия Пелфии спроектировала группа известных живописцев и установили мастера-техники, а не нашлепала как попало по небу пьяная Природа. В самом деле, кто сказал, что это наши звезды ошибаются? Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»
Что за человек этот герцог? «Греза» рисовала его красноречивым, очаровательным и всеми любимым. Драматург, стоявший за «Сказкой о Сирене», казалось, был того же мнения. Но как мог Сенлин примирить героический идеал с образом жестокого человека, нарисованным Огьером? Хотя, стоило признать, Огьер не был образцом нравственности: он был вором, фальшивомонетчиком, мошенником, который без колебаний уговаривал отчаявшихся женщин раздеться для него. Возможно, художник и был настоящим злодеем. В конце концов, Сфинкс не утверждала, что Огьер – ее агент, а это вполне могло означать, что он подчинялся Марату.

Несмотря на все газеты, которые прочитал Сенлин, он все еще не имел понятия, действительно ли герцог любит Марию. Насколько ему было известно, герцог Вильгельм вполне мог оказаться совершенным мерзавцем. Он мог сердиться на Марию за ее любимые книги или цокать языком над ее дурачествами. Возможно, ему не нравилось, что она атакует пианино, как упрямый выдвижной ящик. Герцог, вероятно, из тех людей, которые не получают удовольствия от замысловатых стихов, не стоят перед картиной так долго, чтобы провалиться в нее. Вероятно, он из тех, кто… Сенлин осекся, поняв, что делает. Он обряжал герцога в лохмотья собственной неуверенности. Разве не он первым подвел Марию? Разве не он развлекался в Купальнях, когда должен был спешить? Разве не он был ей неверен?

Сенлин выбежал из входного туннеля театра, чувствуя нестерпимое желание снова увидеть улицы. Но обнаружил, что они стерты. За огнями навеса над входом белый город тонул в сером дожде.



Озадаченный муссоном в помещении, Сенлин протянул сложенную чашечкой ладонь, ловя воду, которая хлестала с навеса театра. Дождь был теплым, Сенлин поднес ладонь к носу и почувствовал запах антисептика. Из-за кварцевых кругов на мостовой некоторые лужи светились.

– Если хотите отравиться, я бы порекомендовал джин. Это занимает немного больше времени, но на вкус намного приятнее, – сказал кто-то пронзительным голосом.

Сенлин обернулся и увидел мужчину, который курил сигарету через мундштук из слоновой кости. Его длинные белые волосы были заплетены в косу так туго, что черты лица – и без того резкие – выделялись еще сильнее. Воротник из черных перьев придавал ему сходство со стервятником.

– Почему здесь пахнет, как в пабе? – Сенлин стряхнул воду с руки.

– Это все этанол. Город получает выпивку каждый месяц независимо от того, нужно ему это или нет. Впрочем, всегда нужно.

– Но почему?

– Ради борьбы с болезнями, конечно. И чтобы прибраться на улицах.

– Но куда все это девается…

– Вы что, издеваетесь надо мной? – «Стервятник» пристально посмотрел на него, прищурив глаза. Удивленный обвинением, Сенлин хотел ответить, но незнакомец уже тараторил дальше: – Думаете, я и так не получил достаточной взбучки? Я писал стихи! Оды на века, вот что я писал. Никто о них даже не вспоминает, о нет!

– Прошу прощения, но я не знаю, кто вы, – признался Сенлин.

– Антон Гавелл. – Когда Сенлин молча покачал головой, Гавелл дважды повторил свое имя, причем с растущим подозрением. – «Популярный путеводитель» – вы ведь слышали о нем, не так ли?

– Да, конечно. – Теперь настала очередь Сенлина прищуриться. – Так вы – автор?

Гавелл усмехнулся:

– О да, я бегал вверх и вниз по Башне десять раз. Обошел все переулки, заглянул за каждый угол и постучал в каждую дверь. Нет, конечно, я не автор! Никакого автора не было. Я был одним из сотен писателей, плохо оплачиваемых писателей. О, не смотрите на меня так! Я знаю, что говорят люди. Но вы забываете, что мы все были очень молоды и честолюбивы и, уверен, немного наивны. Однако не было никакого умысла, чтобы ввести в заблуждение читателей, по крайней мере с моей стороны. Я же не знал, что ошибки коллег и вольности, допущенные редакторами, которые удаляли или выдергивали каждое слово предостережения, каждое предупреждение, потому что они кому-то где-то не понравились; что всю эту коррупцию, обман и некомпетентность припишут мне! Господь свидетель, пятно на репутации нельзя удалить, если оно впиталось. – Гавелл затянулся через мундштук из слоновой кости, и его губы сжались в бледную розетку.

В последние месяцы Сенлин не раз мечтал вырвать страницы из «Популярного путеводителя» и скормить их писаке одну за другой. Теперь, стоя лицом к лицу с человеком, который приложил руку к тому, чтобы соблазнить его, позвать в это ужасное место, он чувствовал только жалость.

Сенлин смотрел на залитую дождем мостовую. Если не обращать внимания на едкий запах и мутную воду, картина была знакомой – мир сморщился с приходом бури.

– Вам тоже не понравилась пьеса? – спросил Гавелл.

– Нет, она не вызвала у меня сопереживания. – Сенлин глубоко вздохнул и проговорил на выдохе: – Все персонажи плоские, как пенни.

Писатель выдернул обгоревший окурок из мундштука и бросил его на мокрую мостовую.

– Мне даже жаль ту деревенскую девушку, которая вышла замуж за герцога. – Гавелл раскрыл черный зонтик – стервятник расправил крылья. – Кроме той разновидности аппетита, что касается обеденного стола, пелфийцы знают лишь две: одна связана с постелью, другая – со сценой. И зачастую одно не так уж далеко от другого.

И он исчез под проливным дождем.



Дождь сделал то, чего не смог добиться поздний час: разогнал толпу по домам. Водосточные трубы из позеленевшей меди выплевывали воду на пустые улицы. Стоки булькали и жадно глотали воздух, как утопающие. Звезды погасли, и созвездия, которыми Сенлин надеялся руководствоваться, возвращаясь в отель, стали невидимыми. Дождевая вода стекала по воротнику и скапливалась в ботинках. Ностальгия, пробудившаяся при виде ливня, быстро сменилась отвращением. Это не дождь. Сквозь этанол просачивались запахи масла, гнилых отбросов и мусора. Он прикрыл нос и рот носовым платком и наклонил голову, чтобы вода не попадала в глаза.

Он бросился в переулок и укрылся под балконом, решив, что лучше переждать бурю, чем испортить еще один сюртук. Но не успел он убежать от грязных струй, как услышал приглушенный спор, а затем звуки влажных ритмичных шлепков.

В середине переулка, освещенного туманным светом из окна театра бурлеска, три фигуры сцепились у стены.

Опасаясь стать свидетелем ужасного преступления, Сенлин прокрался через более густые тени, пока не оказался достаточно близко, чтобы незаметно наблюдать за происходящим.

Двое мужчин были одеты в промокшие смокинги. Под воротничками у них висели развязанные галстуки-бабочки. Тот, что покрупнее, носил очки в золотой оправе, но они не придавали лицу более умный вид. Другой джентльмен, с бородой, скрывавшей бесформенную челюсть, прижал к стене переулка хода, который был гораздо меньше ростом. Ход был темнокожим, щетина на его черепе выглядела редкой, как шерсть кабана. Белая краска стекала по лицу и заливала железный воротник. Ход прижимал что-то квадратное к впалой груди. Очкастый громила окунул кисть в горшок с белой краской и шлепнул ею по лицу хода. Он медленно водил кистью взад и вперед. Его бородатый спутник рассмеялся и помешал попыткам пленника освободиться.

– Кажется, я начинаю понимать, что к чему, Хамфри! – сказал хулиган с кистью. – Ровные мазки дают наилучший результат. Ровные мазки!

Ход, залитый дождем и краской, пытался перевести дух.

– Прошу прощения, – сказал Сенлин.

Двое мужчин обернулись, от неожиданности тупые ухмылки застыли на лицах.

– Чего надо? – спросил очкастый хулиган.

– Честной драки, – сказал Сенлин и ударил его кулаком между глаз.

От удара у мужчины сломались очки и нос. Он уронил горшок с краской, и тот разбился о мостовую; всплеск белого прочертил на груди Сенлина косую черту.

Бородатый товарищ поверженного отпустил хода и, порывшись в карманах, вытащил перочинный нож. Он выставил его, как фехтовальную рапиру, но его позиция en garde лишь обнажила колено. Сенлин пнул подставленный сустав, и мужчина упал, выронив оружие в растущую под ними белую лужу.

Двое хулиганов схватились друг за друга, пытаясь восстановить равновесие и самообладание. Забытый на мгновение, ход сполз по стене на пятки.

– По-твоему, это справедливо? – сказал тот, что повыше; голос его звучал невнятно из-за сломанного носа.

– Ну вас же двое, – сказал Сенлин.

– Тогда не жалуйся, что мы не будем действовать по очереди!

Ирен научила Сенлина распознавать признаки опытных драчунов – их облик, позу и взгляд, – но даже без ее вдумчивых советов он заподозрил бы, что эти хулиганы не видели настоящей рукопашной. Окровавленный замахнулся так, что подобие кулака оказалось на уровне уха. Его бородатый товарищ развел вялые руки так далеко от тела, словно уже сделал все необходимое для ударов и надеялся, что Сенлин окажет ему услугу, наткнувшись на них самостоятельно.

– Господа, мы промокаем, – сказал Сенлин. – Почему бы нам всем не пойти домой и не отжаться?

– Послушай, Хамфри! Смотри, как быстро тает его мужество! – прокричал тот, что повыше.

Они обошли противника, ступая по глубоким лужам, и встали по обе стороны от него. Сенлин вскинул руки, все еще умоляя о мире. Хулиганы размахивали кулаками и пинали молочно-белую воду. Казалось, каждый ждет, когда другой ударит первым.

Тот, что повыше, ухмыльнулся:

– Ну вот, Хамфри! Ну в…

Угол булыжника саданул его в висок. Мужчина рухнул на бок как подкошенный.

Все еще сжимая кирпич, белолицый ход повернулся к Сенлину.

– Эй, погоди… – начал Сенлин.

Не было времени пригнуться, прежде чем ход швырнул в него кирпич. Хотя от потрясения полет кирпича как будто замедлился, это ничуть не ускорило реакцию Сенлина. Он мог лишь смотреть, как приближается снаряд.

Камень перелетел через его плечо. Сенлин обернулся вовремя, чтобы увидеть, как Хамфри, чье лицо превратилось в кратер из крови и осколков костей, упал на спину с сильным всплеском.

Вода у ног Сенлина начала краснеть от крови.

Он уставился на хода и дрожащим от гнева голосом спросил:

– Зачем ты это сделал?!

Ход присел на корточки над человеком, которого ударил первым, и, обнаружив, что тот все еще дышит, прижал колено к его шее сбоку и сильно дернул. От звука ломающейся кости Сенлин вздрогнул.

Снова встав, ход заговорщически кивнул Сенлину.

– Приди, Король Ходов, – сказал он, круто повернулся и убежал.



Без особой надежды Сенлин опустился на колени, чтобы проверить, дышат ли упавшие, но признаков жизни не обнаружил. Из окон с диагональными сре́дниками лился свет, покрывая мрачную мизансцену ромбовидными бликами. В танцевальном зале оркестр доиграл неистовую мазурку, и танцоры разразились аплодисментами и радостными криками.

Сенлин все еще не привык к виду потрясенных лиц мертвых. Было время в его жизни, когда он не знал, что умиротворенное выражение часто бывает уловкой гробовщика. Возможно, его невежество являлось благом.

Он отвернулся, и взгляд упал на какой-то уголок, выступающий из воды. Он вытащил предмет из лужи: ход предпочел прижимать его к себе, а не использовать как средство защиты. Прямоугольная штуковина была завернута в промасленную ткань. По весу Сенлин догадался, что это, скорее всего, книга – возможно, испорченная.

Без убийцы, на которого можно было бы указать пальцем, казалось неразумным мешкать рядом с трупами. Он сунул завернутую книгу за пазуху и вышел из переулка, опустив голову и подняв воротник.

Глава шестая

На самом деле нет никакого смысла дразнить боскопа. Они нечувствительны к остроумию. С таким же успехом можно свистом подзывать скамеечку для ног или пытаться завести роман со шваброй. Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»
Из-за своей кафедры в вестибюле отеля мистер Алоизиус Сталл посылал коридорных, которые таскали багаж, разносили блюда, освежали цветы в вазах, стирали пятна, меняли постельное белье, откупоривали бутылки и исполняли все желания временных королей и королев «Бон Ройяла». Он был похож на дирижера, руководящего симфоническим оркестром во время сложного музыкального пассажа. Он взмахивал руками и приглаживал волосы, которые с каждой минутой как будто становились все более седыми. Он умудрялся казаться одновременно пылким и безупречно сдержанным.

Но когда мистер Сталл поднял взгляд и увидел боскопа, мистера Пинфилда, промокшего до нитки и забрызганного побелкой, консьерж вздрогнул, словно от внезапной зубной боли. Он с особым беспокойством отметил молочную лужицу, растекшуюся по шерстяному ковру.

Сталл рявкнул на двух коридорных, которые сразу же поняли срочность проблемы. Они запеленали гостя прямо в сюртуке в огромный и роскошный банный халат. Принесли полотенце, чтобы он на него встал, а еще одно, несмотря на неуверенные протесты постояльца, нацепили на голову, скрутив в тюрбан. Когда они закончили, ничего, кроме лица боскопа, не было видно.

– Ну вот! Разве так не лучше? – спросил мистер Сталл, выдержав и эту проверку самообладания.

– Да… нет, – ответил гость, вздернув подбородок. – Боюсь, я оказался вовлечен в чрезвычайное происшествие.

– А, понятно! – сказал Сталл так, словно это стало для него откровением. – Может быть, мне вызвать врача или портного?

Боскоп отмахнулся от коридорного, который начал вытирать ему лицо полотенцем для рук.

– Учитывая обстоятельства, я думаю, лучше обратиться в полицию.

– О боже мой! Конечно, я сейчас же пошлю за ними. И о каком преступлении следует сообщить?

Гость начал отвечать, запнулся, попробовал еще раз и, изо всех сил стараясь убрать тюрбан с глаз, решил избавить всех от неуклюжей третьей попытки.

– Пожалуйста, просто скажите, что это срочно. Я буду ждать в своем номере.

Коридорные, которые принесли халат и полотенца, вернулись с тележкой для багажа, застеленной еще большим количеством полотенец.

– Я могу идти пешком, – настаивал гость.

– Ах, но подумайте, как величественно вы будете выглядеть, проезжая по коридорам и в лифте на таком сверкающем коне. Как царственно! Как загадочно! И так будет намного лучше для ковров.

С сокрушенным вздохом боскоп забрался в тележку и схватился за медную перекладину возле уха, как будто ехал в трамвае.

Когда коридорные покатили мистера Пинфилда к грузовому лифту, мистер Сталл крикнул им вслед:

– Превосходно! Сквозь наши ряды проезжает султан! Счастливого пути, сэр! Приятных снов!



Как только Сенлина доставили в номер, он сбросил сюртук и промокшую одежду и принял горячую ванну. Искушения полежать в ней подольше не возникло. Мало того что вода быстро стала грязной, так ему еще и до тошноты надоело быть мокрым. Кроме того, он хотел взглянуть на предмет, который оставил после себя ход, до появления стражей закона. Он помылся так быстро, как только мог, и вышел, пока вода еще источала пар.

Он надел свежий халат – какая роскошь быть сухим! – и вскрыл пакет хода. Развернутый лоскут промасленной ткани почти скрыл его большую кровать. Он не ошибся, предположив, что внутри книга. Красивый том в кожаном переплете был холодным и немного липким, но страницы не покоробились от сырости. Тот, кто его завернул, проделал отличную работу. Сенлин прочел название вслух: «Трилобиты и другие древние членистоногие». Это было всеобъемлющее исследование окаменелых моллюсков, именно та книга, которая пролежала бы в библиотеке несколько десятилетий, прежде чем кто-либо потребовал бы ее. Впрочем, содержание едва ли имело значение. Известно, что ходы делают с книгами. Он открыл ее с конца, ожидая увидеть слова, вымаранные чернилами. К его удивлению, текст оказался чистым и нетронутым.

Сенлин устыдился. Он не должен был предполагать, что все до единого ходы стали мистиками Люка Марата. Возможно, тот ход, который вышиб мозги уличным хулиганам, был палеонтологом, или океанографом, или… Но ведь он выкрикнул фразу «Приди, Король Ходов» – Марат вполне мог бы велеть последователям так называть себя. И все же…