Чигозие Обиома
Апостол истины или Пророк истины?
– Что? Хочешь вот так пустить деньги на ветер? – сказала женщина.
В поиске учителя
Он сказал, да. Встал и потянулся к своей одежде.
– Я нет понимай, посмотри, твой петушок еще мала-мала стоять.
Интерес к опыту и судьбам мистиков в любые времена не был случайным. Потому что мистик — это человек, деяния которого напоминают нам о нашей свободе. Он знает нечто такое, о чем мы догадываемся смутно, отчасти или вовсе догадываться не смеем. А если и смеем, то не знаем, что с этим делать. Мистик знает. И поэтому нам чертовски интересно, что же там у него из всего этого получилось.
– Бико, ка’м лаа[10], – сказал он.
Чтобы приблизить себя к его знанию, мы интересуемся, изучаем, пытаемся понять. Напрасно. Мистика нельзя понять. Можно лишь войти в его знание. А там уж решать: уйти или остаться. Можно присесть рядом, разделить существование. Пережить. Но понять — невозможно.
– Твоя английский нет говорить? Пиджин тогда говорить, мой игбо понимать нет, – сказала женщина.
– Хорошо, я говорю, что хочу уйти.
Ма Прем Шуньо в своей книге «Алмазные дни с Ошо» вспоминала, как Мастер рассказал однажды такую притчу.
– Твой вдруг хотеть перестать. Мой такой раньше нет видать. Но мой не хотеть ты деньга потерял за так.
Женщина встала с кровати и включила свет. Он отошел назад при виде всего великолепия ее женственности.
– Бояться нет, бояться нет, расслабь.
Он стоял не двигаясь. Его руки словно приготовились к защите, когда женщина взяла его одежду и вернула на стул. Она опустилась на колени, взяла его член одной рукой, другой сжала его ягодицы. Он поежился и задрожал от охватившего его ощущения. Женщина рассмеялась.
«Дровосек ходил в лес каждый день. Иногда он возвращался голодным, потому что шел дождь, иногда было слишком жарко, иногда слишком холодно. В лесу жил мистик. Он видел, что дровосек стареет, начинает болеть и возвращается голодным. И он сказал: „Послушай, а почему бы тебе не зайти подальше в лес?“ Дровосек ответил: „Ну, и что ждет меня там, дальше? Больше деревьев? Стоит ли без необходимости тащить дрова несколько миль?“ Мистик сказал: „Нет. Если ты зайдешь немного дальше, ты обнаружишь медный рудник… Тебе не придется каждый день рубить дрова“. Человек подумал: почему бы и в самом деле не попробовать? Он зашел дальше и нашел рудник. Он был так счастлив. Он возвратился и упал в ноги мистику. „Тебе нужно зайти еще дальше в лес“. — „Но зачем? Теперь мне хватит еды на семь дней“. Мистик сказал: „И все же… Ты иди. Ты, конечно, потеряешь медный рудник, но там есть рудник серебряный. И того, что ты принесешь, хватит на три месяца“.
Дровосек пошел дальше и нашел серебряный рудник. Он пришел, танцуя от радости, и сказал: „Как мне отблагодарить тебя? Моя благодарность безгранична“. Мистик сказал: „Чуть дальше есть золотой рудник“. Дровосек заколебался. Ведь он был очень бедный человек, а теперь, имея серебряный рудник… да он никогда и не мечтал об этом. Но раз мистик говорит, кто знает? Может быть, и в данном случае он прав… И дровосек нашел золотой рудник… Но мистик сказал: „Я становлюсь стар, может быть, меня не будет здесь, когда ты придешь в следующий раз. Я покину этот мир… Не останавливайся на золотом руднике. Чуть-чуть подальше…“ Но дровосек возразил с жаром: „Зачем? Ты показываешь мне что-то одно, и в тот самый момент, когда я получаю это, ты велишь мне бросить найденное и идти вперед!“ Мистик сказал в ответ: „Но совсем недалеко есть алмазный рудник…“ Дровосек шел целый день и нашел в конце концов алмазные копи. Он набрал множество бриллиантов и сказал: „Этого мне хватит на всю жизнь“. Но мистик заметил: „Может быть, мы и не встретимся больше, так вот тебе мои последние слова: теперь тебе хватит богатства на всю жизнь. Ступай вовнутрь! Забудь лес, медный рудник, серебряный рудник, золотой рудник, алмазный рудник. Теперь я открою тебе последнюю тайну — единственное сокровище находится внутри тебя. Все твои внешние нужды удовлетворены. Садись рядом так же, как сижу я“. Дровосек заметил: „Меня давно уж удивляло… Вот ты знаешь про все те рудники и продолжаешь сидеть здесь? Почему ты не соберешь алмазы, которые лежат там? Ведь только ты знаешь про них. Почему ты продолжаешь сидеть здесь, под деревом?“ И мистик ответил: „Когда я нашел алмазы, мой мастер сказал мне: теперь садись под деревом и ступай вовнутрь“».
– Твой сколько лет?
– Тридцать, мммм, тридцать.
– Мой правда просить, твой сколько лет?
Кто из нас может всерьез похвастаться, что всегда присутствует в пределах своего внутреннего дома? Нас там почти никогда не бывает. Мы или на задворках — в сарае хлам прошлого разгребаем, либо уже поскакали в местный лабаз: «А чего новенького?» Будущее, стало быть, обеспечиваем. Мы вечно носимся от прошлого к будущему и обратно, и нас никогда нет дома. Мы туда приходим только спать. Сны, разумеется, забываем. При жизни собственной присутствовать как-то тоже забываем: некогда. Мы по большей части в думах о прошлом или в мечтах о будущем. И только изредка мы посещаем настоящее — самих себя, свой внутренний дом.
Она сжала кончик его пениса. Он открыл рот, собираясь заговорить, но она сомкнула губы на его члене и заглотила его до половины. Мой хозяин с лихорадочной торопливостью пробормотал слова двадцать четыре. Он попытался вырваться, но женщина обхватила его за талию другой рукой и не отпустила. Она принялась с истовым усердием, причмокивая, обсасывать его член, а он вскрикивал, скрежетал зубами, произносил бессмысленные слова. Он видел радужный свет, приправленный темнотой, и ощущал холод внутри. Возбуждение продолжало нарастать, и вот он испустил крик: «Мой сейчас кончать, сейчас кончать!» Женщина отвернулась, и струя семени прошла рядом с ее лицом. Он упал на стул, боясь потерять сознание.
Мистик — это тот, кто всегда дома. Внутри своего существа. В самой его глубине. Оттуда он смотрит на мир, оттуда говорит с нами. В его текучем мире переживаний нет времени и холодного рассудка, нет честолюбивых помыслов и чувства соперничества. Условности не работают. Рамки отметаются. Мир мистика нельзя понять, потому что его нечем измерить. И поэтому растерявшиеся современники при жизни считают этих людей эксцентричными или сумасшедшими, а после их смерти дают им невинное звание философов. Особо пугливые предпочитают безопасности ради примирить «неудобных» мистиков с действительностью, превращая их в легенды или задвигая на пьедесталы. Так вернее. Во всяком случае, воспринимать легенду намного проще и приятнее, чем иметь дело с реальным живым человеком из плоти и крови, к тому же позволяющим себе роскошь не принимать всерьез бессмысленность нашей повседневной жизни.
Он покинул бордель потрясенный и обессиленный, неся на себе груз пережитого, словно мешок с зерном. А через четыре дня он встретил ту женщину на мосту.
В мистиках нас привлекает их незаурядность. Она же и отпугивает. Они неизбежно несут в себе тот бунт, на который мало кто из нас решается. И даже самые благонамеренные последователи избегают открытого протеста, предпочитая ограничиваться соблюдением «дозволенной» символики.
Эзеува, тем вечером он уехал с моста, не зная толком, что сделал, понимая лишь, что нечто из ряда вон выходящее. Он ехал домой с чувством выполненного долга, он такого давно уже не испытывал. Он в тиши выгрузил новых птиц, шестерых вместо восьми, отнес клетки во двор, освещая дорогу фонариком из своего телефона. Потом распаковал силосный мешок с пшенной крупой и все другое, что купил в Энугу. Когда он закончил со всеми делами, его вдруг осенило. «Чукву!» – сказал он и поспешил в гостиную. Взял аккумуляторный светильник, щелкнул выключателем сбоку, и три флуоресцентные лампы загорелись слабым белым светом. Вывернул выключатель посильнее, но свет не стал ярче. Он подался вперед и принялся разглядывать их, увидел, что одна лампа выгорела, ее верхушка покрылась пятном сажи. Тем не менее он бросился со светильником во двор и, когда увидел в полусвете клетку, снова вскрикнул: «Чукву! О Чукву!» Он обнаружил, что одной из птиц, которых он выбросил за перила моста, был петушок, белый, как хлопок.
В 1999 году ставшее на тот момент моей природой одиночество и безуспешные поиски истинного учителя привели меня в немецкий Центр медитаций Ошо-Маниша.
Акатака, это распространенное явление среди людей – пытаться изменить ход вещей. Но такая попытка всегда, всегда терпит неудачу. Я видел это много раз. Как и другие люди его племени, мой хозяин выбежал из дома и бросился к фургону, на котором уже устроился черный кот, поглядывая вокруг, как сторож. Он шикнул на кота, согнал его с фургона. Тот громко взвыл и припустил в ближние кусты. Мой хозяин сел за руль и поехал назад в ночь. Машин на дороге было мало, и только раз фура, пытавшаяся заехать на бензоколонку, помешала ему. Когда он доехал до моста, женщина, которую он видел совсем недавно, исчезла. Ее машина тоже. Он решил, что она не бросилась в реку, потому что если бы бросилась, то машина бы осталась. Но в данный момент его заботила не женщина. Он побежал вниз к берегу, ночные звуки наполняли его уши, фонарик поглощал темноту, как удав. Рой насекомых облепил его лицо, когда он приблизился к воде. Он бешено замахал руками, чтобы отогнать их. Луч его фонарика следовал за движениями его руки и несколько раз прошелся прямым стержнем по воде, а потом мелькал вдоль берега на несколько метров в обе стороны. Его взгляд провожал полоску света у кромки воды, но видел вокруг только пустоту, тряпье и грязь. Он прошел прямо под мост, повернулся, услышав звук, его сердце забилось чаще. Он подошел ближе, и луч его фонарика высветил корзину. Волокна из рафии[11] расплелись в длинные крученые полоски. Он бросился к корзинке: может быть, одна из птиц забралась внутрь, чтобы спастись от воды.
Наблюдаю за «немецкими коммунарами»: они трудятся, приветливы. Все, как один, подражают Ошо и в своем стремлении походить на него до смешного от него отдаляются. Как-то очень скоро стало ясно, что добрая часть людей, «искренне любящих» Ошо, даже и не подозревают, что на самом деле Ошо для них враг, поскольку они по-прежнему всеми силами цепляются за ту жизнь, которую он способен разрушить даже после своей смерти. Удивительно, но факт: совершенно неосознанно они искали на него компромат. Он должен был стать похожим на них! Они «подгоняли» Ошо под свое понимание о нем, делая его удобным и безопасным.
В корзинке ничего не обнаружилось, и он направил свет на воду под мостом и дальше, насколько доставал лучик вниз по течению, но никаких следов ни одной птицы так и не увидел. Он вспомнил тот момент, когда бросал их, как они принялись бить крыльями, как они в мучительном отчаянии пытались зацепиться за перила моста и как им это, вероятно, не удалось. Он, начав заниматься птицеводством, рано узнал, что домашняя птица – слабейшее из всех животных на свете. У них почти нет способности постоять за себя или защищаться от опасностей, и больших, и малых. Поначалу он из-за гусенка любил всех птиц, но, после того как увидел жестокий налет ястреба на курочку, стал любить только слабую домашнюю птицу.
С грустью я замечала, что в этом лубочном Ошо сам Мастер отсутствует, что Ошо-движению без самого Ошо присущи неизбежные превращения, постигшие ранее христианство, буддизм, магометанство. Я искала Ошо и не находила его.
Прочесав густую шкуру ночи, как вычесывают вшей с густой шкуры животных, мой хозяин в ярости вернулся домой. Собственные действия казались ему теперь более похожими на нечто, содеянное его рукой в разладе с разумом. И больше всего именно это доставляло ему боль. Неожиданная тьма часто опускается на сердце человека, который обнаруживает, что он нечаянно причинил кому-то зло. Обнаружив причиненное им зло, душа человека коленопреклоняется, признавая полное свое поражение, предается на милость алуси[12] раскаяния и позора и таким образом ранит себя. А раненый человек ищет исцеления через воздаяние. Если он испачкал чью-то одежду, он может принести пострадавшему новую и сказать: вот, брат мой, возьми эту новую одежду взамен той, что я погубил. Но если он совершил нечто такое, что не поддается исправлению, или сломал нечто, что невозможно починить, то он может только одно: предаться утешительному очарованию раскаяния. Это нечто мистическое!
Я до того доискалась «истины» в пределах немецкоговорящей «Ошо-Маниши», что была «призвана» пред ясные очи Махамудры, «мастерицы» немецкой коммуны. Пожилая дама с просветленными грубовато-немецкими чертами лица, в сари, уроженка Гамбурга. Она говорила и говорила. «Маниша — моя жизнь. Здесь я могу выразить себя… я живу коммуной». Смутило, что за полчаса беседы не прозвучало ни одного слова об Ошо. Она говорила, пристально поглядывая на меня. Возможно, моя удрученность чувствовалась. Я отчужденно молчала и вспоминала фотографии Ошо. Улыбку, которую очень сложно описать, но о которой точно можно сказать, что это — настоящая улыбка. То, как улыбались мне сейчас, настоящим назвать было трудно. Фрау Махамудра говорила, а я упрямо повторяла слова «Алмазных дней с Ошо», превращая их в свою собственную медитацию:
Эзеува, когда мой хозяин искал ответ на что-то, что было выше его понимания, я нередко отваживался подсказывать ему. И вот, прежде чем он уснул, я внушил ему, что он утром должен вернуться на реку, может быть, ему все же удастся найти птицу. Но он не послушался моего совета. Он решил, что эта мысль родилась в его мозгу, потому что у человека нет способа отличить, что было вложено ему в голову духом – пусть даже его собственными чи, – а что предложено голосом его собственной головы.
«Голос внутри меня кричит: „Я здесь, я здесь“, но я поражена немотой. А потом — глаза. Когда Мастер смотрит в глаза ученика… он видит всю историю, все — прошлое, настоящее, будущее… Иногда такой взгляд может не оставить никаких следов в памяти — просто экстатическое чувство, стремительное течение радостной энергии, как будто прорвалась плотина».
Я в тот день настойчиво осенял его этой мыслью еще несколько раз, но голос его головы каждый раз возражал, убеждал, что слишком поздно, что птица наверняка утонула. На что я отвечал, что он не может быть в этом уверен. И тогда голос его головы говорил: Петушка нет, я тут уже ничего не могу поделать. И потому, когда настал вечер и я понял, что он никуда не поедет, я сделал то, Осебурува, против чего ты остерегал духов-хранителей, говорил, что прибегать к этому можно лишь в крайних случаях. Я вышел из тела моего хозяина, когда он еще не спал. Я сделал это, потому что знал: моя, духа-хранителя, задача быть не только проводником, но еще помощником и свидетелем вещей, которые могут лежать за пределами его понимания. Это потому, что я вижу себя его представителем в царстве духов. Я нахожусь в моем хозяине и вижу каждый взмах его рук, каждый шаг его ног, каждое движение его тела. Для меня тело моего хозяина – экран, на который проецируется его жизнь во всей полноте. Потому что, пока я внутри хозяина, я – всего лишь пустой сосуд, наполненный жизнью человека, воплощенного в этой жизни. Таким образом, я наблюдаю за его жизнью с места свидетеля, и его жизнь становится моими свидетельскими показаниями. И в то же время чи, пока находится в теле хозяина, ограничен в своих возможностях. Пребывая там, почти невозможно видеть или слышать то, что находится или говорится в царстве сверхъестественного. Но когда ты выходишь из хозяина, то тебе становится известно то, что недоступно царству людей.
Ошо ушел четырнадцать лет назад. По словам его личного врача, он приготовился покинуть тело, служившее ему в течение пятидесяти девяти лет, «так спокойно, словно собирал чемоданы перед поездкой за город на выходные». Человеку, живущему в вечности, торопиться некуда…
Выйдя из моего хозяина, я сразу же услышал великий шум в мире духов, оглушающую симфонию, которая могла бы испугать даже храбрейшего из людей. Раздавалось множество голосов – крики, вопли, оклики, шумы, звуки всякого рода. Это поразительно: хотя стена между миром людей и миром духов имеет толщину древесного листа, ни до кого отсюда не доносится ни звука, хотя бы в виде шелеста, пока он не покинет тело своего хозяина. Этот шум подавляет новосотворенных чи, оказавшихся на земле впервые, они пугаются настолько, что могут сбежать назад – в тишину крепости своего хозяина. Это случилось со мной во время моего первого пребывания на земле, а еще и со многими духами-хранителями, которых я встречал в пещерах отдохновения Огбунике, Нгодо, Эзи-офи и даже в пирамидальных холмах Абаджи. Особенно это невыносимо в ночное время – время духов.
Вспомнилось, что Ошо часто спрашивали, почему он не напишет автобиографию или не расскажет о себе человеку, который смог бы создать биографический очерк его жизни. Но он только отмахивался и говорил, что важны вечные истины, а не сомнительные газетные вырезки, которые принято называть историей, что его биографию легко восстановить по уже существующим книгам, по сотням томов опубликованных бесед… Общаясь с фрау Махамудрой, я лишний раз убедилась, что нынешние биографические вырезки со ссылками на Ошо — это вторичное сожжение-похороны, дурно сработанная фальсификация. Нас снабжают суррогатом Ошо, и общение происходит не с Мистиком, а с газетчиками и журналистами, изрядно «постаравшимися» над «историей» Ошо. А это уже, извините, «от лукавого».
Каждый раз, покидая хозяина, когда он пребывает в бессознательном состоянии, я как могу укорачиваю свои визиты в мир духов – опасаюсь, как бы за время моего отсутствия ничего не случилось и он не сделал бы ничего такого, о чем я не мог бы свидетельствовать. Но если ты имеешь бесплотную форму, путь куда бы то ни было вовсе не похож на путь, которым идет тот, кто рождается из человеческого сосуда, и потому мне приходилось медленно пробираться по переполненному залу Бенмуо, где духи самых разных видов извиваются, как невидимые черви в банке. Моя поспешность принесла свои плоды, и я добрался до реки за время, необходимое для семи морганий, но там я ничего не увидел. Я вернулся на следующий день, а во время третьего посещения увидел коричневого петушка, которого он сбросил с моста. Петушок весь вспучился и теперь лежал на поверхности реки, выставив вверх ноги, окоченевший и мертвый. Вода добавила едва ощутимый оттенок серого в его оперение, а перьев на животе не осталось, как если бы их пожрало что-то в воде. Его шея словно удлинилась, морщины стали глубже, а тело распухло. На одном из его крыльев, распластавшемся по поверхности воды, сидела хищная птица, разглядывая утопленника. Белого, как хлопок, петушка я нигде не увидел.
Прощай, Ошо-центр без Ошо. Ухожу с осадком на душе, с убежденностью, что невозможно «истине научиться от других» (Ошо), с твердой уверенностью, что обязательно напишу книгу о будде-хулигане…
Эбубедике, за много циклов моего существования я пришел к пониманию того, что все случающееся с человеком уже происходило давным-давно в некоем подземном царстве и у всего во вселенной есть прецеденты. Мир вращается на бесшумном колесе древнего терпения, у которого ждет, оживляясь этим ожиданием, все сущее. Неудача, постигшая человека, давно, не подгоняя время, ожидала его – посреди какой-нибудь дороги, на шоссе или на каком-нибудь поле боя. И обманута и введена в тупое недоумение может быть только та персона, которая доходит до этого места и останавливается пораженная, вместе с теми, кто ей сочувствует, даже вместе с его чи. Но на самом деле этот человек умер давным-давно, реальность его смерти была едва прикрыта шелковой вуалью времени, которая теперь разошлась, и истина стала очевидна. Я видел это много раз.
Пока мой хозяин спал той ночью, я вышел из него, как часто делал это и прежде, чтобы охранять его, потому что обитатели Бенмуо часто становятся более активными на земле по ночам, пока человечество спит. И из этого положения я осенил его подсознание образом курицы и хищной птицы, потому что сфера сна открывает возможность самым легким способом сообщить о таком таинственном событии своему хозяину, через это хрупкое царство, в которое чи всегда должен заходить с великой осторожностью и опаской, потому что оно есть открытый театр, доступный для любого духа. Чтобы войти в мир сна хозяина, сначала чи должно извергнуть себя из него. Это также препятствует чужим духам идентифицировать данное чи как чи, парящее в необитаемом пространстве.
Собирая материалы к данной книге, я лишний раз осознала, что после смерти, без ноши измученного тела, Ошо едва ли не более влиятелен, чем при жизни, что его история не закончилась, что паломничество Ошо бесконечно и что даже после смерти он вполне способен говорить с нами.
Когда я осенил его этими образами, он дернулся во сне, поднял руку, сжал ее в слабый кулак. Я облегченно вздохнул, зная: теперь ему известно о том, что случилось с его белым петушком.
Нет четкого ответа на вопрос: «Кто такой этот самый Ошо?» Все, что я напишу о нем, — лишь часть нашего пути к самим себе. В конце концов, сказал же Ошо, что мы поймем, кто он, лишь осознав, кто мы на самом деле…
Эта книга — о жизненном пути Мистика и о том мощном отклике, которым сущее отозвалось на его присутствие. О нас — ищущих и страдающих из-за отсутствия целостности, еще не достигших своей вершины и часто не имеющих представления о том, что делать с собственной жизнью.
Гаганаогву, скорбь из-за утопления птиц заглушила в нем все мысли о женщине на мосту. Но постепенно, по мере того как скорбь стихала, на границах его разума стали возникать мысли о ней, а потом они начали постепенно накапливаться. Он все больше думал о ней, о том, какой он ее видел. Из того ночного видения он сумел собрать о ней только то, что она женщина среднего роста, вовсе не такая полнотелая, как мисс Джей, проститутка. На ней были легкая блузочка и юбка. И еще он запомнил, что она приехала на «Тойота Камри», похожей на машину его дядюшки. Часто мысли моего хозяина перескакивали, как кузнечик, с ее внешности на его пытливые предположения о том, что она стала делать, когда он оставил мост. Он винил себя за то, что оставил мост в такой спешке.
В следующие дни он аккуратно ухаживал за своей птицей и садом, занятый мыслями об этой женщине. А когда ездил по городу, его глаза искали синюю машину. Прошли недели, и он снова начал томиться по той проститутке. Желание крепло, как гроза, и заливало выжженный ландшафт его души. Как-то вечером оно привело его в бордель, но мисс Джей была занята. Его обступили другие женщины, и одна из них утащила его к себе в комнату. У этой женщины были тонкая талия и шрам на животе. С ней он чувствовал себя легко и уверенно, словно в месте его прошлой сексуальной встречи его опасения и наивность были повержены и измельчены в прах. Он отдался ей без малейших колебаний, и хотя я часто избегаю смотреть за моим хозяином, когда он занимается сексом, из-за пугающей похожести этого действа на смерть, но тогда я наблюдал, потому что по-настоящему то был его первый раз. Когда он закончил, она похлопала его по спине и сказала, что он был хорош.
На вершине горы стоит Гоги с бумерангом в руках. К нему подходит Кацо:
— Гоги, что это у тэбэ такое?
— Нэ знаю.
— Гоги, а на что оно тэбэ — то, что ты «нэ знаю»?
— Нэ знаю!
— Гоги, да выкинь ты это — то, что ты «из знаю».
— На, выкинь!..
Но, несмотря на этот опыт, его по-прежнему влекло к мисс Джей, к ее телу, к знакомому звуку ее дыхания. Его удивило, что, хотя он и проделал нечто более искушенное с другой женщиной, в руках мисс Джей он получил больше удовольствия. Он вернулся в бордель три дня спустя и отказался от услуг той женщины, хотя она радостно подбежала к нему. На этот раз мисс Джей была свободна. Она посмотрела на него, вроде бы узнала и молча принялась раздевать. Прежде чем они начали, она ответила на телефонный звонок и сказала звонившему, чтобы пришел через два часа, а когда мужской голос вроде бы отверг такое предложение, она остановилась на полутора часах.
Примерно так… И «выкинуть» нельзя, и что делать, не вполне понятно…
Они уже начали, когда она заговорила о прошлом разе и рассмеялась.
– Твой сейчас глаз не закрыл, как в тот раз, когда моя тебе отсосать, да?
Кстати, ни одна беседа Мастера с учениками не обходилась без анекдотов. Если заглянуть в книгу Ошо «Манифест Дзен» (Москва, 1997), то обилию откровенно смешных историй и анекдотов, сопровождающих весьма медитативное обучение, можно при желании удивиться. Ошо не любил тяжеловесных истин. Он был очень прост и абсолютно тотален. Во всем, что касалось жизни и ее проявлений, для Ошо не было различий в путях, ведущих к пробуждению, «за пределы нашей собственной тюрьмы». Он обещал, что будет терроризировать наше невежество и будить нас всеми возможными способами, и делал это мастерски просто.
Он занимался с нею любовью со рвением, которое лихорадило его душу, он весь отдался этому действу. Но когда он в изнеможении рухнул рядом с ней, она оттолкнула его руку и поднялась.
При этом под невежеством следует понимать не отсутствие джентльменского набора интеллектуальных посылов, а наше абсолютное безразличие к себе самим. Мы по большей части не имеем о себе и своей истинной природе ни малейшего представления. Ошо же утверждал, что в каждом человеке присутствует природа будды, что истину нельзя понять, но можно лишь пережить, что она всегда с нами, в самом центре нашего существа. Чтобы туда прийти, нужно захотеть проснуться. А чтобы захотеть проснуться, нужно согласиться с тем, что ты спишь. Отсюда и беспрестанные ошовские «побудки» в попытках отбросить нас за пределы столь любимого нами невежества. Это очень по-ошовски: что происходит, когда «ничего не происходит»? По идее, должны бы «происходить» мы сами. Но кто из нас имеет мужество так жить?..
– Мисс Джей, – позвал он чуть не со слезами.
– Да, что там? – сказала женщина. Она начала надевать бюстгальтер.
Конечно, его жизнь и учение отличались парадоксальностью, бунтарством и протестом. Конечно, он решительно и ощутимо терроризирует наше невежество, охватывая в шестистах книгах почти все аспекты развития человеческого сознания: от Чжуан-цзы до Зигмунда Фрейда, от Гаутамы Будды до Георгия Гурджиева, от Иисуса Христа до Рабиндраната Тагора… Он терроризирует наше невежество, комментируя Упанишады, Библию, Коран, суфизм, буддизм, джайнизм, дзен-буддизм, даосизм, йогу, тантру. Он будит нас всеми возможными способами, выделяя самое главное, основываясь на опыте собственного переживания истины. Будит, а мы так не любим просыпаться… Как любил шутить Мастер, пока мы спим, сны очень реальны. И хотя Ошо был очень ясен и прост, мы не всегда можем понять то, что он говорил. Он точно знал, что и откуда происходит, но пока мы спим, нет возможности услышать…
– Я тебя люблю.
Эгбуну, женщина замерла, хлопнула в ладоши и рассмеялась. Она включила свет и вернулась в постель, взяла его лицо руками, подражая рассчитанной серьезности, с какой он произнес эти слова, и рассмеялась еще громче.
Собирая материалы для книги, я заглянула в интернетовские сайты об Ошо. Самого Ошо я в них не обнаружила, однако «гонения на Ошо» там представлены в полном объеме… Самое безобидное, что нашлось, — «духовно неправильный мистик», «будда-хулиган», «духовный террорист» и «секс-гуру». Очевидно, что людей, живущих по принципу «как бы чего не вышло», степень свободы Ошо и его идей обескураживает, пугает и заставляет «вверять» свою судьбу «букве закона». Дело понятное: не всякому по зубам ошовская свобода. Как существа социальные, мы ее по определению боимся и ответственности за нее всячески избегаем. Но вот такого разворота в марше, как в следующих документах, я, признаться, никак не ожидала.
– Ай, бой, ты плохо понимать, что сам говорить. – Она снова хлопнула в ладоши. – Ты тут говорить, ты моя любить. Ты мой жопа увидать, и конец торчком. И ты мне теперь говорить, ты моя любить. Ты лучше мамочка твой скажи, ты ее любить.
В не так давно появившемся «Справочнике по культам» «культ Ошо (Раджниша)» классифицирован как деструктивная религиозная организация (тоталитарная секта, деструктивный культ) в следующих документах:
— в Вербальной ноте посольства Федеративной Республики Германии от 22 ноября 1995 года;
— в аналитическом вестнике Государственной Думы Российской Федерации «О национальной угрозе России со стороны деструктивных религиозных организаций»;
Она щелкнула пальцами и снова разразилась веселым смехом. И немало дней потом ее смех эхом отдавался во многих пустотах его существа, словно над ним смеялся весь мир, над маленьким одиноким человеком, чей единственный грех состоял в том, что он был маленьким одиноким человеком, который отчаянно искал человеческого общества. И вот тогда он впервые и ощутил дурманящее воздействие романтической любви – чувства, отличающегося от того, что он испытывал к своим птицам и к своей семье. Это было мучительное чувство, потому что ревность – это дух, который стоит на границе между любовью и безумием. Он хотел, чтобы она принадлежала ему, а все другие мужчины, которые занимались с ней сексом после него, вызывали его возмущение. Но он не знал, что ничто по-настоящему никому не принадлежит. Нагим он родился, нагим он и вернется. Человек может владеть чем-то, пока оно с ним. Как только оно покидает его, он может его потерять. Он тогда не знал, что человек может отказаться от всего, что у него есть, ради женщины, которую любит, а когда он вернется, она может не захотеть его больше. Я видел это много раз.
— в инициативном письме — депутатском запросе депутата Государственной Думы Российской Федерации Н. В. Кривельской министру внутренних дел Российской Федерации генералу армии А. С. Куликову (январь 1997 года);
И потому, сломанный тем, о чем он еще не знал, он ушел оттуда в решимости никогда не возвращаться.
— в информационном материале Министерства здравоохранения и медицинской промышленности Российской Федерации «К докладу о социально-медицинских последствиях воздействия некоторых религиозных организаций на здоровье личности, семьи, общества и мерах обеспечения помощи пострадавшим» (1996);
— в книге А. И. Хвыли-Олинтера «Опасные тоталитарные формы религиозных сект» (1996).
3. Пробуждение
Иджанго-иджанго, за время моих многочисленных пребываний на земле я слышал почтенных отцов, говоривших в своем калейдоскопическом глубокомыслии: независимо от силы скорби, ничто не может заставить человека плакать кровавыми слезами. Сколько бы ни плакал человек, из его глаз всегда текут только обычные слезы. Человек может оставаться в состоянии скорби длительное время, но в конечном счете он вырастет из своей скорби. Со временем разум человека приобретет сильные конечности, они разрушат стену, и он будет спасен. Потому что, как бы ни была темна ночь, она скоро пройдет, и Каману, бог солнца, воздвигнет на следующий день свою грандиозную эмблему. Я видел это много раз.
Звучит солидно и угрожающе. Сразу чувствуется рука идеологических «профессионалов»: все в лучших традициях средневекового мракобесия… Что тут скажешь? Охота на ведьм даже в наши дни — дело для политиков привычное и весьма популярное. Со всеми сопутствующими явлениями: от откровенной глупости и пошлости до безбрежного невежества в вопросах духовных практик. Читаю и думаю: это серьезно? Оказывается, серьезно. Судите сами. По оценкам вышеупомянутого «Справочника», «культ Ошо» является одним из наиболее «разрушительных для сознания адептов. Техника внутреннего роста в культе кроется в том, что духовный рост адепта ставится в прямую зависимость от приближения и привязанности к личности гуру». О, эти наши «культы личности» и «служебный рост в зависимости от приближения к начальству»! Очевидно, что деятельности Ошо навязана та единственно известная модель, которой данные «исследователи» прослужили верой и правдой всю жизнь и которая известна любому школьнику. Все это очень знакомо и чрезвычайно скучно.
К четвертому месяцу после встречи с женщиной на мосту мой хозяин почти перестал скорбеть. В счастливого человека он все равно не превратился, потому что даже в самые светлые дни его лицо оставалось темным не только цветом кожи. Он снова был жив и готов к тому, чтобы стать счастливым. Он стал встречаться со своим другом Элочукву, который начал регулярно приезжать к нему и убедил его вступить в ДВСГБ[13], группу, которая старой метлой сметала молодых игбо в кучу пыли. Всегда стройный Элочукву, который был его другом и наперсником в средней школе, стал дюжим, у него наросли бицепсы, и он не уставал их демонстрировать, надевая майки или рубашки без рукавов. «Нигерия проиграла», – говорил он моему хозяину на языке Белого Человека, а потом переходил на язык отцов, которым обычно разговаривал с моим хозяином: «Ихе эме би го. Аний чоро нзопута!»[14] По настоянию Элочукву мой хозяин присоединился к нему. По вечерам они встречались в большой мастерской автодилера, приходили в черных беретах и красных рубашках, окруженные флагами с изображением наполовину закатившегося солнца и фотографиями солдат, которые сражались за Биафру. Мой хозяин маршировал с этой группой, выкрикивал с ними лозунги, изо всех сил напрягая легкие. Он кричал вместе с ними: «Биафра должна подняться снова!», топал ногами по земляному полу, потом они начинали скандировать: «ДВСГБ! ДВСГБ!» Он сидел среди этих людей и слушал дилера и главу движения Ральфа Увазуруике. И здесь мой хозяин заговорил, он снова стал веселым, и многие отметили его широкую улыбку и охотный смех. Эти люди, не зная, где он был или откуда пришел, увидели первые признаки его исцеления.
В подтверждение своим обвинениям они приводят отрывок из письма матери адепта Ошо:
«Обращение к вам — единственная надежда спасти сына… под видом медитации применяют методы психического воздействия на волю человека… Я глубоко уверена, что мой сын, находясь теперь под воздействием психоэнергетических средств, способен вопреки своему желанию совершить действие, неподвластное рассудку и здравому смыслу».
Чукву, поскольку я находился в одном из моих хозяев во время Войны за независимость Биафры[15], то опасался, что заигрывание нынешнего с этой группой накличет на него беду. Я осенил его мыслью, что эти встречи могут закончиться насилием. Но голос в его голове ответил с уверенностью, что он не боится. Он и в самом деле долго встречался с этой группой, движимый только яростью, которую сам не мог определить. Потому что сам он не испытывал никакого особого недовольства. Он не знал ни одного человека, которого убили бы люди из Северной Нигерии. Хотя многие из темных слов этой группы казались ему правильными – например, он понимал, что ни один игбо никогда не был президентом Нигерии и, вероятно, никогда не будет, – ничто из этого не задевало его лично. Он ничего не знал об этой войне, кроме того что на ней сражался его отец, который рассказывал ему много историй об этом. И пока эти люди говорили, живые картинки войны в пересказе отца метались в грязи его воспоминаний, как раненые насекомые.
Но на встречи эти он приходил главным образом потому, что Элочукву был его единственным другом. Сосед, приложивший руку к смерти гусенка, закрыл для дружбы сердце моего хозяина, который после того происшествия воспарил над серым полем человечества и решил, что мир людей, на его вкус, слишком жесток. А потому он нашел себе утешение среди пернатых. Еще он приходил на эти встречи, потому что это давало ему какое-то занятие, кроме ухода за птицей и маленькой фермой, а еще он наделся, что, перемещаясь из одного места города в другое, подавая голос в защиту суверенного государства Биафра, он мог случайно столкнуться с женщиной, которую встретил на мосту. Акатака, именно эта последняя причина главенствовала в его голове, была основной, а потому, даже когда марши начали становиться все более опасными, он все равно в них участвовал. Но после месяца протестов, столкновений с полицией, беспорядков, насилия и моих настойчивых убеждений с помощью бесконечных осенений его правильными мыслями он отказался от участия, порвал с группой, как колесо, отвалившееся от несущейся машины и укатившееся в пропасть.
Что действительно «неподвластно рассудку и здравому смыслу», так это уверенность женщины в том, что власти, у которых она ищет защиты, функционируют в соответствии с вышеупомянутыми разумом и здравым смыслом… При этом интересно вспомнить, что сам Ошо никогда не называл себя ни учителем (гуру), ни проповедником. Он не изобретал никакой новой догмы — он создавал новое отношение к миру и к самому себе. Я читала и вспоминала:
Он вернулся к своей обычной жизни, стал вставать с рассветом под прекрасную, но обманчивую музыку курятника – симфонию петушиного пения, кудахтанья и щебета, все это часто сплавлялось в нечто такое, что его отец как-то раз назвал согласованным хором. Он собирал яйца, записывал даты появления новых цыплят в журнал учета, кормил птиц, смотрел, как они поклевывают травку во дворе, и держал рогатку наготове, чтобы защитить их, если понадобится, уделял особое внимание слабым. Раз в месяц он полный день работал, почти ни на что не отвлекаясь, сажал томаты на той части его земли, которая предназначалась для посадок. Он давно не занимался этой землей, и перемены, которые теперь увидел, потрясли его. Пропалывая землю, он обнаружил красных муравьев, которые не то что вторглись на его территорию, но полностью завладели ею. Они расположились глубоко в нерве земли, свили себе гнездышки в каждом комке. Они, казалось, кормились корнями старой мертвой маниоки, которая, вероятно, и перестала расти именно из-за их вторжения. Он вскипятил воду в чайнике и, полив ею землю, убил всех муравьев. После этого он собрал в кучу мертвых муравьев, унес их и посеял семена.
Потом он вернулся во двор и смыл семена томатов, оставшиеся у него под ногтями и чернившие его большие пальцы. Потом зачерпнул миску пшенки из силосного мешка, стоявшего в неиспользуемой комнате, и рассыпал зерна на коврике. Он раскрыл клетки, где клевало зернышки около десятка кур, которые стремглав понеслись к коврику с зерном. В курятниках было две больших клетки, в обеих – курицы с цыплятами, а в одной из них еще три крупных куры-бройлера в окружении своих яиц. Он прощупал всех птиц, чтобы убедиться, что они здоровы. Всего здесь было около сорока коричневых и с дюжину белых. Накормив их, он встал во дворе, наблюдая за ними, которая из них испражнится, чтобы палочкой разбередить помет и посмотреть, нет ли там глистов. Он проверял серый фекальный шарик, оставленный одним из бройлеров у колодца, когда услышал голос женщины, продававшей земляные орешки.
«Я оставляю все на волю существования. Мои слова живые. Это не учение, примите мой дар».
Кто-то принимает дар Ошо в свое сердце, кто-то от него отказывается. Абсолютная свобода выбора.
Эгбуну, должен сказать, что мой хозяин так реагировал на голос не каждой женщины, но голос этой показался ему странно знакомым. Он-то этого не знал, но я знал, что ее голос напомнил ему о матери. Он увидел перед собой пухленькую темнокожую женщину, по виду его ровесницу. Она потела на жарком солнце, и пот блестел на ее ногах. На голове она несла поднос с земляными орешками. Она принадлежала к тому классу бедных людей, который был создан новой цивилизацией. Во времена старых отцов в недостатке жили только ленивые, праздные, немощные да про́клятые, а теперь так жило большинство. Выйдите на улицы, зайдите в сердце любого рынка в Алаигбо[16], и вы увидите там гнущих спину людей, людей, чьи руки огрубели, словно камень, чьи одежды пропитались потом, людей, живущих в отвратительной нищете. Когда пришел Белый Человек, он принес много хорошего. Дети и отцы, увидев машину, кричали от удивления. Мосты? «Ах, как это замечательно!» – говорили они. «Разве это не одно из чудес света?» – говорили они по радио. Они не просто пренебрегали цивилизацией их благословенных отцов, они ее разрушили. Они ринулись в города – в Лагос, Порт-Харкорт, Энугу, Кано, – но там узнали, что хороших вещей на всех не хватает. «А где машины для нас?» – спрашивали они у ворот этих городов. «Они только у немногих!» – «А как насчет хорошей работы, такой работы, чтобы сидеть под кондиционером и носить длинные галстуки?» – «Так все это только для тех, кто много лет проучился в университете, но и тогда тебе приходится конкурировать со множеством других людей, имеющих ту же профессию». И тогда дети отцов, расстроенные, развернулись и пошли назад. Но куда? На руины того, что сами и разрушили. И потому они живут впроголодь, потому вы видите людей вроде этой женщины, которая выхаживает по городу из конца в конец, продавая орешки.
Однако вернемся к «культовым» документам.
Он окликнул ее, подозвал.
«В культе Раджниша (Ошо. — О. Г.) вместе с гуру работали профессионалы-психотерапевты… Через несколько дней „излечения“ люди теряют способность размышлять сами, они становятся людьми без собственной биографии… Теперь они готовы принять „новую доктрину“… В этом состоянии у человека практически отсутствует рассудительность, человек находится вне реальности».
Женщина повернулась в его сторону, подняла руку, чтобы не упал поднос с ее головы. Она показала на себя и сказала какие-то слова, которые он не расслышал.
– Я хочу купить орешков! – крикнул он ей.
Да, бесспорно, с точки зрения социума, человек находился вне «реальности»: вне навязанных социумом правил, вне социальных ролей, вне толпы. Он становился для социума неудобным и непонятным, а значит, неуправляемым. Он становился самим собой. Без навязанных идеологий, с новым опытом переживаний, с собственными придуманными правилами. Становился потоком переживаний. В самом себе. А какое может быть место социуму в самом себе? Нет там такого места. Чтобы быть собой, переживать себя как будду, напрочь не нужен никакой социум. Но социум хочет управлять. И впадает в бешенство, потому как ему невозможно управлять «потоком переживаний», немыслимо управлять буддой. И, как известно, все плохо и малопонятное люди привыкли «подвергать осуждению, бичеванию и развенчанию».
Женщина двинулась по грунтовой дорожке, на которой повсюду остались недавние следы покрышек его фургона и четырех покрышек машины его дядюшки. После прошедшего вчера дождя красная земля покрылась небольшими земляными шариками, которые цеплялись к покрышкам. И теперь в ясный день красноватая земля все еще издавала древний запах, и по ней повсюду ползали черви, прокладывая и оставляя за собой канавки. Ребенком мой хозяин после сильных дождей любил давить червей ногами, а иногда его друзья, в особенности похититель гусенка Эджике, собирали червяков в прозрачные полиэтиленовые пакеты и смотрели, как они корчатся в безвоздушном закрытом пространстве.
Она подошла к нему, на ней были шлепки с открытыми пальцами, пластиковые ремешки которых, как и ее ноги, были покрыты пылью. На груди у нее болтался маленький кошелек, подвешенный на шее на матерчатом шнурке. Она шла, ступая по грязи, а он тем временем отер руки о стену у двери. Он вошел в дом и торопливо оглядел комнату. Впервые заметил густые клочья паутины на потолке гостиной, что напомнило ему о том, сколько времени прошло после смерти отца, который поддерживал удивительную чистоту.
Однако давайте отвлечемся от обвинений Ошо в уголовно-наказуемых преступлениях и вспомним о самом Ошо. Достаточно обратиться к его книгам, чтобы обнаружить, насколько его возмущала наша милая человеческая привычка считать себя беспомощными. Особенно в мышлении. Он восставал против бездумного, слепого следования чужим идеям. Любым, в том числе и его собственным. Он никогда не требовал поклонения, потому что считал его зависимостью. Он настаивал только на одном; ищите свою правду, идите своим путем, будьте свободны от любых учений. Только вы знаете, что вам нужно. Больше никто: ни правительство, ни сам Господь Бог.
– Добрый день, сэр, – сказала женщина, чуть подогнув колени.
– Добрый день, сестра.
Ошо не призывал идти за ним, не говорил, будто он спаситель. Он считал подобную позицию абсолютной чушью. И люди его любили за то, что Ошо никого не превращал в толпу. Он помогал «вылупиться» из толпы. Рядом с ним каждый становился ответственнее, самостоятельнее. Обретал истинную свободу — внутреннюю. Становился собой. Обучаясь у Ошо, человек все больше ощущал свою индивидуальность, научался ценить ее, становился ею — настоящей индивидуальностью. Это было содружество, а не принудительная система обучения. Ошо просто делился опытом своих переживаний, и из этой глубины каждый мог получить свой глоток свободы. Как истинный мистик, он строил свои беседы, будто не учитель говорит с учениками, а словно происходит разговор бога — с богом: «Вы и есть будда». Он всегда «приветствовал бога» в своих учениках и называл это дружбой учителя с потенциальными учителями.
Женщина поставила поднос с орешками на землю, вытащила из кармана юбки носовой платок, напитанный влагой и в пятнах коричневой земли, протерла им лоб.
И поэтому нелепы выводы составителей аналитического вестника Государственной Думы РФ «О национальной угрозе России…», весьма прямолинейно понявших вызов, который «неосторожный» Ошо оформил в своем чересчур свободном «да, я — духовный террорист». Эти слова Ошо трактуются ими «с точки зрения возможного участия в организации антисоциальных акций, в том числе и террористических актов». Без комментариев…
– Сколько, сколько стоит…
– Земляные орешки?
Моему хозяину показалось, что в голосе женщины прозвучала слабая дрожь – такие иллюзии случаются у людей, которые под воздействием собственных пристрастий неверно толкуют поведение других. Я слышал ее, как и он, но никакой дрожи в ее голосе не уловил. Мне она показалась абсолютно собранной.
Очевидно, что человек, именующий себя «духовным террористом», не мог устроить никакие власти. Вся история жизни Ошо как социального субъекта — история его гонений. Какие социально обусловленные структуры может устроить человек, отрицающий директивное существование? Кто будет терпеть Мистика, повсеместно заявляющего о том, что политика — сущее безумие, а политики — шарлатаны и идиоты? Стоит ли удивляться, что до сих пор при упоминании имени Ошо любые власти буквально встают на дыбы? Оно и понятно: человек, живущий по собственным законам и собственным умом, политических чиновников по меньшей мере раздражает. Мистик, укоренившийся в вечности, на собственном опыте убедившийся в абсолютной свободе человека и передающий это знание другим, просто не в состоянии всерьез воспринимать за истину «объективную реальность, данную нам в ощущении», да к тому же закатанную в постановления и указы. А представить себе, что завтра политики и ортодоксы от религии усядутся под дерево бодхи, возможным не представляется. Так что пусть уж себе каждый идет своим путем…
– Да, земляные орешки, – сказал он, кивая.
А идеологический резонанс на присутствие Ошо спустя несколько лет после его смерти — это своеобразные цунами, докатившиеся до властей: «Выпей море, Ксанф»… Не случайно Ошо означает «океанический, растворенный в океане». Это даже не имя. «Ошо», по определению самого Мистика, — «безымянная реальность». Он говорил, что это хорошо, потому что каждое имя создает границы вокруг нас, делает нас маленькими. Ошо распорядился так, чтобы во всех его книгах (всего семьсот названий) его имя с Бхагвана Шри Раджниша было изменено на Ошо. Пройдет время, и люди забудут, что жил некто, кого звали Раджниш. Только Ошо и останется. И волны его имени доносят до нас голос Мастера:
Горечь хлынула к горлу, и он ощутил перечный вкус во рту. Его волнение происходило от того, что ее голос казался ему странно знакомым, а потому, хотя он и не мог определить, кого ему этот голос напоминает, его влекло к ней.
Женщина показала на маленькую, полную орешков консервную баночку из-под томатов и произнесла:
«Я дал вам алмазы. Теперь ступайте вовнутрь»…
– Пять найра[17] маленькая баночка, десять найра – большая.
Глава первая
– Мне за десять.
Мятежный дух, или «Новый ребенок»[1]
Женщина покачала головой:
Если бы мы спросили у самого Ошо: «Так кто же вы, Мистик?», то он ответил бы нам, что он — это просто он, не пророк и не мессия, не Христос, а самый обычный человек — такой же, как мы. С той лишь разницей, что мы еще спим. Однако эта разница не так уж велика, потому что он тоже когда-то спал… И поскольку скоро мы проснемся, то разницы между нами и вовсе почти никакой.
– Значит, ога[18], ты позвал меня сюда, чтобы купить земляных орешков всего на десять найра? Пожалуйста, я тебя прошу, добавь еще.
Она рассмеялась.
Мистик учится у Мистиков. У сущего. У себя самого. У своего безмолвия и одиночества. Именно поэтому Ошо никогда не был духовным в традиционном общепринятом смысле: он не ходил в храмы и церкви, не читал писания, не соблюдал обряды, не поклонялся Богу и не молился. Он считал, что покорное исполнение формальных, обусловленных действий не имеет ничего общего с духовностью и поиском истины. Ошо избрал собственный путь. Духовность означала для него решительно иное. Она подразумевала поиск ответа на вопрос «кто я?», а значит, абсолютную честность перед самим собой. Его духовность не допускала никакой зависимости. Она выражалась в отстаивании свободы — свободы внутри своего существа. Свободы от чужих взглядов и учений, свободы от идеологических и религиозных доктрин, от общественного мнения, от общепринятых правил, норм и ограничений — от толпы. Ему не было места в толпе, потому что в толпе невозможно свободно обрести себя и собственную истину. Истину можно обрести только в одиночестве, «на просторах своей пустоты» (Б. Г.).
Он снова почувствовал ту же горечь в горле. Впервые это чувство появилось у него во время траура. Он не знал, что это следствие некой болезни, связанной с несварением желудка, которое развивается у человека во времена скорби или крайней тревоги. Я сталкивался с этим много раз совсем недавно в теле моего прежнего хозяина Эджинкеоние Исигади, когда он сражался во время Гражданской войны почти сорок лет назад.
Ошо предложил нам самое простое понимание духовности — как естественного поиска самого себя. Он признавался, что никогда не позволял кому-то заниматься этим поиском за него: он всерьез полагал, что найти себя можем только мы сами.
– О\'кей, тогда дай мне две большие, – сказал он.
Этим поиском самого себя в себе Мистик и занимался с самого раннего детства. В этом смысле Ошо был необычный ребенок.
– Вот это дело, спасибо, ога.
Женщина нагнулась, чтобы наполнить большую банку, потом опорожнила ее в маленький бесцветный полиэтиленовый пакетик. Она опорожняла вторую банку в полиэтиленовый пакетик, когда он сказал:
«Я — Новый ребенок»
– Я хотел не только земляные орешки.
Раджниш появился на свет 11 декабря 1931 года в Индии, в штате Мадхья-Прадеш, в поселке Кучадва.
Она не сразу же посмотрела на него, а он вперился в нее глазами. Он позволил взгляду задержаться на ее лице, неухоженном, несшем на себе следы нищеты. Ее лицо покрывали слои грязи, словно складки дополнительной кожи, в некоторой мере изменяя его черты. Но он под этими слоями видел, что она поразительно красива. Когда она рассмеялась, ямочки на ее щеках стали глубже, а губки надулись. Над верхней губой у нее была родинка, но он особо не смотрел на родинку и на ее потрескавшиеся губы – она их непрерывно облизывала, чтобы придать им блеска. Взгляд его был устремлен ниже – на ее грудь: на тяжеловесные холмики, которые, казалось, расположились на немалом расстоянии друг от друга. Они были округлые и полные, они выпирали под ее одеждой, хотя он и видел признаки ограничителя – бретельки ее бюстгальтера – на обоих плечах.
Позже Ошо говорил, что невозможно объяснить, почему жизнь выбрала именно эту деревню, но что так и должно было быть — настолько благостной, священной была тамошняя красота. Ему довелось впоследствии объездить весь мир, но больше никогда не довелось встретить такой первозданной красоты…
– Ина ану ква игбо?[19] – сказал он, а когда она кивнула, перешел полностью на язык красноречивых отцов: – Я хочу, чтобы ты побыла со мной немного. Мне одиноко.
Ошо считал, что ему повезло: в отличие от нас с вами у него было детство… Тихая, маленькая деревушка: домишки у пруда и высокие деревья. Ни школы, ни почты, ни вокзала, ни даже обычной дороги. Отсутствие школы позволило будущему Мастеру избежать участи получать традиционное образование вплоть до девяти лет. К тому времени он будет уже абсолютно свободен от всевозможных штампов, правил, норм и навязанного извне взгляда на мир. Школой для него станет опыт собственных переживаний. Кому из нынешних детей выпадает такое крайне редкое, по мнению самого Ошо, счастье?
– Так тебе не нужны орешки?
Он отрицательно покачал головой:
– Нет, не только орешки. Я хочу еще поговорить с тобой.
Конечно, с точки зрения общепринятых норм он был решительно необразованным. Даже много позже, уже покинув деревню, он оставался свободным от привычного для всех обучения. Его интересовали не знания, а то, куда они могут привести. Сугубо интеллектуальное заимствованное знание, не подкрепленное опытом собственных открытий, он считал пустым и бессмысленным. Уже будучи признанным ученым, он говорил, что в определенном смысле до сих пор необразован, хотя теперь у него полно званий — и не просто званий, а ученых степеней. В свойственной Ошо манере он утверждал, что это по силам любому дураку и будто ученые звания ежегодно получает столько дураков, что все эти степени ничего не значат. Он был уверен, что, если знание не ведет нас к своей сущности, оно мертво. И в этом смысле седовласый академик может на деле оказаться сущим младенцем, не имеющим представления, кто он на самом деле, — и, стало быть, дураком. Потому как, по логике Ошо, нет никакой мудрости в том, чтобы копить массу ненужных сведений, если они не преображают человека, не приближают его к себе. К чему все познания, вся научная аргументация и терминология, если мы так и не узнали, кто мы есть на самом деле? И весь вопрос в том, к себе или от себя ведет нас наше знание…
Он помог ей распрямиться, а когда она поднялась, он сомкнул свои губы с ее. Агбатта-Алумалу, хотя он опасался, что она будет противиться, его порыв был настолько силен, что внутренний голос его разума был преодолен. Он отпрянул от нее и увидел, что она ошарашена и ничуть не сопротивляется. Он даже увидел блеск радости в ее глазах и прижался к ней сильнее и сказал:
Вернемся к истокам такого взгляда на мир.
– Я хочу, чтобы ты вошла со мной в дом.
Место, в котором родился Раджниш, было крохотным миром в себе: мать Раджниша выдали замуж в семь лет, его отцу было тогда не больше десяти, и он вообще не понимал, что происходит. Единственное, что ему запомнилось от свадьбы, было то, что он ехал на лошади, а все остальные шли рядом пешком. Жесткое подчинение традиции лишило его свободы, ему не довелось повзрослеть естественным образом, природный ход жизни и развития был насильственно разрушен: совсем еще ребенок, он оказался вынужденным выполнять «взрослую» роль, не будучи к ней готовым. Вряд ли «нового ребенка» могли воспитать такие родители. Личность, способную разрушить все стереотипы и условности, могли воспитать только такие же равноценные по силе личности.
– Иси ги ни?[20] – спросила она и засмеялась снова. – Ты странный человек.
Для «странный» она использовала слово, редко звучащее в языке старых отцов, на котором говорят в Умуахии, но он часто слышал его на большом рынке в Энугу.
В действительности того Ошо, которого узнает весь мир, воспитывали бабушка и дедушка по материнской линии. Одинокие старики, на закате жизни нуждающиеся в радости, они страстно желали, чтобы рядом с ними был ребенок. Именно они заменили Ошо родителей. Но быстро заметили, что им не стать для него «компанией». В несвойственной детям манере Ошо как-то по-особенному проживал одиночество. Любил, чтобы рядом вообще никого не было, предпочитал проводить долгие часы в спокойном сидении у реки или в самостоятельном исследовании окружающего мира.
– Ты из Энугу?
– Да! Как ты догадался?
По признанию самого Мистика, одиночество не было для него проклятием, и позже выяснилось, что это, наоборот, подарок судьбы. В одиночестве Ошо открыл много истинного наслаждения, радости довольствоваться собой и ни от кого не зависеть… Он рассказывал, что там, где гладь озера усыпали цветы лотоса, он мог часами сидеть на берегу, такой самодостаточный, словно в мире нет ничего, кроме лотосов, белых журавлей и тишины.
– Откуда в Энугу?
Мудрые старики быстро уяснили, что такому необычному наслаждению одиночеством мешать нельзя. Потревожить, разрушить эту тишину было бы невозможным кощунством. Они отнеслись к маленькому созерцателю с потрясающим уважением и чуткостью. Позже Мистик скажет, что они тоже полюбили его молчание.
– Оболо-Афор.
Он отрицательно покачал головой.
В этом не было ничего удивительного. Ошо учился у истинного безмолвия, которому свойственны особые вибрации. Глубина и покой. Такое безмолвие необыкновенно заразительно, особенно если это молчание ребенка. Когда ребенок молчит естественно, сам по себе, радуясь тишине просто так, как любому другому проявлению жизни, — его молчание благостно. В нем много жизненной силы, и такое молчание мы как раз и называем беспричинным счастьем, потоком чистой радости. Именно так молчал маленький Мистик, и именно это молчание поддерживали его бабушка с дедушкой.
Она быстро от него отвернулась, сложила руки.
– Ты и вправду странный, – сказала она. – Ты даже не знаешь, есть у меня бойфренд или нет.
При этом Ошо никак нельзя было назвать милым, послушным мальчиком. Озорничать, как он признавался, он начинал рано утром, еще до завтрака, и продолжал до глубокой ночи.
Но он ничего не сказал. Он поставил ее поднос на обеденный стол, на краю которого остался засохший птичий помет. Когда он обнял ее и прижал к себе, она прошептала:
Ни бабушка, ни дедушка никогда внука не наказывали. Более того, бабушку проделки Раджниша по-настоящему забавляли, и она сама была не прочь в них поучаствовать. Дедушка тоже взирал на проказы маленького Ошо с необычайной терпимостью. И хотя, как Мистик позже вспоминал, он мог вытворять такое, что не под силу и тысяче детей, во взгляде деда ни разу не обнаружилось даже мимолетной тени раздражения.
Старики никогда не навязывали внуку своего мнения и всячески способствовали тому, чтобы у него сложились самостоятельные, независимые взгляды на жизнь. Поэтому ко времени возвращения Ошо в родительский дом после смерти деда он успел впитать столько свободы, что разрушить ее уже было невозможно.
Бабушка говорила: «В нашем мире все такие цивилизованные, воспитанные — и что проку?.. Что это дает? В худшем случае его родители на нас обидятся. Ну и что? Пусть себе обижаются. Ничего страшного, а малыш к тому времени станет сильным, и они уже не смогут сбить его с толку».
– Так, значит, вот что тебе нужно на самом деле?
Он сказал – да, это, а она легонько ударила его по руке и рассмеялась, когда он расстегнул на ней блузочку.
С дедом Ошо повезло особо. Он никогда не осуждал внука и не считал возможным его к чему-либо принуждать. Именно поэтому дед никогда не водил Раджниша в свой храм. Всякий раз он говорил внуку: «Если хочешь прийти в храм, приходи один. Не следуй за мной». И время от времени Раджниш действительно наведывался в храм. Правда, исключительно со своей «хулигански»-тайной целью: чтобы по окончании службы украсть несколько пирамидок-подсвечников.
Чукву, я к тому времени уже много лет знал моего хозяина. Но в тот день я его не узнавал. Он вел себя как одержимый, он сам себя не узнавал. Где он – затворник, который редко чего просил у мира, – набрался мужества просить у женщины лечь с ним в постель? Где он – который почти не думал о женщинах, пока его дядюшка не сказал ему, что он должен обзавестись женщиной, – нашел в себе мужество раздеть женщину, которую только что увидел в первый раз? Я не знал. Я знал только, что он с этой нехарактерной для него бравадой снял с женщины платье.